/

Белое на черном: жизнь и смерть на арене Владимира Харконнена под палящими лучами вездесущего Черного Солнца. Несмолкаемый ни на минуту металлический лязг планеты-фабрики отдается в ушах мерно, словно набат; Фейд-Раута настолько привык к нему, что давно не замечает. Родился и вырос на Гиди Прайм, но никогда не назвал бы этот крематорий для душ своим домом, скорее, — утробой, ведь всё здесь напоминает о матери, а Фейд ненавидел эту шлюху, и ее кровь на вкус была слаще её молока. Красное на красном. И красного всегда не хватает, Фейду всегда хочется больше. Когда из открывшегося в барьере треугольной арены прохода пошатываясь выходит очередной ягненок на заклание — обколотый транками или доведенный до экстаза спайсом — в ушах Фейда так же мерно, в такт скандирующей толпе стучит кровь, лучший звук во вселенной. Фейд, с брезгливой улыбкой, отмечает, что все рабы похожи в своем уродстве. Рыхлые, загорелые, покрытые родимыми пятнами и случайными шрамами, волосами. Мерзость. Тело самого на-барона Фейда-Рауты Харконнена подобно статуе, гладкая алебастровая кожа мерцает на свету, словно призма лазгана, и напоминает выбеленную морской солью гальку, а резкий провал рта с ровными, острыми зубами будто усеян черным жемчугом. Убивать людей слишком просто, и себя Фейд давно не считает человеком. Убивать людей слишком просто — и оргазм с каждым вырезанным из слабого тельца желудком все слабее. Они не ровня ему. «Ты славно сражался», — Фейд говорит, вытирая кончик лезвия о грудь уже-мертвеца. Говорит лишь потому, что требуется это произнести — последняя попытка обмануть себя самого, заставить что-то почувствовать. Синие глаза стекленеют, из разверстой диафрагмы на сверкающий песок Колизея льется желчь. Желтое на белом. Вернувшись в свои покои, Фейд-Раута некоторое время сидит на кресле в углу неподвижно; холодный резкий блеск светошаров вычерчивает впадины на рельефном торсе, по мощной спине разбегаются геометрические узоры шрамов. Это часть ежедневного ритуала — медитация. Распаленный внутренним огнем разум нужно периодически успокаивать, иначе есть шанс оступиться в ту ментальную пропасть, где уже будет непонятно, кто свой, кто чужой, и где останется только неясная кровавая гекатомба, и он стоящий поверх груды искореженных тел. — Мастер очень устал... — вкрадчивый, услужливый голос где-то над ухом. Фейд поднимает глаза. Аэллопа. Гарпия-наложница. — Мастер так давно не баловал нас. — Девушка театрально вытягивает бледные губы с вытатуированной на них черной полосой, изображая обиду: — Мастер совсем нас не любит. — Не сейчас, Аэлла. — Фейд отмахивается. Девушка кланяется и делает шаг назад, садится на постель. Сестры гарпии сразу же обвивают старшую руками, словно змеи. Губы Аэллопы растягиваются в улыбке, обнажая темную бездну рта. Фейд-Раута следит за девушками, не мигая. От его тяжелого, властного взгляда, кажется, расплавились бы стальные балки императорского хайлайнера, но гарпии знают, что им позволено чуть больше, чем всем остальным рабам — в конце концов, они ведь любимые питомцы хозяина, разве не так? Глаза сестер почти такие же черные как и их рты, как рот самого Фейда — но если он в ежедневных ритуалах сам кует свое тело с усердием монаха (бреет голову, выщелачивает кожу, покрывает зубы специальным раствором, подобно тем далеким воинам из восточной страны на давно покинутой и забытой земле, — наращивает тугие мышцы), то внешность его питомиц — результат генной инженерии и инвазивной хирургии. Рабы-прислужники, стоящие в разных углах комнаты, стыдливо отводят глаза, понимая к чему все идет, пытаются слиться с бетонными стенами комнаты, стать частью каменного саркофага. — Хозяин... — из-под полы латексной юбки показывается бледная, будто вылепленная из парафина, ножка и упирается ступней в промежность молодого на-барона, — мы так соскучились... Доля секунды, мгновение, вспышка — никто из присутствующих не увидел, как кинжал Фейда подсек ногу девушки под колено, перерезав сухожилие: брызги черной крови на бледной голени; густые, маслянистые капли сбегают по икре и собираются в черные, словно деготь, струйки, стекают по тонкой ступне и льются на пол. Аэллопа смеется. — О-о, мастер так добр сегодня, — говорит она, складываясь пополам в пояснице, словно в ее теле нет ни единой кости, и наклоняется вперед, ее небольшие упругие груди пружинят о бедро. — Ммм, — стонет девушка, поддевая языком капельку крови, — сладко. Фейд позволяет себе на мгновение расслабиться и едва заметно улыбнуться: всё же эти суккубы знают, как ублажить хозяина. — Не больно? — бесцветно спрашивает он, поднося блестящее лезвие к своим губам. — Боль — лучшая ласка. Вы это знаете, мастер. Вкус синтетической крови пьянит. Фейд жестом показывает прислуге выйти: сегодня он хочет приватности. С нескрываемым облегчением на лицах около десятка лакеев покидают покои на-барона, автоматическая дверь закрывается за ними с гулким звуком, словно два огромных каменных жернова трутся друг о друга. Сорок минут медитации — всё впустую. Вид трех полураздетых гарпий распаляет легкие Фейда химическим огнем похоти. Секс для него — еще один способ почувствовать власть над живым. Секс, смерть и истязание. В идеале все вместе и сразу. Что еще остается молодому аристократу, если реальная власть осела в руках дяди и кровного братца? — Подойди, — в голосе Фейда-Рауты темная синева льда. Прихрамывая, Аэлла встает с кровати и делает шаг навстречу хозяину, сестры пожирают ее глазами. Завидуют. Кивком головы Фейд указывает на небольшой постамент-тумбу в углу комнаты. Аэллопа неспеша подходит, шлепая босыми ступнями по камню, и Фейд грубо разворачивает ее к себе спиной, одним движением срывает с нее юбку и рвет лавсановые полоски белья, прикрывающие белоснежную набухшую плоть. — Если будешь хорошей собакой, то я, быть может, позволю тебе сделать следующий надрез на хребте бога. Аэлла хочет что-то сказать, но Фейд выворачивает ее шею и забивает ее рот своим языком. По ляжке девушки бежит прозрачная струйка, Фейд-Раута раздвигает ее ноги пошире и врезается в нее, словно лезвие ножа. Сестры терпеливо ждут своей очереди — каплей белого на белом.