Часть 1

      Вечность — это не так плохо, если задуматься.       Чара повторяет это не меньше сотни раз — то вслух, то про себя, — словно мантру, действительно что-то значащую. Словно что-то, помогающее успокоиться. Словно это не очередная бессмысленная фантазия в таком же бессмысленном тëмном окружении. Словно это не еë собственные слова.       Чьи же тогда?       Ну, например, мамины.       Мама.       Мама — это Ториэль, такая белоснежно-мягкая, пушистая и тëплая. Конечно, у Чары была и другая мама, будто бы более родная, — но она осталась где-то там, на Поверхности, а это слишком далеко и призрачно, чтобы вспоминать. Поэтому Чара думает о Ториэль и ирисково-коричных пирогах, горячим сахаром растекающихся по языку.       Ой. Она что, правда слышит скрип сладкого на зубах?       Нет. Конечно же нет. Это просто очередное наваждение, выдуманное чем-то внутри неë, чтобы заставить сфокусироваться хоть на чëм-то и не сойти с ума. Здесь же совсем ничего нет, кроме бесконечной черноты. Пустота завораживает своим молчанием и странной ласковой смиренностью, но иногда Чаре становится так невыносимо тоскливо, что рядом нет никого, с кем можно было бы еë разделить.       «Неправда.»       «Никто мне не нужен.»       Слова размазываются по пространству, как подтаявший шоколад по щекам, и растворяются в тишине — бесследно, будто никто и никогда не пытался выплюнуть их в… никуда. Больно, но не неожиданно. Чара ведь всë ещë здесь одна. Еë некому выслушать, а собственные уши, кажется, не хотят больше воспринимать несуществующий голос. Да и разум тоже устал вести беседы сам с собой. В конце концов, его ведь тоже нет.       Ничего нет.       Чары нет.       Но где-то там, за гранью бесконечного чëрного марева, есть папа. Папа — король. Он тоже тëплый и пушистый, как мама, но шерсть его не такая белая и не такая мягкая, и от него не пахнет вкусной выпечкой. Его плечи вечно прячутся за фиолетовой мантией, под которой можно укрыться, как под одеялом, и притвориться, что это твой дом, твоя собственная маленькая комнатка, которая добродушно смеëтся и ласково басит каждый раз, когда ты возвращаешься.       Под мантией Азгора темно, хоть тронный зал и заполнен ярко-золотым светом.       В Пустоте тоже темно, но совсем не так уютно.       Конечно.       Здесь ведь даже не с кем посмеяться. И не к кому убежать, крича что-то невнятное и слизывая вымученные слëзы с губ, чтобы получить дополнительную порцию пушистых объятий и шоколадных конфет. Сквозь эту темноту не пробивается запах корицы и ирисок. А ещë, сюда не долетают тягучий голос Ториэль и слова еë любимой колыбельной…       Чара почти рычит, падая на колени и вцепляясь в лицо руками.       Вечность — это же совсем не плохо. Она говорила это без конца с тех пор, как попала сюда. Она почти в это поверила.       Почему тогда сейчас ей невыносимо хочется умереть снова, чтобы перестать чувствовать эту противную тяжесть там, где когда-то мерцала ДУША?       Очевидно.       Потому что здесь нет Азриеля. Нет, и никогда не будет. Точка. Не будет больше его росинок-слëз на белом мехе, которые можно стереть (аккуратно, чтобы не сделать больно), а потом от души дать монстру подзатыльник, чтобы не смел больше плакать.       Он всегда был плаксой…       И теперь Чара не лучше. Слëзы всë льются и льются, сколько бы она их ни размазывала дрожащими кулаками; соль лишь крепче въедается в кожу и раздражающе чешется, впивается в самое нутро маленькими скребущими коготками.       Сколько раз она уже плакала?       Чара не хочет считать. Она никогда не плакала в Подземелье. Не рядом с Азриелем. Просто не могла позволить себе такую вольность с ним, до неприличия наивным и добрым, ведь это сломало бы всë, что монстр о ней думал.       Только вот в Пустоте его нет, и думать приходится самой. А мысли кусаются. Щиплют щëки, разрывают на части сознание, беспощадно уничтожая всë, что от неë осталось. Что осталось от неë прежней.       Что она вообще такое?       Чара неуклюже падает на копчик, не чувствуя боли, и судорожно прячет лицо в подтянутых коленях. Она всхлипывает чаще, чем положено, но не слышит этого. Не может услышать. Ноги тоже начинают чесаться. Ткань любимых коричневых шорт — таких удобных — сползает, но всë равно мокнет. Чëрт бы побрал эту дурацкую смерть, эту дурацкую Пустоту! Надоело. Жутко надоело. Плечи трясутся, пальцы крепче вжимаются в локти. Это она.       Это всë ещë она, несмотря ни на что.       И это всë ещë еë вина.       Это ведь Чара убила их обоих. Убила всех, кто был ей дорог. Убила человеческую маму своим внезапным исчезновением. Убила Ториэль и Азгора их с Азриелем смертью. В конце концов, убила Азриеля, доверившего ей собственную хрупкую ДУШУ. Убила себя.       Хотя себя она никогда и не любила, если уж совсем честно. Так что, возможно, это не считается.       Да и, по правде сказать, никто из них не мëртв в полном смысле слова. Мама на Поверхности наверняка всë ещë плачет, глядя из окна на гору Эботт. Ториель всë ещë дарит нерастраченную любовь упавшим детям. Азгор всë ещë правит Подземельем. Даже Азриель всë ещë есть где-то там внизу, хоть уже и без прежней неловкой улыбки и счастливого румянца на пушистых щëчках.       А она застряла в Пустоте, которая почему-то привязалась крепче паутины Маффет и не даëт спокойно умереть и перестать наконец чувствовать.       Перестать скучать.       Перестать плакать.       Перестать ощущать себя брошенной и забытой, никому не нужной в этом уродливом подобии жизни.       Вечность — это почти неплохо. Пустота — это почти терпимо.       Чара давится слезами и душит в себе воспоминания, чтобы убить хотя бы частичку себя и перестать корчится и выть от безысходности, от собственной беспомощности и никчëмности.       И у неë практически получается. . . . . . . Вечность — это не так плохо, если задуматься. Пустота — это… Впрочем, про Пустоту лучше не думать вовсе.