Глава VIII. Жнец предопределения

      Ещё перед рассветом два дня спустя, в начало Рамадана, Ибрагим увидел, как в горшке, куда он вылил содержимое красной склянки, завял цветок. Худшие опасения сбылись. Повернув голову к своей постели, где этим утром мирно сопела под его боком Хатидже, он плотно сжал губы и с горькой миной наморщил лоб. Столько травм, выпавших на её долю, всё же не прошли бесследно: его супруга лишилась рассудка. Ей нужна была помощь. Он знал лучше всех, как в такие дни она была опасна — в первую очередь, для самой себя. Хатидже уже пыталась покончить с собой неоднократно, и важно было сохранять хоть какую-то иллюзию безопасности для неё.       Но она пыталась отравить его. Что мог сказать ей её воспалённый рассудок? Что заросший, нестабильный Ибрагим — это самозванец, а Николас — истинный Визирь-и-Азам, идеально подходящий на роль штурмана её великого государства и отца её детей? Теперь Николас был оригиналом, а Ибрагим — самозванцем, фальшивкой? Если это было вызвано её душевной болезнью, Ибрагим готов был это простить. Но менее горько ему от этого не было. Где-то в грудной клетке даже роилось что-то похожее на гнусное раздражение. Как она могла вообще сравнивать его с этим немытым отщепенцем с ужасным акцентом? Даже если этот отщепенец был его братом?       Визирь умылся в тазу и, стерев капли с лица, швырнул полотенце на стол. Оставшись в одних штанах, он размял спину и плечи и подошёл к окну. Ибрагим поднял руку, чтобы опереться на раму, и попытался сосредоточиться на том, что предстояло сделать.       Светобоязнь продолжала докучать ему даже в такое раннее время, когда солнечных лучей толком не было. Боли от чистого лекарства, которое передавала ему Хюррем в синей склянке, проходили, но не до конца. Всё-таки действие ослабело с течением времени, и теперь Ибрагим чувствовал, что хотел полного избавления от боли. Как тогда, когда эта рыжая ведьма вошла в его покои и принесла с собой такие чувства, которые он не испытывал, должно быть, никогда в своей жизни. Самым сладким был резкий переход от отчаяния и сумасшедшей боли до верха блаженства и полного расслабления. Его нутро тогда наполнилось таким восторгом, что мысли об этом, вопреки его желаниям, не отпускали отныне практически ни на миг.       Поначалу он думал, что это похоже на одержимость утопающего — обычное последствие неволи и нескончаемой боли, но когда её образ начал всё чаще посещать его мысли и сопровождаться потягивающим ощущением в животе, Ибрагима начало трясти. Сперва от отвращения к себе, затем внутренний голос начал искать ему оправдание, пока в конце концов он не посчитал это единственным логичным решением своей "проблемы".       Она заключила сделку с Мефистофелем тогда же, когда и он. Из-за неё всё пошло наперекосяк, из-за неё он не может читать её мысли, из-за неё он уже неизвестное количество раз переживает одно и то же — и его голова из-за неё не выдерживает всего этого. Так почему он должен злиться на себя, если причиной всему была она?       Он просто хотел избежать боли. Это было самое естественное желание человека, подвергающегося постоянному давлению и заключению в неволе. Кто бы мог его осудить? Аллах? Государь? Супруга? От первого он отвернулся, второй отдыхал в объятиях земли, а третья — лишилась той себя, что раньше бы разрушила его жизнь за такое предательство.       Ибрагим на секунду даже задумался. Почему его совершенно не терзала совесть? Из жизненной необходимости или нет, но он должен был чувствовать себя паршиво. Продолжать оправдываться, но не с такой же лёгкостью.       Неужели Хюррем своим заточением выжгла в нём всё человеческое? Превратила в зверя, ведомого лишь инстинктами? Или это началось ещё тогда, когда Ибрагим захотел себе дар от хитрого беса, о котором ходили религиозные легенды?       И ещё Ибрагим был чрезмерно собой доволен. Его план, как добиться своего, был безупречен. Глупый Сюмбюль-ага. Его мысли были такие громкие, что, когда он проходил мимо покоев заключённого паши со свёртком для Николаса, Ибрагиму не составляло труда их почувствовать. Остальное было делом хитрости и смекалки.       Нико ведь клялся брату, что действовал на его стороне, и подыгрывал Хюррем, чтобы втереться к ней в доверие. А потому использовать её план против неё было практически гениально, учитывая, что она доверяла Нико безоговорочно. Они предупредили Абдулла Пашу о ловушке Хюррем Султан, и теперь во время этой встречи должно было случиться то, что навсегда втоптало бы в грязь её имя. Хюррем бы пленили, Селим бы наверняка в отчаянии совершил какую-нибудь ошибку, и он бы превратил её в свою марионетку.       Для этого, напротив, нельзя позволить шехзаде — вернее, султану — Селиму погибнуть. В этом отношении Ибрагим был весьма прагматичен. Какой был смысл убивать одного отпрыска Хюррем, чтобы на трон сел другой, второй в очереди? Здесь дело предстояло решить мягко, тонким скальпелем, а не проливать море крови молотом и топором.       Отчаявшиеся матери были всегда так уязвимы, что ему было практически жалко обманывать её. Но при мысли о том, какую власть он получит над ней, как она будет сопротивляться, как он сможет захватить всю её жизнь в свои руки, подогревало его интерес и азарт.       А потом он бы занялся душевным здоровьем Хатидже. Отправил бы её куда-нибудь в Бурсу или Анталью, следом отправив Гюльфем с детьми. Там, в тишине и спокойствии, она бы быстро восстановила свою связь с реальностью.       А впрочем... Он уже отправлял её к Гиреям, и она без малейшего труда вернулась обратно. Хатидже была не в себе, но отчего-то хитра и осторожна в крайней степени. Ему не составляло труда понять, что она — зачем-то — взвешивала каждое слово, которое произносила в его присутствии... И при этом как будто чего-то от него ждала. Но чего?       В голове противно запульсировало, и Ибрагим не на шутку испугался, что боль снова вернулась. Он схватился за стол и простонал какое-то проклятие сквозь зубы, как в двери ворвалась дюжина палачей в чёрных одеяниях. Их лица, кроме глаз, были закрыты плотной тканью. Во взглядах стоял могильный холод, какой сопровождал всех бездушных убийц. Их мысли тут же ворвались в голову Ибрагима бушующей волной, и он зажмурился, чтобы отогнать их от себя. В тот же миг его схватили за руки, за ноги, набросили мешок на голову и поволокли прочь из покоев.       Сопротивление и крики были, разумеется, бесполезны. Внутри Ибрагима заорала тревога: таких палачей он посылал только к тем, кому грозила смерть от удушья шёлковым шнурком. Он ожидал увидеть их ещё несколько месяцев назад в своём убежище, но увидел только лицо Хюррем Султан, которая взяла его жизнь в свои руки.       Однажды так поступил и покойный Повелитель, чтобы дать ему почувствовать себя на волоске от смерти.       И сейчас его снова приволокли тайным проходом в гарем и насильно впихнули в покои Валиде, чтобы насильно усадить на стул и привязать конечности к ножкам и подлокотникам. Стул был широкий, крепкий, из лучшего дуба, а у него было немного сил для сопротивления. Он был словно животным на привязи, и это чувство было удушающе отвратительным. Который раз с ним уже так обращались?       Когда мешок с его головы резко сняли, и в глаза его ворвался свет, он зажмурился, почувствовав приступ резкой боли, от которой его затошнило. Он услышал мягкие шаги за собой и застыл, почувствовав, как две ладони, покрытые чем-то прохладным и густым, коснулись его лица. В нос ударил запах пены из крахмала с запахом ароматических масел.       — Что за чёрт? Что происходит? Хюррем! — зашипел он яростно, предприняв новую отчаянную попытку вырваться, но тотчас застыл, когда почувствовал мягкое прикосновение лезвия для бритья к своей глотке.       — Паша, — прошептали ему на ухо приветствие. — Доброе утро.       По коже прошлись мурашки от головы до кончиков пальцев на ногах. Что он делал вне своей тюрьмы, в её покоях да ещё и в таком положении? Что эта женщина снова задумала?       Она принялась одной рукой наносить крахмальную кашицу, которая тихо шипела на его бороде, по коже сверху вниз.       — Что ты делаешь? — Он попытался взять себя в руки и звучать холодно. — Ты совершенно лишилась рассудка?       — Почему ты так взволнован, Ибрагим? — невинно спросила Хюррем, продолжая наносить смягчающую пену на кожу. — Я всего лишь решила отблагодарить тебя. В конце концов… ты принял самое верное решение. Я благодарна тебе.       Он поневоле сглотнул, и кадык шевельнулся под её лезвием. Хюррем кивнула, и одна из служанок пододвинула высокое овальное зеркало ближе к ним так, чтобы Ибрагим взглянул на себя. В его комнате зеркал не было, чтобы он не вздумал превратить осколки в оружие, поэтому ему выпал шанс взглянуть на себя впервые за долгое время.       В желудке противно скрутило. Он выглядел отвратительно — как в те времена, когда был сокольничим, фактически немного выше сына греческого рыбака. С отросшей и неопрятной бородой, вьющимися во все стороны волосами, впалыми чёрными глазами и потрескавшимися губами. А она нависала над ним за спиной во всём блеске своей изумительной красоты. Величественная Валиде-регент в роскошном изумрудном платье, которое он видел, когда она потешалась над ним, став управительницей гарема вместо Махидевран. С красиво уложенными рыжими локонами, свисавшими на подчёркнутые тенью комнаты ключицы и шею. В глаза ему бросилось колье, которое он ни разу не видел. Блики от него резали ему глаза. Он никогда не видел такого странного серебра.       — Я думал, ты уже отправилась на встречу с Абдулла Пашой, — прохрипел он осипшим голосом.       Хюррем улыбнулась и вернула своё внимание бритью. Лезвие очень осторожно срезало отросшую бороду там, где это уже выглядело неэстетично, и она вытерла остатки пены о полотенце. Затем поднялась к коже на щеках, где выступали отросшие одинокие волоски и, скрупулёзно выверяя каждое движение, проходилась лезвием то тут, то там.       Конечно, он понял, что она хотела ему этим сказать. Это была очередная демонстрация силы и власти над ним. Её действия были так в его духе, что у Ибрагима поневоле кровь стыла в жилах.       — Я восхищён, госпожа, — признался он, приложив все силы, чтобы его голос звучал убедительно. Он припустил веки и попробовал сдвинуть голову так, чтобы взглянуть ей в глаза. — Ты первая женщина, которой я восхищаюсь.       — Если такой бессердечный мерзавец, как ты, восхищается мной, я в смятении, воспринимать ли это как комплимент или как оскорбление. И тем не менее… Я решила удовлетворить твою просьбу, паша.       — Какую из них? — спросил он, чуть подняв уголок губ. — Неужели ту, мысль о которой заставляет тебя дрожать?       — Я возьму тебя с собой в мечеть, — ответила она и вздохнула, посмотрев на выражение облегчения в его глазах. — А потом на встречу с Абдулла Пашой в город.       Лицо его побледнело быстрее, чем он успел взять себя в руки.       — Что? Почему ты…       Лезвие вдруг надсекло ему кожу и вжалось в место под кадыком, и она схватила его за волосы на затылке. Губы Хюррем плотно сжались, в глазах не было ни капли завлекающего лукавства или страсти.       — Я хочу посмотреть, не окружит ли тебя пламя, когда ты войдёшь в обитель Аллаха. Но чтобы предстать перед Ним, ты должен выглядеть достойно. — Она срезала ещё лишних волосков на шее визиря. — Ты отправишься туда со мной вместо Нико. Мне пришлось попросить его остаться с моим сыном, охранять его ценой своей жизни. Почему же ты так побледнел, паша? Или ты испугался?       Колье султанши неприятно билось о его лоб, раздражая всё сильнее. Он нахмурился и процедил сквозь зубы:       — Если я отправлюсь туда, мысли всех этих людей сведут меня с ума.       — Разве можно свести с ума того, кто этого ума давно лишён? — лукаво спросила Хюррем, изогнув губы в усмешке. — Уверена, тебе ничего не грозит, паша. Даже Всевышний не увидит твоего лица, чтобы покарать тебя, ведь душа твоя стёрта перед Его взором.       Тонкий палец убрал лишнюю пену с лица Ибрагима, проведя ниже, к ключице, и затем вытер её о полотенце. У него сбилось дыхание, в висках запульсировала боль. Он прекрасно понимал, что Абдулла попытается сделать, когда увидит Хюррем Султан. Он подумает, что она пришла с Николасом, и попытается навредить обоим.       Хюррем прикоснулась к своему ожерелью, любовно погладив его пальцами. Отпустив его затылок, она взмахнула рукой, давая знак одной из своих наложниц что-то подать. В отражении зеркала Ибрагим увидел, как джарийе вложила в ладонь своей госпожи письмо, которое Хюррем без труда раскрыла и вздохнула.       — Мне никогда не доводилось читать строки из писем, которые ты давным-давно присылал нашей Хатидже Султан… Теперь меня снедает любопытство: похожи ли вы с братом в выражении своих чувств?       Она поднесла к его глазам письмо Николаса, позволив жадно впиться в строки и осознать их в полной мере.       В груди и животе начало противно жечь. Челюсти Ибрагима свело мерзкой судорогой ревности, отчего ему показалось, что зубы покрошились от того, с какой силой он их сжал. Николас подарил ей колье. Написал любовное письмо. Он предал его, возжелав эту женщину, но хуже того — он обманывал его всё это время. Все его дешёвые слова не шли ни в какое сравнение с действиями, которые он предпринимал в отношении этой женщины. Он вчитывался в эти нелепые фразы — и его настигало всё ярче осознание того, что Нико откровенно копировал стиль своего брата. Он пытался походить на него внешне, чтобы забрать его жену, его врага, занять его место и быть Визирь-и-Азамом. Он считал, что ему это причитается больше.       Хитрый завистливый шайтанов сын.       Хюррем тем временем отдала письмо наложнице и убрала в сторону лезвие. Взяв в руки полотенце, она стёрла остатки белой кашеобразной пены. Он плотно сжал губы, чувствуя, как внутри всё разрывает от противоречий. Если брат ему солгал, то он совершенно не понимал, что у него на уме, что было правдой? Может, и вся история с Абдуллой была фикцией? Может, эта ведьма уже всё знала и проверяла его?       В голове свербело всё сильнее, перед глазами вновь начало всё плыть. Он снова почувствовал, будто всё это уже было. Он помнил эти свечи, этот её силуэт, даже лезвие у своей глотки помнил… Или же это была игра его воображения.       Ибрагим сглотнул слюну и зажмурился, издав тихий болезненный стон.       — Помоги мне, — выдавил он из себя, подняв на неё взгляд.       Хюррем оценивающим взглядом окинула его тяжело вздымающуюся, покрытую испариной грудь. Затем посмотрела в его красные, воспалённые глаза, на связанные руки и ноги, на лезвие в тарелке рядом и покачала головой. В этом жесте было даже немного досады.       — Наконец ты там, где и должен быть. У моих ног. — Она посмотрела сверху вниз на него и свела руки на груди. Поняв этот жест без слов, он тяжело вздохнул. — И всё же… это не доставляет мне никакого удовольствия. Что не скажешь о тебе.       — О чём ты? — тихо процедил он сквозь зубы, не открывая век.       — Когда я стояла перед тобой на коленях и умоляла о помощи, ты насмехался надо мной.       — В моих глазах ты была жалкой, зарвавшейся рабыней, которой нужно было показать её место. Я потешался над тем, как гордо ты взлетела и как громко упала.       — А сейчас? — Хюррем подняла брови и, осторожно взяв клинковую бритву, с характерным звуком провела ей по тарелке, а затем по груди визиря. Давая понять, что если тот солжёт ей — она не станет мешкать.       Он умел читать между строк и поспешно облизнул губы. Дыхание всё ещё было тяжёлым и сбивчивым. Смотреть на изумрудное колье было отвратительно. Он сжал руки в кулаки, сдерживая желание содрать эту цепочку с её шеи. А потом задушить этим колье своего собственного брата за эту дерзость, за этот обман. За всё, что он украл у него.       Но из его уст не могло вырваться ни слова. Он не мог ничего признать вслух. Да и признавать было нечего — кроме полностью провалившегося плана. Она видела это в его глазах, как и всегда, у него не было сомнений на этот счёт. Хюррем наклонилась к нему ближе, стерев пальцами капельки его крови на шее и чуть сжала хватку, усиливая его болевые ощущения. Запах крови смешался с запахом её тела, волос, и ему стало дурно от головокружения.       — Больно? — спросила она негромко, и он ответил ей нервным кивком и неразборчивым, едва слышным «да».       В ответ Хюррем коснулась его сухих губ своими, и он протяжно застонал от того, как боль мгновенно начала отпускать. Совершенно необъяснимо и настолько резко, что больше не оставалось шанса искать причину его облегчения где-то в другом месте. Его мышцы налились кровью, и внутри смешались желания разорвать сперва путы, затем ожерелье на её шее, а в конце и её саму.       Она тотчас отстранилась, и он издал странный полувздох, полувсхлип, будто умоляя её не прекращать. Инстинкты кричали ему, что боль вот-вот вернётся. В конце концов, она была податлива, она делала то, на что никогда бы не решилась в здравом уме. Она была так же сломлена, как и он, этими бесконечными жизнями. Сейчас он видел в них обоих жертв, и эта мысль запульсировала у него в груди и где-то ниже, требуя скорейшего выхода. Это было ещё одним оправданием всего, что он чувствовал.       Ибрагим понял, что это была игра с нулевой суммой. Победа одного означала проигрыш другого. Никаких компромиссов. Ни он, ни она бы этого никогда не позволили. Это была настоящая трагедия. Сделка с Мефистофелем оказалась насмешкой, обманом.       — Хюррем… — Он был готов — на долю секунды — начать умолять её.       Но слова снова умерли в глотке, потому что заговорила она.       — Паргалы Ибрагим… Ты лжец. Твоя ложь привела тебя к этому падению… Она же и убьёт тебя. — Её шёпот заставил его распахнуть веки. Отойдя от визиря на пару шагов, она мягко кивнула в сторону диванов, заставив Ибрагима проследить за её взглядом.       Он едва не закричал, увидев там своих спящих детей. Ибрагим прекрасно знал, как чутко спали Хуриджихан и Осман — и стоило ему застонать или произнести любое своё слово хотя бы чуть громче, они бы уже проснулись. От близости своего провала он захотел зажать себе рот. Взгляд, полный ужаса и ненависти, вперился в рыжую ведьму.       — Ах, что же делать? Кажется, я забыла предупредить? — тихо спросила она будто сама у себя. — Я решила взять с собой на встречу с Абдулла Пашой не только тебя, но и близнецов. В конце концов, им ничего не будет угрожать, это будет безобидная встреча, на которой они своими глазами увидят предателей своего брата-Повелителя… К тому же, они давно не проводили с тобой время и наверняка соскучились… А я не настолько жестока, чтобы разделять родителя и детей на столь долгий срок. Мне известно лучше всех, как ужасна эта мука.       Сердце Ибрагима клокотало в глотке.       — Это низко даже для тебя… — прошипел он с неприкрытой угрозой и пугливо посмотрел в сторону детей, боясь их разбудить. — Если они увидят нас, это разобьёт им сердце. И тогда я ни на что не посмотрю — убью тебя на месте, Хюррем!       — Ты всё ещё винишь меня во всём, что происходит с тобой? Неужели ты так ничего и не понял? Ты пожелал того, что тебе непосильно, захотел впустить в свою голову чужие эмоции и помышления — и не выдержал этого. Это лишь последствия твоей неуемной алчности, паша.       Валиде Султан надменно склонила голову, откинув копну рыжих волос за спину. Казалось, она специально демонстрировала перед ним свою шею и колье от Николаса, чтобы злить его ещё сильнее. Дешёвая провокация.       — Интересно, что же такого пожелала ты, что уже которую жизнь ходишь по кругу и напрасно пытаешься спасти жизнь своему сыну, идя против воли Аллаха? — с колючей бесстрастностью спросил он. — Наглость моего желания в сравнении с твоим — просто детская шалость, если подумать. Всё равно и тебя, и меня ждёт преисподняя. Или вечное скитание в пустоте.       — Аллах не может желать смерти моему сыну, — покачала головой Хюррем. — Он — безвинный ребёнок. На нём нет греха, чтобы умереть. Всевышний дал мне и моим врагам свободу воли, и я лишь пытаюсь оградить моего сына от проявлений этой проклятой свободы.       Ибрагим цинично посмеялся над её мыслью.       — Это настолько наивно, что я отказываюсь верить, что ты всерьёз так думаешь. Это потешное зрелище.       — Не менее потешное зрелище видеть, как Хатидже Султан крутит тобой, как марионеткой, паша, а ты наивно закрываешь на это глаза.       Он погасил ухмылку и помрачнел.       — Страдания, которые она пережила, — причина спутанности её мыслей. Она потеряла ребёнка, затем свою валиде, Мустафу, брата. Для её хрупкого здоровья это — непосильная ноша. Она разбита и не понимает, что делает. Не смей лезть в сердце Хатидже, Хюррем. Не смей.       — Не понимает, что делает? — Хюррем с издёвкой во взгляде качнула головой. — Не знала, что ты так наивен. Она подмешивала в твоё лекарство не только алкоголь, Ибрагим. Там был экстракт вороньего глаза, ядовитой ягоды, медленно лишающей рассудка. Мои лекари проверили состав. Она намеревалась убивать тебя медленно — и так, чтобы ты подумал, что я в том виновата.       — Хатидже бы никогда так не поступила, — оскалился Ибрагим, сжав руки в кулаки. — Я знаю, что ты пытаешься заставить меня видеть то, чего нет. Ты настраиваешь меня против них. У тебя не получится.       — Ибрагим Паша... — обречённо выдохнула Хюррем, чувствуя, что теряет терпение. — Хуриджихан и Османа сюда привела Хатидже. Она предложила мне это. Предложила взять с собой её и детей в город в честь начала Рамадана.       — Ты лжёшь, — огрызнулся он. — Я знаю, что ты легко можешь использовать детей в своих целях. Ты способна и не на такое зло.       Хюррем сократила между ними расстояние и, резко наклонившись над ним, прижала лезвие бритвы к его лицу.       — А ты десятки раз оказывался способен убить моего сына. Самым жестоким и бесчеловечным образом, паша, — шепнула она с презрением и подняла взгляд на свою служанку. — Гютсун. Разбуди наших султанзаде и госпожу…       — Нет! Нет, остановись! — в отчаянии прошипел он. Он не мог допустить, чтобы дети увидели его в таком положении. — Я сделаю, что ты скажешь. Если это была твоя цель. Ты победила, Хюррем Султан.       Хюррем какое-то время изучала его взмокшее от волнения и возбуждения лицо, видела растерянность в его глазах. Ей хотелось верить, что всё это было не зря. Что вспыхнувшие совершенно неожиданно воспоминания, которые дали ей ниточку к нему, приведут в конечном счёте к её победе. Селим выживет. Всё окупится. Все её страдания.       — Гютсун, — повторила она тихо имя своей служанки, увидев, как напрягся Ибрагим. — Принеси нашему паше одежду, которую я приказала подготовить.       Ибрагим смочил сухое саднящее горло и облегчённо выдохнул. В груди было тяжело, дыхание причиняло боль. Он думал, что ниже уже упасть никогда не сможет. Телесный контакт с этой женщиной разжигал в нём пламя, которое избавляло его от боли, но даже взгляд на неё возбуждал в нём ненависть. Она знала все его слабые места: власть, дети, отношения с братом, публичное унижение. Точечно и филигранно проводила по ним этой бритвой, как по его лицу, демонстрируя, что имеет над ним, обнажённым и зависимым от неё, полную власть.       Она реализовывала всё то, что он мечтал сделать с ней большую часть того времени, что знал её. Мысли о том, как он успокаивал свою боль наедине с собой эти двое суток, когда лекарства не было, он хотел похоронить в своей голове. Немые и преданные псы Хюррем в чёрных одеждах развязали его и проследили, чтобы тот не рыпался, пока наложницы одевали его в роскошные одежды. Когда Ибрагим взглянул на себя в зеркало, то ему стало паршиво от того, как фальшиво это выглядело. Он был жертвой и заложником, а выглядел так, будто всё ещё был тем самым всемогущим Великим Визирем Османского государства.       — Что бы ни было в твоей голове, паша, я думаю, тебе хватит остатков благоразумия, чтобы понять: если что-то случится с моим сыном, то эта же участь постигнет и твоих детей. — Донеслось до его ушей позади. В отражении он увидел суровый лик Валиде Султан, на плечи которой надели роскошные соболиные меха и плащ.       — В моей голове не было ничего, кроме мыслей о том, как избавиться от боли, — солгал он, неприязненно цедя каждое слово. Расправив меховой воротник кафтана, он поправил тюрбан и выпрямил спину. — Но если ты собираешься принудительно взять под стражу Абдуллу и его людей, то я не позволю, чтобы Хатидже и мои дети видели это. Позаботься о том, чтобы они были подальше от всего этого.       — Не волнуйся. Твоим детям ничего угрожать не будет. Они останутся с Хатидже Султан неподалёку. Достаточно, чтобы ты помнил своё обещание, — добавила она с особым акцентом, заставив Ибрагима вздрогнуть.       Через другую дверь в покои вошла и мать близнецов. Копошения Ибрагима и Хюррем вызвали у неё смутную улыбку, и султанша окликнула своих спящих детей. Те незамедлительно проснулись, широко зевнув по очереди, и увидели своего отца. Подскочив с дивана, они с радостными воплями бросились к нему на шею, и Ибрагим с готовностью распахнул для них свои объятия. Хатидже выглядела изумительно в шубке и конусовидной короне, излучала доброту и не скрывала, как счастлива наконец выбраться наружу всей семьёй.       — Хюррем, мы уже заждались, — широко улыбнулась Хатидже, встав рядом с Валиде Султан и погладив её по плечу. Посмотрев на Ибрагима, она окинула его изучающим взглядом и восторженно вздохнула. — Как же давно я не видела тебя в парадном кафтане, Ибрагим…       Она подошла к нему и, обняв за голову по своему обычаю, плотно прижалась губами к его рту, завлекая в глубокий поцелуй. Хуриджихан захихикала, а Осман поспешно отвернулся, превратившись в спелый помидор.       — Хюррем Султан нам рассказала, что после намаза мы посетим Галатскую башню, папа! — сообщила воодушевлённо Хуриджихан, хлопнув в ладоши, укутанные в варежки. — Я никогда её не видела так близко! Говорят, там много приезжих с далёких земель из-за моря… Ах, я так мечтаю их увидеть! Я слышала, среди них есть люди, у которых и волосы светлые, и глаза светлые, и кожа светлая, и всё-всё светлое, будто они солнца никогда не видели… Ой, а ты дашь мне с ними пообщаться по-французски? Мой челеби научил меня некоторым словам…       Пока Хуриджихан и Осман вступили в словесную баталию, пытаясь доказать отцу, кто лучше был подготовлен к встрече с иностранцами, Ибрагим перебрасывался взглядами с умиляющейся Хатидже и внимательно наблюдавшей за ним Хюррем. Угроза плотно витала в воздухе, он её чувствовал кожей. А что, если во время намаза или в городе ему станет дурно, и он потеряет над собой контроль? Он может навредить детям или ещё хуже.       С другой стороны, тогда тень упадёт на верного пса Хюррем — Николаса, а ей то совершенно невыгодно. Поэтому у неё наверняка были с собой склянки с лекарством. Угомонив свои желчные мысли, он всё ещё предполагал, что, быть может, это всё ещё был какой-то хитрый план его внезапно поумневшего брата. Но уверенности не было. Он никому не доверял. Нужно было придумать, как заставить Абдуллу признать в нём не пленника, а настоящего Паргалы Ибрагима. Заставить отменить своё нападение на Хюррем. Но как? Он знал, что новоиспечённая Валиде держала его в заложниках и помыкала его близнецом. Как Абдулла сможет в такой стрессовой ситуации быстро различить их, когда даже дети этого не могли?       Он смотрел в глубину мрачных голубых глаз, в которых блестела угроза, и понимал, что она видела его насквозь. Она поставила его в условия, при которых ему пришлось самому расхлебать кашу, которую он заварил. Ибрагим почему-то надеялся, что Хюррем решит пойти на рискованный, но эффективный шаг — и всё-таки потащит с собой в город султана Селима. В таком случае Абдулла бы быстро пересмотрел свой план нападения, и всё закончилось бы хорошо: Хюррем бы убедилась, что Ибрагим не обманул её, падишах остался бы жив, и фракция Мустафы бы себя не скомпрометировала. Султану Селиму всего лишь нужно было выйти из дворца, совершить ният, намаз и раздать милостыню своим рабам. Но Хюррем в своей заботе о взрослеющих детях была совершенно иррациональна.       — Пойдёмте же наконец, скоро уже рассвет, — заторопилась Хатидже, подтолкнув детей к выходу из покоев.       — Я думала, вы настоите на том, чтобы взять с собой и Михримах, госпожа. В последнее время вы так сблизились, — прошелестела задумчиво Хюррем, внимательно наблюдая за реакцией душевнобольной женщины.       — Михримах останется с Гюльфем, Хюррем. Ей нужна компания, а то она совершенно чахнет без душевных бесед с кем-то.       — Михримах или Гюльфем? — подняла брови Хюррем.       — Я полагаю, что обе, — пошутила с лёгкой улыбкой на устах Хатидже и ахнула, как будто что-то вспомнила: — А почему мой племянник-Повелитель с нами не идёт, Хюррем?       Ибрагим обернулся и через плечо посмотрел на женщин, улавливая каждое произнесённое ими слово. Интересно, Хатидже это специально сказала ей или просто так завела эту тему? Сейчас он не мог быть полностью уверенным в её осознанности и вменяемости.       — Селиму нездоровится после последнего покушения. Я беспокоюсь за него, — изобразила трогательную заботу о ребёнке Хюррем, прерывисто вздохнув. — Ему нужен отдых.       — Николас ведь останется с ним, не так ли? Я рада, что они нашли друг в друге друзей и приятных собеседников. Мой племянник-Повелитель может очень многому у него научиться. Как в своё время покойный Мустафа учился у Ибрагима...       Хюррем желчно скривила губы, но смолчала. Очередная шпилька, бесспорно. У Ибрагима же снова свело челюсти от злобы и ревности. У Нико не было ничего своего — всё было украдено у брата. Голос, манеры, темы для бесед, даже то, как именно он разговаривал… абсолютно всё. Неужели это никому, кроме него, не было очевидно? Когда он не играл свою роль, наружу прорывалась жалкая деревенщина.       — Любопытно, о чём они беседуют. Не так уж много вещей существует, в которых Нико был бы сведущ. Как правило, список ограничивается рыбалкой и лепкой клёцек из грязи, — ядовито заметил Ибрагим.       — О, ты несправедлив к брату, Ибрагим! Нико невероятно эрудирован. Я в жизни не видела, чтобы человек так много знал… иной раз подумаешь, что он мудрее нашего Кади-эфенди, — хихикнула напоследок Хатидже и тут же осеклась, догадавшись, что только что сказала. — Ах, Ибрагим, я совсем не это имела в виду. На этом свете нет никого умнее тебя!       Хорошо, что она не видела, какими красными пятнами от гнева покрылось лицо её супруга. Хатидже тем временем забыла об обиде мужа и взяла Хюррем под руку, заставив ту недовольно сморщиться.       — Жаль, что мы не всей семьёй собрались… Вот бы Михримах, Селим и все остальные мои племянники были с нами, — печально посетовала Хатидже, повесив нос. — Я уверена, они были бы счастливы наконец оказаться вместе вне стен этого дворца.

***

      — «Что хотел Аллах — было, чего не хотел — не было…» — так гласит Священный Коран, — с придыханием зачитал строчки из Писания улем на встрече богословов. — «Воистину, неверующие пребывают в заблуждении и будут в мучениях. В Тот День, когда их поволокут лицами вниз в адский огонь, и будет сказано им: вкусите же прикосновение ада. Воистину, Аллах создал каждую вещь и наделил её судьбой…»       Хюррем тревожно перебирала чётки Сулеймана в своих ладонях, думая о том, как сейчас чувствовал себя Селим. Бесспорно, Николас защитит его.       — Аллах не примет от тебя ни одного из твоих подношений… до тех пор, пока ты не поверишь в судьбу, — продолжал улем. — Знай: то, что тебе суждено, произойдет именно с тобой, а что тебе не суждено — того у тебя и не будет. Если ты умрешь, не уверовав в это, — попадешь в ад… — Богослов поднял ладони кверху, его примеру последовали все присутствующие. — Давайте помолимся за души всех детей, что безвинно покинули нас и отправились за ангелами ко Всевышнему нашему…       Губы бывших пашей, купцов, высокопоставленных чиновников беззвучно зашевелились в молитве. Хюррем и Хатидже, как и многие другие женщины, пришедшие с детьми на эту встречу, были укутаны в паранджу, открывавшую лишь глаза, и делали вид, что молились. Хюррем поневоле скосила взгляд влево на свою сноху и подумала, что та наверняка молилась Аллаху о её смерти прямо сейчас. Затем посмотрела вправо, где с закрытыми глазами молился Ибрагим, и подумала о том же.       Хюррем была убеждена, что судьбы не существовало. Она сотворила своё имя кровью и потом. Из рабыни Александры стала Валиде Хюррем Султан. Она умирала и возрождалась, будто феникс. Она молилась Всевышнему о своих детях, о том, чтобы Он дал ей силы... Но всё было сотворено только ей! Ведь Аллаху было ведомо всё, и он наделил человека свободой воли. Он позволил ей сделать то, что она сделала, ради защиты детей — невинных душ. Бог мог лишь наставлять, наказывать, но не приказывать. В противном случае существование Джанната и Джаханнама было бы попросту бессмысленно. Она знала, что на Страшном суде её ждало самое страшное наказание, но была к тому готова. Всё ради детей.       — Смирение, — прошептала одними губами Хатидже, и Хюррем увидела, как скорбно поднялись её ресницы. Впервые за долгое время она увидела серьёзное выражение на лице султанши. — Самая большая ложь, которую нам говорили. Ты согласна со мной, Хюррем?       — Госпожа, сейчас момент молитвы, — с ноткой сарказма прошептала Хюррем.       — Разве можно смириться с утратой того, что тебе так дорого? Почему мы должны смиряться, если сердце того не желает? Почему должны оставлять попытки изменить свою жизнь? Почему судить о том, что суждено, должен кто-то, кроме нас? — продолжала Хатидже, словно не услышав укор своей невестки.       Недоумение прорезалось в чертах Хюррем, и она даже не успела задуматься над этими мыслями, потому что услышала тихий всхлип и снова повернула голову, чтобы посмотреть на Ибрагима. Он неестественно покачивался, будто вот-вот мог упасть; на лбу его блестели бисеринки пота, сам он был алого цвета, взгляд — бегающий, померкший и болезненный. Под тюрбаном у виска вздулась пульсирующая вена.       Улем закончил чтение своей вводной проповеди и пригласил всех гостей в соседний двухъярусный зал. Формально, это была встреча ценителей богословия и деятелей искусства, поэтов и прочих творцов, но на самом деле здесь собрались главные ненавистники султана Селима на престоле, скорбевшие по безвременно погибшему Мустафе.              — Я верю в провидение Аллаха, улем-эфенди, — вдруг подал голос один из гостей встречи. — Верю, что всё, что происходит, — происходит по Его воле… И если Ему угодно было забрать к себе лучших своих рабов, то я убеждён, что душа нашего шехзаде Мустафы находится сейчас в Райском Саду. Потому что он был праведным рабом Аллаха при жизни! И заслужил спокойствие и благодать.       — Но что, если душа моя не находит покоя… — продолжал другой, голос которого Хюррем узнала и тотчас напряглась. Это был Абдулла Паша. — Если я день и ночь чувствую, как сердце моё разъедает жгучее чувство несправедливости, улем-эфенди… Значит ли это, что это тоже — воля Аллаха? Значит ли это, что ему угодно, чтобы я скорбел и жаждал справедливости?       — Безусловно, Абдулла Паша, безусловно… — охотно закивал улем-эфенди.       Хюррем брезгливо скривилась — благо, это было незаметно под чадрой. Какой нелепый спектакль. Её руку сжали до хруста суставов, и она свирепо сверкнула глазами на Ибрагима.       — Я должен уйти… Я не могу вынести это… — хрипел он, едва соединяя слова в предложение.       Хюррем вырвала руку из его ладони, затем достала из мешочка пузырёк и незаметно протянула ему. Абдулла тем временем продолжал свою мысль.       — Шехзаде Мустафа был мудрым и бравым шехзаде… достойнейшим из детей Повелителя. И это было очевидно для всех, даже для нашего покойного падишаха. Если бы он повёл нашу империю, мы бы всё время его правления переживали Золотой век. И моё сердце разъедает тоска, правоверные мусульмане. — Абдулла Паша горько вздохнул. — Аллах разгневался на нас. На нашу слепоту. Он послал нам это испытание, забрав в свой Райский Сад шехзаде Мустафу, чтобы проверить нас, рабов своих, на силу нашей веры. И мы не оправдываем Его доверие и любовь к нам.       Группа людей одобрительно загудела, и Хюррем скосила взгляд в окно, чтобы увидеть, как несколько переодетых янычар поглядывали на дом, где проходило собрание. Нужен был всего лишь один сигнал. Среди этой группы людей был и мудрый Кади-эфенди, он слушал всё прямо сейчас. Люди ему доверяли. Нужно было всего лишь немного услышать, чтобы это прозвучало как призыв к бунту.       — Наш новый Повелитель не посетил сегодня утренний намаз вместе с нами. Он не может быть тенью Аллаха на земле, если не сопровождает нас в этот благой час, не держит с нами священный пост — доказательство нашей верности и любви ко Всевышнему. В древние времена, правоверные, помните ли вы, что таким было предзнаменование огромного горя? Так Аллах показывал, что мы недостойны ходить под солнцем, что Он создал для нас!       — Да, Абдулла Паша, ты прав… — бегали по толпе шепотки.       — Но разве это не жонглирование толкованиями воли Аллаха, Абдулла Паша? — вопросил один из представителей духовенства, погладив седую бороду. Хюррем посмотрела в его сторону и не узнала его; возможно, это был один из друзей Эбусууда-эфенди. — Никому, кроме Всевышнего, не ведома Его воля… Мы можем лишь догадываться и смиренно жить по Его законам. А всё остальное — лишь наше воображение, наши желания… которые мы порою чванливо взваливаем на нашего Всевышнего, будто осмеливаемся указывать Ему, какую волю стоит Ему воплотить.       — Не перевирай мои слова, добрый эфенди. Как тебя зовут? — высокомерно поднял бровь Абдулла Паша.       — Моё имя — Хазан-эфенди, паша, — вежливо поздоровался знающий.       — Так вот, Хазан-эфенди, разве не даровал нам Всевышний Писание и мудрецов, вроде тебя, чтобы они и истолковывали нам верный путь? Разве становление истинно верующего мусульманина не заключается в вечном поиске смысла тех знаков и наставлений, что оставляет нам Всевышний, уповая на нашу мудрость? Или же ты пытаешься поспорить со мной, потому что считаешь султана Селима достойным падишахом? Более достойным, каким был бы шехзаде Мустафа Хазретлери, не отними его жизнь Хюррем Султан?       — Ты смеешь обращать свой злой язык на нашу Валиде Султан Хазретлери, паша? — выгнул бровь изумлённо старый мудрец. — Мать пятерых детей нашего покойного государя?       — Она гяурка, бывшая неверная. Её вера ложна. Она не может быть дочерью Аллаха, а потому дети её не могут считаться достойными владыками нашей империи. — Он отвёл глаза и гневливо прошипел: — Они дурной крови!       — Можешь ли ты отвечать за то, кого Аллах принял в свои объятия после нахождения Истинной веры, паша? Ты ставишь себя в один ряд с Пророком Мухаммадом, мир ему и благословение? Или же ты снова пытаешься сплести свою волю и волю Всевышнего? Так не богохульник ли ты?       Абдулла Паша крепко сжал руки в кулаки и приблизился к седовласому мудрецу. Паши и беи перед ним расходились, не смея преступать дорогу высокому и широкому в плечах визирю, изгнанному из Дивана за лояльность старшему шехзаде.       — Как ты можешь зваться мудрецом и улемой, Хазан-эфенди, если вера твоя так хлипка? Аллах наш всемилостивый и всемогущий, — Абдулла выставил палец кверху и поднял взор к потолку, словно взирая на Господа, — примет туда, в свой Райский Сад, только тех, кто до последней капли крови служил Его воле.       — Ты возомнил себя Его Привратником, эфенди? — посмеялся Хазан над бывшим пашой. — Не боишься ли ты кары Его за такую гордыню? В чём же смысл речей твоих, поведай нам всем? Ты желаешь смуты? Желаешь кровопролития в такой священный день?       — Я желаю справедливости, эфенди. Вот чего я желаю! — заявил паша, ударив себя кулаком в грудь, и повернулся к своим соплеменникам. — Для меня нет более ясного ознаменования воли Аллаха, что Он желает нашего искупления, чем само присутствие этого дурнокровного недоросля на драгоценном троне, на котором сидели величайшие слуги Аллаха! Этот трон должен был принадлежать шехзаде Мустафе! Да упокоится его душа в Раю, но мы отомстим за него! И возложим тюрбан его на этот престол! И не станет никто от крови рыжей жади править нашим государством! Не бывать тому, Иншаллах!       Хюррем глубоко вздохнула, до боли сжав в ладони чётки. Развязка была близко. Как только этот глупец призовёт присутствующих к бунту, дело будет решено. Она скосила недовольный взгляд на Ибрагима и увидела, что тому было совсем худо. Лекарство очевидно не помогало, и её это тревожило. Если сейчас он лишится чувств прямо здесь, всё будет испорчено.       — Изменники! Как вы смеете осквернять имя нашего падишаха и его валиде? — раздался громкий, наполненный разочарованием голос Эбусууда-эфенди. — Гнусные безродные… Нищие духом. Мне стыдно дышать с вами одним воздухом. Возгордившиеся лисы! Своей желчью вы поливаете скверной могилу покойного шехзаде, который любил всех своих братьев. Да ниспошлёт Всевышний кару на ваши глупые головы, да вразумит!       — Нет, ещё рано… — прошептала Хюррем, досадливо прикрыв глаза.       — Эбусууд-эфенди… Мы не ожидали увидеть тебя здесь, с нами. — Абдулла окинул кадия скептическим взглядом, словно вошь на ладони. — Как ты, учёный муж, можешь одобрять такое? Как можешь быть так слеп?       — Тоненький росток подсолнуха не имеет глаз, Паша Хазретлери. И всё же он поворачивается к солнцу, несмотря на свою слепоту. Я как этот подсолнух — поворачиваюсь к солнцу. А наше солнце — это наш падишах, султан Селим-хан Хазретлери. Он был благословлён стать тенью Аллаха на земле. Но, разумеется, он ещё юн и неопытен. Так не воля ли Аллаха в том, чтобы мы не оставляли его на этом тяжёлом и тернистом пути, а направляли и поддерживали?       — А то, что рождён он от крови жади, тебя совсем не волнует, Эбусууд-эфенди?       — Ведьмой ты, паша, называешь ту, что подарила нашей Династии пятерых шехзаде? Ту, что открыла вакуф для нуждающихся и занимается благотворительностью на Святых землях? А так ли твоя кровь чиста, эфенди, или же и в твоей родословной были гяуры, обретшие истинную веру во Всевышнего? — Кади-эфенди склонил голову и сощурился. — Что же кормит твою гордыню?       — Это не гордыня, а смелость! Праведный гнев! Мне невыносимо глядеть на то, как разрушится наше благословенное государство! Как будет утрачено то, ради чего была пролита кровь моих братьев! — Абдулла скривил губы, будто произносимые слова и впрямь сокрушали его до глубины души. — Ведь Всевышний сурово наказывает за обман. Разве станешь ты утверждать обратное, Эбусууд-эфенди?       — Не стану, Паша Хазретлери. Но куда склоняешь ты меня своими мыслями?       Абдулла сощурил глаза и смерил стамбульского кадия долгим, пронзительным взглядом. Затем резко отвернулся и посмотрел на своих единомышленников.       — Вы не знаете главного, правоверные братья мои! И вы, Эбусууд-эфенди, — воскликнул громко Абдулла, тяжело выдохнув через густую бороду. Повернувшись резко вокруг своей оси, он вонзился пальцем туда, где сидела Хюррем. — Сегодня с нами здесь наш Паша Хазретлери, наш Визирь-и-Азам… Но глаза обманывают вас, беи: он вовсе не Ибрагим Паша, а жалкая марионетка рыжей колдуньи!       — Что ты такое говоришь, Абдулла Паша? — поразился его товарищ, во все глаза уставившись на Ибрагима. — Это же наш Ибрагим Паша!       Ибрагима всего трясло. Он поднял красные опухшие глаза на окружающих и почувствовал себя ещё хуже, когда все мысли, связанные с ним, обращённые к нему, вдруг ворвались в его разум невыносимым потоком. Его имя звенело в ушах назойливым гулом, будто его голову поместили в колокол и со всей силы били. Но он сдерживался из последних сил, до хруста сжав челюсти, и медленно поднялся с того места, где сидел, чтобы окружающим было лучше его видно.       Хюррем напряжённым взглядом проследила за ним.       — Сядь, паша. Не делай глупостей, — зашипела она, но Ибрагим уже её не слышал.              — Нет, братья, — продолжал Абдулла, указывая пальцем на визиря. — Он на стороне рыжей ведьмы! Близнец нашего паши с греческой Парги, отражение! Лжец, лицемер! А наш истинный Визирь-и-Азам сейчас находится в заточении во дворце Топкапы, куда он попал за свою любовь к шехзаде Мустафе!       Это всё был спланированный спектакль. Подпевалы Абдуллы только и ждали этой отмашки.       — Предатель! — взвизгнул кто-то в толпе.       — Изменник! Неверный! — прикрикнул второй, размахивая кулаком.       — Есть ли у тебя доказательства слов твоих, паша? Готов ли ты претерпеть последствия своей лжи, утверждённые законом нашего государства? — пригрозил ему холодно Кади-эфенди.       Абдулла ухмыльнулся, даже не скрывая, как доволен этим ответом. Он вынул из своего кармана свёрток, раскрыл его и продемонстрировал присутствующим.       — Это письмо написал мне наш Ибрагим Паша из заточения Хюррем Султан. В нём он просил нас укрепиться в нашей вере и изобличить недостойного Селима! Однако сам паша нам помочь не может — ибо место его занимает марионетка, подкупленная и совращённая рыжей жади!       Эбусууд нахмурился, всмотревшись в письмена.       — Печать отсутствует, паша. Как же ты докажешь, что не клевещешь?       — А мне не нужно ничего доказывать, Эбусууд-эфенди. Взгляните на этого человека, как две капли воды похожего на Ибрагима Пашу. Вы ведь хорошо знаете его, не так ли? Вы знаете, как он могуч и непримирим, когда кто-то злословит о нём в его присутствии... Будь это он, голова моя давно бы уже слетела с плеч. А вы взгляните на эту дешёвую подделку! — фыркнул Абдулла, ладонью очертив в воздухе фигуру полубессознательного Ибрагима. — Он же трясётся, как птенец. К тому же, в письме этом было сказано то, о чём ведать могло только настоящий Ибрагим Паша Хазретлери! Он сообщил мне о спрятанных сокровищах, которые угодно было бы использовать в наших целях.       — Как мы можем доверять нашему падишаху, когда вокруг него одни лжецы и осквернители воли Аллаха?! — возмутился ещё один из фракции Мустафы, заискивающе заглядываясь на других беев в поиске поддержки. — Скоро эта неверная посадит в Совет Дивана себе подобных, а малолетний падишах будет ей во всём потакать! Ведь у него ещё молоко на губах не обсохло!       — Сколько гнусной лжи! Шехзаде Селим даже не верит во Всевышнего, если пропустил утренний намаз! Он не подал милостыню! Он отступник! — Четвёртый возбуждённо огляделся и развёл руки в стороны. — Люди должны знать, кто сидит на троне! Мы должны открыть им на это глаза!       Ибрагим покачнулся и схватился за голову. Кто-то грубо схватил его за рукав кафтана и брезгливо подтолкнул в центр зала, к Абдулле. Тот с величайшим презрением ткнул его пальцем в грудь.       — Ничтожество, подстилка рыжей жади! Ты кяфир, чужеземец и отступник, да ещё и лжёшь так неприкрыто. Аллах нетерпим к лжецам, но к тем, кто лжёт своим братьям по вере и по крови, он примеряет самое суровое наказание.       — Абдулла... — прошипел сквозь зубы с угрозой Ибрагим, подняв сверкающий от гнева взгляд на визиря. — Это я... Приди в себя!       — Мы должны спасти настоящего пашу! — предложили в толпе. — Должны вытащить его из плена, и он наведёт порядок!       — Братья мои... Знаете ли вы ещё кое-что? Знаете ли вы, кто ещё присутствует сегодня здесь, затаившись среди нас, будто ядовитая гадюка? — подняв бровь, спросил пытливо Абдулла. — Это последнее и главное доказательство того, что это ничтожество передо мной, перед нами — фальшивка.       Не скрывая своего отвращения, он ткнул Ибрагима ещё раз в плечо, и тот резко схватил его за кисть.       — Ещё раз прикоснёшься ко мне своими руками, и я прикажу их отрубить, — едва слышно пригрозил Ибрагим, уже плохо видя перед собой. Хватка ослабла, и он вновь пошатнулся, чувствуя себя слабым и жалким — таким, каким видели Нико.       Ему было так больно, что он едва соображал. Не было сил думать о том, как правильно себя вести. Если он скажет, что он — Нико, то ему отрубят голову вместе с Хюррем. Если же докажет, что является настоящим Ибрагимом, то фракция Мустафы его в порошок сотрёт. За каждым решением следовала смерть.       Хюррем знала, что так будет. Она заманила его в собственную ловушку.       — Рыжая жади здесь, паши! — громко объявил Абдулла, ткнув в женщину, укутанную в паранджу. — Присмотритесь, братья, даже покрывало не способно спрятать её волосы, горящие адским пламенем, как у демоницы из Джаханнама!       Взгляды присутствующих тотчас оторвались от Абдуллы и Ибрагима — и вонзились в Хюррем, укутанную в плащ и паранджу. Сердце сделало кувырок и ударилось о рёбра. Нужно было подать сигнал янычарам, как только этот безумец хотя бы прикоснётся к ней.       "Жалкий предатель". "Подстилка ведьмы". "Отродье шайтана".       — Молчать! Я приказываю вам замолчать! Хватит! Хватит думать! — заорал он что было мочи; присутствующие замерли, в ужасе уставившись на Визирь-и-Азама.       Вдруг крики визиря прекратились. С головы Ибрагима слетел тюрбан, и он упал вслед за ним на пол, растянувшись на животе.       — Паша! — задохнулась Хюррем, опустившись перед ним на колени и потянув за плечо, чтобы перевернуть на спину.       Он ещё не потерял сознание, но зрачки бегали без единой нотки осознанности. Рядом с визирем лежал пузырёк с лекарством, и Хюррем решила открыть его и привести Ибрагима в чувства, пока он всё не испортил.       Шевелиться и подбегать к Ибрагиму было ошибкой. Абдулла Паша наклонился к ней и грубо сорвал с лица вуаль. Схватив женщину за руку, он заставил её выронить пузырёк, и тот упал на ковёр. Содержимое тут же впитал ворс, и она в отчаянии вздохнула.       — Неверная дурнокровная гяурка! Это Хюррем Султан! — заорал он, крутя головой во все стороны. — Она вздумала устроить нам ловушку, паши, беи! Ибрагим Паша предупредил меня об этом! Нужны ли вам ещё какие-то доказательства? — Он сжал руку султанши сильнее, оскалившись. — Мы должны сделать то, что должно. Должны отомстить за шехзаде и заставить ведьму заплатить за смерть шехзаде Мустафы!       — Немедленно успокойтесь, Абдулла Паша! — приказал ему Кади-эфенди. — Я не потерплю в своём присутствии беззакония и жестокости! Обман или нет, не вам судить других, это дело кадиев. Незамедлительно отойдите от нашей султанши, иначе ответите перед законом Османского государства и перед Всевы...       — Старикашка, возомнивший себя мудрецом! — выплюнул Абдулла в сторону Эбусууда. — Я знаю, что жена твоя состоит в вакуфе этой ведьмы! Она очаровала вас, как очаровала когда-то Повелителя своим скользким ведьминским языком! Продажная шкура ты, а не кадий! Не смеешь ты носить это благородное звание!       В груди Хюррем поднялась паника. Глаза её бегали во все стороны, словно в поисках ответа на вопрос, как ей поступить. Вырвав резко свою руку, она подорвалась с колен, чтобы броситься к окну и дать сигнал своим воинам. Но там никого не было.       "Ловушка! Это была ловушка! Ибрагим Паша!"       Абдулла Паша поставил сапог на спину бессознательного Ибрагима и от души плюнул ему на затылок.       — Гнусный греческий бес, кяфир! Отступник…       В следующую секунду раздался выстрел из аркебузы. Хюррем очнулась только тогда, когда ноги её пошатнулись от чужого толчка. Спустя один взмах ресниц она оказалась на полу, а на подоле её платья лежало тело Абдуллы. Ткань тотчас увлажнилась хлынувшей кровью, и Хюррем в ужасе опустила взгляд на простреленную голову визиря и на его остекленевший взгляд, в которым застыли злоба и удивление. В горле засвербело, и через секунду она разразилась криком.       Послышались новые выстрелы, один за другим. Хуриджихан и Осман зарыдали, прижавшись к матери. До этой секунды дети были безмолвными свидетелями ужасов, которые обрушились на их тётушку Хюррем Султан и на их отца, слышали мерзкие слова, и не могли пошевелиться от страха. В воздухе витал парализующий запах крови, и даже они чувствовали его. Их головы к себе прижимала мать. Хатидже ни слова не проронила, молча наблюдая за картиной, и близнецы даже не могли поднять вверх головы и посмотреть на лицо матери.       — Ах вы, подлые предатели! За те непристойные и грязные слова, что сорвались с ваших языков в адрес вашего Повелителя и вашей Валиде Султан, вы заслуживаете смерти и вечных мучений в котлах шайтана! Как вы посмели, неверные?! Как посмели?!       Крик тотчас умер в горле Хюррем, когда она поняла, что слышала голос собственного сына. Она подняла взгляд на второй ярус зала и увидела там Селима в парадном алом одеянии. Подле него стоял Николас, и в руках его было взведённое ружьё. В ту секунду она совершенно забыла, как дышать.       За окнами уже слышались вопли горожан, кто-то пытался стучать в предусмотрительно забаррикадированную дверь. Они поняли, что в доме совершалась расправа над группой людей. Если Абдулла Паша всё продумал, то если сейчас кто-то сюда войдёт…       То все подумают, что расправу над людьми, безобидно скорбевшими по шехзаде Мустафе, устроил именно падишах. Это будет не только богохульство, ведь его не было на первом намазе Рамадана, но и непристойная, желчная зависть к умершему брату.              Она не могла этого допустить! Не понимая до конца, что творит, Хюррем инстинктивно поднялась с колен, скинув с себя труп Абдуллы, и на негнущихся ногах бросилась к лестнице, чтобы подняться на второй этаж. Внутри всё сжалось, она не могла дышать или говорить. Кровь стыла в жилах, в сердце клокотал зияющий ужас.       — Селим… Селим… — бормотала она в неистовстве. — Селим, сынок! Что ты творишь? Что ты здесь делаешь?       — Уведите мою валиде отсюда! — приказал султан, указав перстом на свою мать. К Хюррем тут же подошли дворцовые стражи, которых Селим взял с собой, и те покорно поволокли за собой госпожу. — Николас Паша! Убей предателей, покусившихся на имя и честь своего падишаха!       — Нет… Нет, Селим, нет! — Когда её тронули за предплечья бостанджи, она начала вырываться, пытаясь достучаться до гордого сына. Что за бес в него вселился? — Не делай этого! Не проливай крови!       Но сын её не слышал, величаво приосанившись и с горделивой ненавистью продолжая глядеть сверху вниз на изменников.       Хюррем видела, как кричали о пощаде беи и сопровождавшие их женщины, которые оказались здесь «по ошибке» или из-за «вероломной лжи Абдулла Паши». Кто-то прикрывался детьми, кто-то плакал, стоя на коленях. Некоторые предприняли попытку сбежать сразу, как услышали выстрелы, но все выходы из залы перекрыли янычары. Когда она встретилась глазами с Николасом, то её голову прошило полное и безоглядное осознание, что это он выстрелил. Он выстрелил в Абдуллу, он убил его.       Всё было испорчено, всё было кончено. Снова неверный шаг, снова ошибка! Её сын решил ослушаться её приказа и заставил Николаса подчиняться себе. Зная характер Селима, он мог пригрозить ему смертью или чем-то хуже того. Селим ещё не до конца смирился со смертью двух старших братьев и отца, не до конца смирился с возложением на свои плечи такой невыносимой ноши. Селим долгое время был тихим, обиженным шехзаде, он всегда был очень чувствителен к чужому злословию и критике, а потому восстания в городе намеревался подавить самым понятным ему способом — силовым принуждением.       Николас опустил аркебузу и, что-то шепнув султану, направился по лестнице вниз, чтобы встретиться глазами с Хюррем.       — Простите меня, госпожа… Я… Я не мог противиться воле падишаха, — скорбно прошептал он. — Но никто не узнает, что он был здесь. Больше никто и никогда не сможет угрожать вам или нашему Повелителю.       — Николас, что ты задумал? — в ужасе прошептала Хюррем, но Нико лишь горько опустил ресницы и обошёл её, чтобы подойти к Хатидже Султан.       Та даже не собиралась притворяться, как сильно испугалась. Хюррем не могла поверить своим глазам: чувствительная Хатидже Султан стояла, прижав к себе детей, и выглядела совершенно невозмутимой. Ибрагим был прав: она помешалась, сомнений не было.       — Госпожа, как вы?       — Николас-эфенди… — обратилась она к нему, чуть наклонив голову. — Так вы защищаете нашего Повелителя?       — Повелитель приказал мне сопроводить его сюда, чтобы защитить вас и нашу Валиде Султан. Прошу вас, пройдите со стражей в безопасное место. — Он напутственно подтолкнул свою формальную невестку к выходу. — Чем быстрее вы окажетесь во дворце, тем лучше будет.       Хюррем с трудом соображала, мысли были в полном беспорядке. Всё было выверено до секунды — и вновь всё провалилось, ещё оглушительнее, чем прежде! Если людям станет известно, что здесь сотворил их падишах в первый же день Священного поста, они будут требовать сначала его ответа, а затем и крови. Хюррем закрыла лицо руками, отказываясь верить в происходящее. В голове султанши всё перепуталось, перемешалось; сердце оглушительно клокотало в груди, едва успевая перекачивать кровь; в ушах звенело. Она судорожно думала о том, как всё исправить. Но способ она знала только один.       — Нет… Нет, я не допущу этого! — зашептала в безумии Хюррем, вырвавшись из хватки стражей-евнухов, когда те этого не ожидали, и бросилась к трупу Абдулла Паши в другой части залы.       Тот уже лежал в луже собственной крови, и в глаза ей бросился кинжал, висевший на поясе. Она выхватила его из ножен и поднесла к своему горлу. Нужно было начать всё заново, и тогда она сможет предупредить и это. Краем глаза она успела заметить, как испуганная до смерти Хуриджихан неуклюже толкнула небольшой резной столик, и стоявшая там масляная свеча рухнула на пол, разбилась вдребезги. Пламя тотчас перекинулось на тонкий тюль, и маленькая султанша заверещала.       Лезвие надсекло тонкую фарфоровую кожу, и Хюррем услышала истошный вопль Николаса. Когда полилась первая кровь, которая показалась ей такой же горячей, как и обычно, она зажмурилась и приготовилась провалиться в небытие.       И она снова услышала яростный голос, полный такого же неизбывного, почти животного отчаяния, как тогда, в предыдущих жизнях. Этот голос пробирал её до костей, насквозь, до самого нутра. Их голоса были так похожи, что она даже в ту ночь не могла различить, чей голос слышала — влюблённого в себя союзника или злейшего врага, убийцы её сына. Это была насмешка судьбы. В её руку кто-то вцепился мёртвой хваткой, из другой выхватил нож. В носу тем временем защипало от запаха гари. Огонь распространялся так быстро, что люди только успевали орать, срывая голоса. В конце концов, сердце Хюррем не выдержало, и она лишилась чувств на руках у Ибрагима.       Всего за десять минут они поменялись местами.