Часть 1

Когда жизнь нелепа, аж хуже диковинных сказок, где слабый - на дне, сильный - всегда обрящет; там, где тонкий рубеж меж героем и монстром смазан, мир отзовётся сталью, грудь холодящей. Есть люди, спокойных кому развлечений мало. В чести у вельмож было раз в три декады скакать на охоту, искать победителя славы. /Бить безоружных лучше, чем против отряда/ Слух ходил, что в лесу охотятся два волколака. Этакой твари не место на белом свете! Говорили, ломают деревья ударом лапы, и что далеко жертв крики разносит ветер. Вот одни храбрецы логово то отыскали, тихо решили напасть на опасных монстров, но стало всем дурно от яростного оскала. Все побежали, разом товарищей бросив. Спастись все сумели /а жёны портки постирали/ - следом не гнались, загрызть не хотели звери; и даже пытались сбежать из жилища те твари /охотник - успел, серые - не успели, ведь вмиг не исчезнешь, если самка лежит с помётом; но человек скоро собралось поболе - железо кровавым покрыв и густым налётом, жизнь покидала тварей разжиженной болью/. Было страшно уйти, но страшнее ещё - остаться; нужно бежать, пока остаются силы. Только время не ждёт. И самца застрелили сразу: всем показалось, что будет он агрессивней. А самка от родов ещё отойти не успела: драться пыталась, но подводили лапы, и изранив её /что ещё на досуге делать?/, достали глаза, тварь кровью заставив плакать. Что ж, охота всегда была развлеченьем для зверя /ведь чем человек обычного зверя лучше?/. Щенят поделили /живых/ поровну на трофеи, но выжить вот так - не самый счастливый случай. Один муж заказал, чтоб чучело сделал мастер; кто держал на цепи, чтоб подрастить на шкуру; кому захотелось попробовать волчье мясо; кто-то, напившись, просто зарезал сдуру. И каждая смерть отдавалась под шерстью болью: глаз можно  лишить - сердце же не обманешь. Она продвигалась, чуть жива, на одной лишь воле, необъяснимо с каждой верстой меняясь. Слепая волчица бежала навстречу буре и слушала, где играют победно трубы. Ей тесно вдруг стало в привычной доселе шкуре, выросли когти и заострились зубы. Она поняла вдруг, что может стать человечьей самкой и безоружных так же по одному загрызть. В этом дрянном посёлке, что больше похож на свалку, против каждого можно его обернуть корысть. Скрываясь, украла еду и немного меди, одежды простой, чистой зато и целой, и за пару недель научилась держаться как леди: мягко ступала, птицы прекрасней пела. И в один из тех дней, когда по округе бродила, ей нос указал мерзкий знакомый запах. Похоть природа в живых существах породила и подтолкнула мужчин оказаться в лапах жестокого зверя и самой прекрасной из женщин, мрачную шутку с ними сыграла жажда. /И вдруг оказалось виденье старухи вещим - трое из них в тот день не дожили до завтра/. А тварь только крепла и в свете луны исцелялась, их ела глаза, чтобы прозреть скорее. Тот способ работал, но, увы, погрешался малость: глаза исцелились, но сердце терзала потеря. Однако на этом не прекратились смерти: ей было мало трёх унесённых жизней. Над грешным посёлком правит тризны кровавый месяц, чтоб их мир позабыл отныне и присно. И она остальным всем являлась прекрасной девой, манила с собой, Рай на земле обещала, но были такие, кто оказался несмелым, пытался сбежать, узнав про смертей начало, вот только от зверя все были бессильны засовы: в сны приходила жутким ночным кошмаром, и не помогали кресты и над дверью подковы Только женщине было и этого мало. Она убивала их семьи, забыв про жалость, лишь пожалев, что это они не видят. /В глазах цвета боли уж ничего не осталось; уст вкуса крови уж ничего не насытит/ И бессмертна, как тень, она исчезает утром; жертв новых ищет, чтоб стихло в груди ненастье. Говорят, что она, облекаясь в стальную шкуру, несёт свою месть, словно кутёнка, в пасти.