...

Маленькие снежинки, медленно опускающиеся с ласкового, но столь холодного неба, на землю, покрытую белым ковром недавно выпавшего снега, как будто зовут меня за собой. «Эй, человек» – шепчут они ласково, – «Пойдём с нами! Давай забудем про проблемы, будем танцевать и веселиться!» Легко им, маленьким озорницам… Никаких проблем, никаких печалей, ничего, чтобы помешало им кружиться в морозном зимнем воздухе и бесследно исчезать в темноте январского вечера. Весь путь снежинки – это непростая и непрямая дорога до земли; было бы глупо тратить этот краткий отрезок времени на грусть, печаль и другие негативные эмоции. Весьма поучительно. – Игорёк? Игорёк?! – кричит мне мама с того конца провода, чем возвращает меня в реальность. – Что? – спрашиваю я, освобождаясь от тяжелого груза весьма невесёлых мыслей и поправляю телефон, который ещё чуть-чуть и упал бы под сиденье. – Я аж испугалась за тебя, – тревожно отвечает мне мама. Она всегда волнуется по пустякам. – Какой-то странный треск был… Оглядывая тёмный хвойный лес, я говорю матери: – Знаешь, тут сеть не ловит абсолютно. – Просто я переживаю за тебя, понимаешь? – спрашивает меня встревоженная мать. Нельзя сказать, что она волнуется зря. Всё в моей жизни шло по наклонной, или, сказать по правде, не шло, а катилось. Катилось прямо в холодные объятия огромной тёмной пропасти. Скажем так, в подвластной мне юрисдикции, не буду, пожалуй, пояснять, нашли весьма и весьма серьёзные нарушения, вследствие которых я могу легко и просто попасть в места не столь отдалённые. Конечно, стать заключённым в 24 года – так себе перспектива. Конечно, многие скажут «Не повезло в одном, повезёт в другом». Ага, в любви, например. Но только в любви мне тоже почему-то не повезло. Моей первой, и единственной, девушке Ане мог позавидовать любой арабский принц – гарема такого размера не было даже у него. Красивая, невысокая девочка с голубыми, как небо, глазами, если опустить лирику, оказалась самой обыкновенной гулящей женщиной, главным достижением которой, по её собственным словам, было «количество любовников». В общем, жизнь у меня совсем не сахар. – Игорь, ты за рулём? – спрашивает мама, опять-таки встревоженным голосом. – Нет, – отвечаю я. Конечно же, это была ложь, и мать это заметила. – Игорь, ну я же просила! – кричит она так, что мне приходится отодвинуть телефон от уха. – Перезвони, как приедешь домой. – Хорошо мам. Я тебя люблю. Мать, судя по всему, опешила, но потом сказала: – Я тоже тебя люблю. Будь осторожен, пожалуйста. После этого она отключилась. И с чего бы это вдруг на меня накатили чувства? Нет, конечно, мать свою я люблю, но вот эти розовые сопли… Наверное, сказывается усталость. В последние дни я действительно сильно устаю. К несчастью, дома меня вряд ли ждёт тёплый чай и вкусный ужин. Живу я один, значит и готовить себе должен сам. Именно поэтому примерно 99,9% моего рациона составляют пельмени, макароны и прочая «холостяцкая» еда. Дорога, что не удивительно, совершенно пуста. По ней вообще редко ездят. Для меня это эдакий способ обогнуть пробку. Когда об этом «волшебном» способе узнают, я не знаю. Да и не хочу знать. Несмотря на все многочисленные ухабы, выбоины и другие препятствия, ехать по этой дороге – одно удовольствие. Я ехал, в принципе, довольно быстро. Моя машина проезжала между двумя величественными стенами тёмных елей, что во мраке казались огромными монстрами, вот-вот готовыми сожрать и мою машину, и меня вместе с ней. По радио играла заводная песенка. С нами солнце и луна, шум дождя и тишина… Под ногами мать-земля, ночью песни у огня… Через горы, через лес, мы бредём в Страну Чудес… Пьяный ветер в облаках, пыль дорог на сапогах… Я тихонько подпевал музыканту. Метель так и норовила ухудшить видимость, но дворники не давали ей этого сделать. От песни стало так тепло на душе… А я всё ехал и ехал, не замечая, как бежит время; ехал навстречу ласковой вьюге… Внезапно я увидел мелькающие огни вдалеке. Что же это? Посреди дороги стояла скорая помощь. А рядом с ней… Автомобиль. Если эту груду металла можно было назвать «автомобилем». Нет, конечно этот металлолом когда-то был полноценной машиной, но сейчас он выглядит так, будто бы на него рухнул Челябинский метеорит, причём не один раз. Рядом на обочине стояла фура. Тот самый «Челябинский метеорит», в пух и прах уничтоживший бедный маленький автомобильчик. Вокруг места аварии стояли кареты скорой помощи и несколько машин полиции, помигивая то синими, то красными огнями. Поблизости бродили несколько человек – некоторые в форме, некоторые без. Одним из таких людей без формы был человек возрастом примерно 40 лет, сидевший, прислонившись к колёсам фуры. Он, освещаемый красным светом мигалок, выглядел очень уставшим, помятым, казалось, что умер не водитель легковушки, а именно этот человек. Я догадался, что это был водитель фуры, лишившей жизни неудачливого водителя. Я аккуратно объехал аварию и поехал дальше в пункт назначения. А перед лицом всё ещё стоял небритый человек в красной кепке, сидевший, уткнувшись лицом в колени. Домой я вернулся в не совсем адекватном состоянии и сразу завалился спать. К чёрту всё. Слава Богу, завтра мне никуда не надо – завтра выходные, наконец отосплюсь по полной. Правда, рано заснуть не получится – голова раскалывалась так сильно, как будто меня переехал танк. А потом ещё раз. И ещё раз. И ещё раз. Эх раз, да ещё раз, да ещё много-много раз… Вспомнив когда-то самую любимую песню, я невольно улыбнулся. И затем, несмотря на головную боль, на удивление быстро, заснул. Зазвенел телефон. Я в состоянии полудрёма сбросил вызов, но, к сожалению, через несколько минут всё равно проснулся. Оказалось, был уже полдень. Я с трудом, будто тело весило по крайней мере несколько тонн, встал с постели и пошёл в ванную проводить обычные ежедневные водные процедуры, или говоря по-простому, умываться и чистить зубы. Из зеркала на меня смотрел молодой парень с растрёпанными тёмно-русыми волосами, яркими, но полными Вселенской печали голубыми глазами, и небольшим, в виде тоненькой полосочки, шрамом на подбородке. Он у меня ещё с детства – как-то бегал по квартире, и, по невнимательности, поскользнулся и ударился о батарею. Умывшись, я вспомнил одну прискорбную деталь, от которой хотелось расплакаться, – я забыл отчитаться маме. Теперь скандал уж точно обеспечен. Быстро нашёл мобильник и начал звонить матери. Она упорно не отвечала. Наверно опять отключила звук и не может включить. Но обычно она всё-таки добирается до телефона и перезванивает в течение получаса. Возможно, мать его потеряла. Она у меня прямо как Маша-растеряша. Правда зовут её Катей, а не Машей, но не суть. Достал откуда-то из шкафа бутылку вина и сел смотреть… Мультфильмы. Да, мультфильмы. Несмотря на то, что я – 24-летний кабан, я обожаю смотреть мультфильмы. Самые разные – Гриффины, Шрек, да даже отечественные «Три Богатыря» – под винцо всё подойдёт. Так и провёл я день. Ещё один бессмысленный, бесполезный, ничем не примечательный день. Ночь наступила так быстро, что я даже поесть не успел. Ни разу. Просто не хотелось. Так иногда бывает – ты чем-то отвлечён и ничего не замечаешь, но зато когда ты прекращаешь, то тут-то и ощущается в полной мере и голод, и жажда, и ещё что-нибудь такое неприятное. Но голода, я как ни странно, не ощущал. Лишь голова снова жутко болела. Никакие лекарства не помогали – ни таблетки, ни обезболивающие, ни старый «бабушкин» метод. И мама, и бабушка, когда у меня болела голова, прикладывали мне ко лбу тряпочку, смочённую холодной водой. Так, с этой тряпочкой на лбу, я и заснул. Всю ночь снился один и тот же сон. Я нахожусь в тёмной комнате, едва освещённой тусклым светом лампочки, висящей на потолке. Комната старая, обшарпанная, но зато прибранная. Я сижу за большим столом, сделанным из тёмного дерева, на нём стоит бутылка водки, осушенная почти наполовину. За окном весело играется всё та же шалунья-метель. Напротив меня сидит тот самый водитель фуры с тёмно-фиолетовыми синяками от бессонных ночей под глазами. Сидит, и ничегошеньки не говорит. Мы смотрим друг на друга, но упорно молчим. Из печальных карих глаз стекает скупая мужская слеза. Около него стоит рюмка, в ней налита та самая водка. Водитель тянется к этой рюмке, хватает и разом опустошает её. – Прости, браток, прости!.. – шепчет он жалостливо, а по лицу так и текут слёзы. Я совершенно не понимаю, о чём он говорит, и поэтому просто молчу и ничего не отвечаю. А он смотрит на меня виновато, так, что сердце моё разрывается на куски. Губы его слегка подрагивают, будто он хочет что-то сказать. А я молчу, а затем снова и снова проваливаюсь в этот сон, каждый раз начинающийся сначала. Снова и снова. И так всю ночь. Но всему приходит конец, и я наконец освобождаюсь от тяжёлых оков сна, и смотря в окно, недоумеваю – темнота. Сколько же времени? Я пытаюсь найти свой телефон, но всё бесполезно… Куда же он запропастился?! В комнате что-то не так… Не так, как всегда. Наконец я «обнаруживаю» мобильник на прикроватной тумбочке. «Так, а вот это уже странно» – думаю я, смотря на почему-то разбитый экран собственного телефона. Ни одного уведомления, да ещё и дату показывает на неделю вперёд. – «Просто прекрасно» – думаю я. Мама так и не позвонила, и это настораживало. Я, немного паникуя, надел свитер и вышел в пугающую темноту зимнего вечера. До дома ехать минут 40. Если пробок не будет… А их не будет, ведь я поеду по своему пути. Дорога до дома действительно заняла около сорока минут. Я вышел из машины и хлопнул дверью так, что, казалось, с елей осыпались белоснежные шапки. Я побежал к подъезду и стал обеспокоенно нажимать на звонок. Наконец, дверь открыли. Со звонка, наверно, третьего. В дверном проёме стояла мать. В виде её заплаканного бледного лица я спросил: – Мама, что случилось? Мне не ответили. Лишь маленькая слеза стекла по материнской щеке. – Катенька, кто там? – послышался откуда-то из дома бабушкин голос. В маминых глазах появился отблеск «неяркой» надежды. – Игорёк? – спросила она, смотря вроде бы на меня, но как будто через меня. Я кивнул, соглашаясь с её предположением, и прошёл вглубь квартиры. Там я увидел множество людей и большой, накрытый стол, на котором стояли блюда, салаты, сок и различная сервировка. «Как много знакомых» – подумал я, глядя на сидевших за столом, – «И по какому поводу?» Тетя Алёна; Зоя, соседка снизу; бабушка, Вадик – мой лучший друг, с которым мы уже почти год не виделись и… отец. Мой родной отец. Он-то что тут делает?! Мать всегда его недолюбливала, за то, что он бросил её, когда она была беременна мной. Если она решилась ему позвонить, то, скорее всего, повод действительно был серьёзным. За столом не хватало только одного человека – меня. Хотя… Кто это там, в углу? Молодой парень с растрёпанными тёмно-русыми волосами, яркими, но полными Вселенской печали голубыми глазами, и небольшим, в виде тоненькой полосочки, шрамом на подбородке. Улыбается, смотрит на меня с фоторамки. С чудесной, красивой фоторамки с чёрной ленточкой в углу. Я обомлел. – Садись, Катенька, – своим нежным старческим голосом говорит тётя Алёна, – садись, родная… Тишину прервал звонок в дверь. – Я открою, – вытирая слёзы говорит мать, встаёт из-за стола и направляется к двери. Через минуту слышатся её гневные крики. – Что ты припёрся, сволочь?! Что тебе здесь надо, скотина?! В комнату вваливается водитель. Тот самый водитель фуры, которого я так часто стал видеть во снах в последнее время. При тусклом свете лампочки видно, как по его морщинистому лицу ручьями текут слёзы. – Я не хотел, – говорит, или точнее сказать, кричит он, – Простите, пожалуйста. Мать бьёт его по лицу то ли платком, то ли какой-то тряпкой. А он плачет и повторяет одну и ту же фразу. – Я не хотел… Не хотел… Но мать его не слушает. Еле успевая вытирать слёзы, она настойчиво выгоняет его из дома. – Я не хотел… Простите, – сказал водитель настолько жалобным голосом, что моё сердце дрогнуло, пропустив удар, – Ваш сын каждую ночь ко мне приходит, просто смотрит на меня и ничего не говорит… Простите… А мать, захлёбываясь слезами, отвечает ему: – У Игорёши прощенья проси. После чего выталкивает бледного как снег водителя за дверь, несмотря на его мольбы о прощении, и с грохотом захлопывает дверь. – Ну и сволочь, – подмечает соседка. Я последний раз посмотрел на близких. Мой час пробил. Как я это узнал? Не знаю. Я вышел во двор. Холодный ветер обдувал щеки, но я не чувствовал мороза. Пушистый снег падал мне на голову, на мои растрёпанные волосы. Ха, мама бы поругала меня, если бы знала, что я вышел на улицу без шапки. Поодаль, весь в снегу, валялся водитель. Он судорожно дёргался, бил по сугробу кулаками, и плакал. И слёзы его застывали у него на глазах, а затем отваливались, освобождая место для новых. Он, бледнея с каждым разом, повторял одну и ту же фразу, устремляя синие от слёз глаза в вечернее зимнее небо: – Прости… Прости… Прости… Мне стало очень жаль старика. Я подошёл к нему, нагнулся и тихо, на ухо, прошептал ему: – Я тебя прощаю. Не знаю, услышал он или нет, но после этого он горько улыбнулся, прошептал: – Спасибо… И упал в снег лицо, и, судя по звукам, продолжил плакать. Я посмотрел прямо в зимнее небо. Метель всё не кончалась. Снег падал и падал на землю, на дорогу, на лес, на верхушки тёмных сосен. На месте моей машины стоял совершенно иной, не мой, автомобиль. Я улыбнулся. Как можно было этого не заметить ранее?.. Куда мне теперь идти? Никаких тоннелей, никаких ангелов, никаких демонов… Ничего того, о чём говорят люди на земле, здесь нет. Есть лишь боль и слёзы, осколки разбитых и неисполнившихся мечт, и неудержимая, но такая завораживающая метель… Она ласкает меня, манит за собой, зовёт меня прогуляться по вечерней темноте и почувствовать, как морозный ветер подгоняет меня по небу. С нами солнце и луна, шум дождя и тишина… Под ногами мать-земля, ночью песни у огня… Через горы, через лес, мы бредём в Страну Чудес… Пьяный ветер в облаках, пыль дорог на сапогах… И я пошёл прямо в объятия метели.