Часть 1

      Вообще-то, история Ненужного Человека началась чуть раньше: в середине февраля, когда его, плачущего, с алой розой в трясущейся руке, грубо задержали и отвезли в участок, а он не знал, как ему быть, как реагировать — он мог только сидеть смирно, роняя прозрачные слезы, выдавливая из себя ненасытную, бесконечную скорбь. Первой строкой той истории, несомненно, стало бы описание того, как он вскочил с заднего кресла и закричал, закричал невесть от чего, и так отчаянно, так болезненно, словно его проткнули копьем в сердце.       Но история Ненужного Человека началась на похоронах и продолжилась спустя чуть меньше месяца, когда он с ужасом наблюдал за заревом пожара и монструозным, чудовищным облаком черного дыма, будто пожравшим ночное небо. Это были всего лишь новости. Новости, каких полно с фронта и пограничья. Какие естественны, как дыхание, для людей, заставших подобные события. И, наверное, это тот ужасный, неправильный случай, столь неприродно отвратительный, что это буквально кажется невозможным, это тот случай, который, увы, одинаковым ужасом отразится в разных сердцах — и российском, и американском, и чеченском, и сирийском, и украинском, и британском, и во многих других сердцах. В тот вечер он не спал: Ненужный Человек либо вглядывался в телефонный экран, либо в зеркальную плоскость телевизора, либо в мамино застывшее лицо. И в ту ночь он не спал, обзванивая всех, кого знал и о ком забыл, а потом снова искал информацию, будто сумасшедший, помешанный… будто запах раскалённого свинца и рёв огня заменили ему сознание.       Когда он все же уснул, ему снились черная весна, посыпанная черным углем, черные фраки, черные гробы и черные звезды, сливающиеся с небосводом. Ему снился он сам, грязный, нечесаный, в рваной одежде. И он стоял посреди разрушенного взрывом здания, и с ним по каким-то совершенно неведомым причинам стоял маленький йоркширский терьер, умерший ещё прошлым летом. То был его Боцман. Его братишка. А по другую сторону: русоволосый мужчина, смотрящий яркими глазами в неприглядное будущее так, будто что-то знал. И он сказал: «Такой кошмар не снился даже твоим выдуманным героям, верно?». Ненужный Человек проснулся от его голоса, знакомого настолько, насколько был знаком голос близкого человека, хотя он был уверен — мертвый мужчина знать не знал о его существовании.       И весь следующий день Ненужный Человек писал.       «Спой мне о боли, — думал он, склонившись над листом. — Спой мне о счастье. О любви после смерти. О тьме после света…».       Он все время стоял посреди разрушенного здания. В его ушах все ещё звучали резкие, как хлопки, рвущие самые тонкие нервы, выстрелы: это подонки, пришедшие в огромный комплекс, целенаправленно отстреливали людей, как зверей на охоте.       «Из московского дыма, из криков людей никто целым и сильным не вернётся теперь…». Ничего не писалось. Ничего не выходило. Только пустой треп да неописуемое, тяжкое ощущение внутри, словно Ненужному Человеку протаранили грудь. Он видел это, он словно был внутри горящего здания и видел тех людей. И он представлял, как представлял Булгаков Воланда, расправляющегося с его обидчиками, как он, будучи одним из отважных работников, спасает тех, кто в реальности погиб, вместе с теми маленькими героями выводит людей из здания и подставляется под пули, лишь не дать им погибнуть. Он представлял, как берет осколок стекла и бьет им в глаз одного из террористов, не думая, есть ли у него семья, что его привело сюда с оружием — он кричит и бьет, и кровь хлещет на руки и лицо.       Собственные мысли пугали: Ненужный Человек отшатнулся от того себя, жестокого, кровожадного, мерзкого. Мерзкого, как тот террорист, убивший обнимавшиеся перед смертью семьи, безжалостно и с наслаждением сжигающий воздух новой серией выстрелов. Мерзкого, как тот мент, отрезавший террористу ухо и заставившего его съесть. Ненужный Человек боялся себя. Боялся неведомой страшной твари, притаившейся в нём самом — вовсе не лучше всех тех выродков, ведь он христианин, а Христианство говорит, что нет ока за око — есть высшая справедливость, а высшая справедливость — бороться со Злом, не становясь Злом для борьбы с ним. Ненужный Человек задрожал, отвернулся от собственного отражения. Отражение смотрело на него неодобрительно, с ухмылочкой, говорящей о том же знании, какое было у человека из сна.       Вперёд проползите!       Да тут нельзя вперёд!       Он сжал зубы. Закрыл уши. В какой-то момент тяжесть на сердце напомнила несинхронные удары кувалды по груди, и при мысли о кувалде он нервно рассмеялся — наверное, Ненужный Человек был одним из немногих, кто ещё помнил как неадекватный троллеобразный хер летел на танке к Москве с намерением устроить бунт.       Но все это так глупо… Все это так не важно…       Как животным себя чувствуешь загнанным, в жизни никому такого не пожелаю. Очень соболезную тем, кто выбраться не смог.       Трупов очень много…       А потом Ненужный Человек громко истерически рассмеялся, и смеялся он долго, и слезы ручьем, как кровь с лица убитых, текли по его лицу, и он думал лишь одно: «Господи, помилуй нас, помилуй, твою мать!».       Будто сумасшедший. Ещё один сумасшедший, скорбящий, разозленный — и опустошенный.