Часть 2, Глава 10 • В глубине леса

      Лес принял её в свои объятия. Айрин мчалась сквозь тёмную чащу, её сердце билось в такт ударам копыт, а ветер, словно невидимый враг, рвал пряди её длинных волос. Тени деревьев метались в лунном свете, сплетаясь в узоры, что жили лишь мгновение, прежде чем раствориться в вечной тьме леса. Высокие стволы казались стражами, стоящими в молчаливом ожидании, а ночной воздух был пропитан терпким ароматом оттаявшей хвои, сырой земли и далёкого эха битвы.       Гнев всё ещё кипел в ней, пульсируя в венах, словно бурный поток, разбивающий камни на своём пути. Она подозревала, что Трандуил не одобрит её поступка, осудит саму её решимость. Но упрекнуть её так, при её же воинах, при его воинах, будто всё случившееся было не подвигом и не риском, а одной лишь дерзостью?       — Безрассудно? — прошипела она сквозь стиснутые зубы, сильнее сжимая поводья. — И кто дал ему право судить меня?       Она знала, что её поступок был опасен. Она слышала предостережения, помнила слова короля, но не могла поступить иначе. Когда её меч рассекал плоть орков, когда их тёмная кровь впитывалась в землю, ей казалось, что она наконец-то становится частью этого мира, а не пленницей, запертой за стенами замка. Она боролась за то, что любила, и пусть её действия казались безрассудными в глазах других, в сердце Айрин не было страха, но и сомнение не находило в ней места.       Её пальцы дрожали. Она провела рукой по лицу, стирая пот и пыль. Гнев постепенно угасал, оставляя после себя пустоту. Она натянула поводья, останавливая лошадь. Тьма окутала её, но ночь для неё не была преградой. Лес шептал о рассвете, деревья склонились над ней, их ветви были как руки древних духов, оберегающих одинокого странника.       — Что теперь? — прошептала она, всматриваясь в безмолвные глубины леса.       Перед ней лежала дорога. Лес не удерживал её — тени расступались, тропы уходили вглубь, туда, где не было места чужой воле. Стоило лишь направить коня, и ночь приняла бы её, как принимает всё, что не оставляет за собой следа.       Она могла уйти. Оставить Эрин Ласгален, раствориться в просторах, где память не держит, а имя перестаёт иметь значение. Могла стать частью пути, а не его пленницей. Но движение не последовало. Поводья остались в её руках неподвижными. Лес дышал вокруг неё ровно и глубоко, и в этом дыхании было что-то знакомое, отзывающееся не в мысли, но в самой сути, откуда не уходят.       Это рождалось не из долга и не из страха, и не поддавалось усилию воли, не исчезало, сколько бы она не пыталась от него отстраниться. Она не давала этому имени. Но именно оно удержало её на месте.

***

      Трандуил стоял, скрестив руки, глядя в глубины ночи.       Ветер трогал складки его плаща, едва заметно, словно не решаясь нарушить ту неподвижность, в которой он находился. Серебристый свет луны ложился на его профиль, подчеркивая строгую линию скул, холодную ясность взгляда. В его глазах отражались звёзды — далёкие, неизменные, не имеющие отношения ни к сражению, ни к тем, кто остался на этой земле.       — Она ушла, — негромко сказал один из его воинов.       — Я знаю, — его ответ прозвучал без колебания, так, словно это было учтено заранее, как часть того, что не требует обсуждения.       Тишина не нарушилась, но в ней было напряжение, не имеющее отношения к исходу боя. Оно не проявлялось в движении, не отражалось в голосе, но ощущалось так же ясно, как и всё остальное.       Он видел, как она сражалась. Видел слишком точно, чтобы это можно было забыть. Её движение не терялось в общей схватке — оно выделялось, нарушая строй ровно настолько, чтобы это нельзя было оставить без внимания. Лёгкость, с которой она входила в бой, и та граница, которую она переступала, не замечая этого.       Если бы расстояние оказалось больше хотя бы на мгновение…       Пальцы его едва заметно сомкнулись, но это движение было столь кратким, что исчезло прежде, чем стало жестом. Он не отвёл глаз, не позволил себе ни одного лишнего движения, возвращая всё в пределы того же контроля, что и прежде.       Чуть в стороне стоял Келеборн. Он не задавал вопросов, не нарушал молчания, но его присутствие не было случайным. Взгляд его скользнул по линии леса, туда же, куда смотрел Трандуил, и задержался на мгновение дольше, словно отмечая не сам уход, а то, что последует за ним.       — Она не уйдёт далеко, — произнёс он негромко, не оборачиваясь. Трандуил не ответил сразу.       — Это не вопрос расстояния, — сказал он наконец.       Келеборн посмотрел на него не спеша, без резкости, словно отмечая не сами слова, а то, как они были произнесены. Он не вмешался сразу, но и не отвёл взгляда, позволяя паузе занять своё место, не разрушая её лишним движением.       Лес вокруг оставался безмолвным, и в этом покое любое сказанное слово удерживалось дольше, чем должно было.       — Вы позволите ей уйти, — произнёс он наконец. Фраза не была вопросом, лишь спокойным признанием того, что уже произошло.       Трандуил не обернулся.       — Я не удерживаю тех, кто выбирает свой путь, — ответил он.       Голос его остался прежним — ровным, лишённым всякого усилия, и потому не позволял понять, где в нём проходит граница между решением и тем, что не поддаётся выражению. Келеборн слегка склонил голову, принимая услышанное.       Трандуил не двигался. Лес перед ними оставался тем же — тёмным, сомкнутым, не дающим ни одного знака, и всё же в этой неподвижности было достаточно, чтобы не требовать иных подтверждений. Взор его оставался обращённым туда же, где исчез её след, и не смещался, словно само это направление удерживало в себе больше, чем всё происходящее вокруг. Лишь спустя несколько мгновений он произнёс:       — Если к рассвету она не вернётся, я сам пойду за ней.       Голос не изменился, но лёг в пространство так же точно, как ложится на место клинок. Один из воинов выступил вперёд, на мгновение задержавшись, словно желая уточнить сказанное, но не находя для этого слов.       — Ваше Величество, она…       Трандуил повернул голову. Взгляд его остановил слово прежде, чем оно обрело форму. Воин не стал продолжать. Он склонил голову и отступил, не нарушая установленного порядка. Король больше не задержался, и тьма леса сомкнулась за ним так же бесшумно.       Келеборн не последовал за ними и не вмешался, и всё же в том, как он остался, не было случайности. Сказанного оказалось достаточно. На мгновение его внимание задержалось на Трандуиле — дольше, чем требовало само сказанное, словно отмечая не приказ, а то, что стояло за ним и не было произнесено. И этого оказалось достаточно.

***

      В полумраке предрассветного леса, у шепчущего берега ручья, Айрин остановилась. Журчание воды меж камней становилось единственным звуком, не нарушающим тишины, и в этом звуке было больше устойчивости, чем во всём, что оставалось в ней самой. Она сжала лук — не как оружие, но как нечто, что удерживало её в пределах себя, — и натянула тетиву. Стрела сорвалась с тихим звоном и ушла в ствол дерева. За ней — следующая. И ещё одна. Движения её были лишены спешки, и в этой точности не было ни ярости, ни облегчения — лишь попытка вернуть равновесие, которое было нарушено.       Тени деревьев лежали неподвижно, принимая удары без отклика. Воздух оставался холодным, прозрачным, и ни один звук не нарушал его, кроме короткого свиста стрел и приглушённого удара о кору. Лук в её руках не дрожал. Дрожь была глубже — там, где она не позволяла ей проявиться.       И тогда, едва различимо, в пространстве между стволами появилась другая фигура. Трандуил не нарушил тишины своим появлением — он словно уже был частью этого места, прежде чем стал видимым. Его присутствие не требовало обозначения, и потому она ощутила его раньше, чем обернулась.       Рука её поднялась без колебания. Тетива вновь натянулась, и стрела легла на линию прицела, направленная на дерево. Взгляд оставался прямым, лишённым колебания — в нём не было вспышки, только напряжение, удерживаемое в границе.       — И чем, по-вашему, провинились эти деревья? — негромко спросил он.       — Чем, по-вашему, провинилась я? — прозвучал её голос, хрупкий как весенний лёд, но исполненный решимости.       Очередная стрела взвилась, пробив тишину, и с глухим звуком вонзилась в кору старого дуба. Однако эти попытки не изменили того, что оставалось внутри. Трандуил подошёл ближе, неслышно, словно тень, скользя по лесной тропе, как будто сам лес уступал ему дорогу. Он смотрел ясно и внимательно, не прерывая её движения и не требуя ответа.       Она не опустила лука. Новая стрела легла на тетиву, пальцы сомкнулись так же точно, как и прежде, и в этом повторении крылось лишь упрямое удержание того, что уже вышло за пределы слов.       — Прекратите, — произнёс Трандуил. Голос его остался ровным. — Достаточно.       Слово прозвучало ровно, но легло в тишину так, что следующий выстрел уже был бы не продолжением, а нарушением. Она не ответила. Тетива осталась натянутой.       — Это был ваш приказ? — спросила она холодно, не сводя с него взгляда.       Не обращая внимания на её действия, Трандуил продолжал приближаться, не ускоряя шага, и с каждым движением расстояние между ними сокращалось, хотя всё ещё оставалось достаточным для выстрела. Слёзы застыли на её щеках, а в её взоре проступало напряжение, доведённое до той грани, за которой уже не остаётся места для отступления. Когда же стрела, полная сдержанной ярости, метнулась в сторону короля вновь, пронзив подол богато вышитого плаща и на мгновение пригвоздив его к стволу дерева, он остановился.       — Довольно.       Слово прозвучало без повышения голоса, но в нём не осталось прежней сдержанности. Он поднял руку и, не отводя глаз, выдернул древко из коры одним коротким, точным движением. Дерево тихо треснуло в его пальцах.       — Вы не должны были, — ответила она с горечью, — но вы это сделали. При ваших воинах. При моих.       В тот же миг она вновь натянула тетиву и выстрелила — стрела прошла у самого его лица и вонзилась в дерево позади, но он не остановился.       — Вы переходите границу, — произнёс он. Голос его остался ровным, но в этой ровности не звучало предупреждения и не было просьбы.       — Вы её уже пересекли.       С этими словами она настроилась на последний, решительный выстрел, направив лук на него, туда, где проходила граница между ними — в дерево за его плечом, слишком близко, чтобы это можно было принять за случайность.       Трандуил продолжал приближаться, и в этом движении не было поспешности, словно само расстояние подчинялось ему, а не ей. Стрела сорвалась с тетивы и, пронзив воздух у самого его лица, вонзилась в ствол позади, дрогнув в древесине.       Он не остановился. Ещё шаг — и между ними уже не оставалось того прежнего пространства, в котором её жест мог оставаться лишь предупреждением. Его рука поднялась, но не для того, чтобы отнять оружие или пресечь движение силой. Пальцы легли на древко следующей стрелы прежде, чем она успела натянуть тетиву, удерживая её в том положении, где действие уже не могло быть завершено.       Это было не вмешательство — скорее прекращение, точное и бесспорное. Взгляд его оставался на ней — холодный, прямой, не допускающий уступки. Айрин замерла на мгновение, не от слабости, а от самого этого жеста — в нём не было грубости или гнева, и потому он оказался сильнее любого принуждения. Лук остался в её руках, но уже не принадлежал ей в полной мере.       — Сейчас, — произнесла она. — Я возвращаюсь домой.       Между ними не осталось прежней дистанции, но и этого было недостаточно, чтобы разорвать возникшее напряжение. Он смотрел на неё так же прямо, и в этой неподвижности было больше, чем в любом слове.       — Вы не покинете лес этой ночью, — произнёс он.       Голос его остался тихим, но в нём не было просьбы, лишь установленный предел, за который он не собирался её выпускать. Айрин едва заметно выпрямилась.       — Я ваша гостья, — сказала она, и в её голосе не осталось ни прежней горячности, ни попытки смягчить сказанное. — И вы не раз давали понять, как мало цените это положение.       Его рука поднялась без резкости. Он коснулся её запястья — не удерживая, не сжимая, лишь останавливая движение, которое она уже собиралась сделать. Прикосновение было лёгким, почти невесомым, но в нём не оставалось места случайности или сомнению.       Айрин замерла. Не от страха — скорее от того, что это движение не требовало усилия, но всё же лишало её возможности продолжить начатое. Дыхание сбилось, не резко, а так, словно привычный ритм на мгновение перестал подчиняться ей самой. Тепло, чужое и потому особенно ощутимое, разошлось от этого касания, не причиняя боли, но нарушая ту внутреннюю границу, которую она ещё мгновение назад удерживала без труда.       — Отпустите, — сказала она тише, чем прежде.       Айрин с силой вырвала руку, будто это прикосновение стало для неё невыносимым. Она отступила на шаг, потом на два; дыхание сбилось, и в её взгляде вспыхнуло то, что уже не поддавалось сдерживанию.       — Это неправильно, — прошептала она, и на этот раз дрожь в голосе уже невозможно было скрыть.       — В чём именно? — спросил он, не повышая голоса.       Она сжала руки в кулаки.       — В том, что вы говорите одно — и позволяете себе иное, — ответила она, запнувшись лишь на мгновение, словно не желая уступить сказанному.       Слова вырвались быстрее, чем она намеревалась, и остановить их уже было невозможно.       — Вы сохраняете холод там, где вам это удобно, и отступаете от него тогда, когда считаете нужным, — продолжила она, и теперь в её голосе звучало не только раздражение, но и нечто более опасное — упрямое стремление довести сказанное до конца. — Вы устанавливаете границы, требуете им следовать и сами же их нарушаете, когда это касается вас. Так скажите, Ваше Величество, — она вскинула голову, — что это было… суждение или игра?       Он смотрел на неё так же прямо, не смягчая взгляда, и в этом молчании не ощущалось даже намёка на попытку оправдаться.       — Если вы видите это так, — произнёс он наконец, — я не стану вас переубеждать.       Короткая пауза легла между словами, но она не изменила их смысла — лишь обозначила границу, за которой он не собирался убеждать её.       — Вы вольны поступать по своему выбору, — продолжил он.       Она растерянно моргнула.       — Что?       Трандуил не приблизился. Он не преградил ей путь и не удержал, и именно это отсутствие действия оказалось ощутимее любого приказа.       — Идите, — произнёс он.       Он сделал шаг назад, его движение было лишено спешки. Скорее, он обозначил ту границу, за которой её решение более не встречало препятствия и уже не зависело от его участия.       — Я не стану вас удерживать, — произнёс он тише.       В спокойной ровности этих слов он не возвращал её к себе и не отпускал окончательно, лишь отступал настолько, чтобы дальнейшее зависело не от него.       Айрин вдруг почувствовала, как подкашиваются ноги. Этот ответ оказался хуже любого упрёка. Ей было бы проще, если бы он возразил, если бы остановил, если бы вновь провёл ту границу, против которой она могла бы идти. Но теперь не было ничего, чему можно было бы противостоять.       Ответа не последовало. Ещё на мгновение что-то удержало её там, где всё уже было сказано без слов. Затем последовало движение — резкое, почти отрывистое, в котором ещё сохранялась прежняя решимость; следующий шаг лёг без колебания, третий увёл глубже в тень, где свет уже не достигал земли.       Лес сомкнулся беззвучно, принимая её в свою тишину. Под ногами мягко пружинила земля, ветви едва заметно качнулись, пропуская дальше, и всё же с каждым шагом дыхание сбивалось, теряя прежний ритм, а движение, ещё мгновение назад ясное и непрерывное, начинало утрачивать свою цельность.       Равномерность сохранялась лишь внешне: шаг становился тяжелее, дыхание — неровнее, и в какой-то момент этого оказалось достаточно. Ещё один шаг — и продолжения не последовало; движение оборвалось так внезапно, будто сама земля под ногами удержала её на месте.       Айрин стояла, вцепившись пальцами в поясной ремень, чтобы не выдать дрожь в руках. Ветер тронул её волосы, рассыпав пряди по плечам; лес вокруг замер, словно ничто в нём не требовало ответа, и именно это безмолвие делало её собственное бездействие тяжёлым, почти невыносимым.       Позади не раздалось ни звука. Король не окликнул её и не сделал шага, и это отсутствие оказалось весомее любого приказа: путь оставался открытым, и потому более не позволял отложить решение.       Грудь сжало резко, дыхание сбилось, и та ясность, с которой был начат уход, исчезла без следа. Путь оставался открытым, прямым, не встречающим препятствия, и всё же в нём уже не было прежней лёгкости; шаг требовал большего, чем одно лишь решение, и это несоответствие ощущалось сильнее любого сомнения.       Движение не продолжилось. Нечто, не имеющее формы или имени, удержало её так же верно, как прежде вела вперёд решимость, и этого оказалось достаточно, чтобы не сделать следующего шага.       Она резко обернулась. Он всё так же стоял на прежнем месте, и в этой неподвижности виднелось лишь то же присутствие, от которого она пыталась уйти.       — Вы оставили выбор мне, — произнесла она.       Трандуил выдержал её взгляд, не меняя выражения лица, затем шагнул ближе — не нарушая той меры, в которой расстояние ещё сохраняло смысл и не превращалось в принуждение.       — Я не отнимаю его, — сказал он.       Она порывисто сглотнула.       — Тогда… — она сделала вдох, удерживая голос в пределах прежней сдержанности, — чего вы от меня ожидаете?       Тишина, возникшая между ними, не была пустой. Она не повторяла прежнего молчания, в котором он оставлял её с выбором, но удерживала теперь иным образом, не лишая свободы и вместе с тем не позволяя отступить. Айрин не отвела глаз. Что-то в этом молчании лишало её прежней уверенности: не внезапно и не явно, но достаточно, чтобы она больше не могла держаться за сказанное так же прямо, как прежде.       Трандуил сделал шаг. Небольшой, почти незаметный, но этого оказалось достаточно, чтобы расстояние между ними утратило прежнюю безопасность.       — Чтобы вы не уходили, не поняв, от чего уходите, — произнёс он.       Рука его поднялась не сразу. Движение было сдержанным, почти остановленным в середине, словно даже оно не должно было быть сделано без меры. Пальцы коснулись её щеки едва ощутимо — не удерживая, не принуждая, но и не позволяя ей отступить так же легко, как прежде. Она замерла. Это касание сделало невозможным прежний ход — тот, в котором она могла развернуться и уйти, не оглядываясь. Он не приблизился больше, и всё же расстояние между ними исчезло.       — Вы не ушли, — сказал он.       Его рука, всё ещё лежавшая на её щеке, сместилась к затылку, и это движение заставило её поднять голову. Теперь между ними не оставалось ничего, что можно было бы сохранить как дистанцию. Она могла отстраниться, но не сделала этого.       В этот миг что-то в ней дрогнуло. Сопротивление, ещё мгновение назад столь ясное и непреклонное, утратило свою силу, не разрушившись, но перестав быть опорой. Он стоял слишком близко, и сама ткань мира вокруг как будто изменилась, покорённая его присутствием. Что-то внутри неё рассыпалось, словно замёрзший цветок в утреннем свете.       Он наклонился к ней не спеша, не прерывая той тишины, в которой уже было сказано больше, чем словами. Происходящее между ними не было внезапным, оно следовало тому, что уже произошло, и потому не требовало ни разрешения, ни ответа. Айрин не отстранилась.       Их губы встретились не стремительно и не как порыв, но так, как сходятся течения, долгое время идущие навстречу друг другу, — без резкого движения, без внезапности, и потому неизбежно. Глаза её сомкнулись, и всё, что ещё связывало её с прежним решением, утратило свою силу.       Руки её поднялись и легли на его плечи спокойно, без колебания, словно это было решено задолго до этого часа и лишь теперь получило право свершиться. Он не усилил прикосновения и не отступил, и в этой сохранённой мере исчезло последнее, что ещё удерживало их раздельно.       Когда они отстранились, ни один из них не сделал шага назад. Между ними осталась тишина — не пустая и не хрупкая, но глубокая, подобная сумраку леса. Взгляд его, обращённый к ней, сохранял прежнюю ясность, но уже был лишён той холодной удалённости, что стояла между ними прежде.       Айрин молчала. Слова не находились и не были нужны: то, что удерживало её ещё недавно, более не определяло её так же непреложно. Она не отвернулась и не отступила.       Лес вокруг не прерывал своего течения, и всё же в его дыхании ощущалось иное — ручей продолжал негромкий бег среди камней, ветви едва заметно отзывались на движение воздуха, и ни один звук не вторгался в происходящее, но всё принимало его без участия. Время не остановилось: оно шло своим порядком, и с этим приходило ясное знание, что остановиться в этом мгновении невозможно.       Трандуил первым нарушил неподвижность. Он отступил на полшага, не разрушая того равновесия, которое установилось между ними без слова, и протянул ей руку — не как приглашение и не как требование, но как нечто само собой разумеющееся, не нуждающееся в обозначении. Айрин ответила без колебания.       Пальцы их сомкнулись, и в этом простом движении уже не было ни сомнения, ни прежней раздельности — сказанное и несказанное более не противоречили друг другу.       Он не произнёс ни слова, и всё же путь их был обозначен. Она последовала за ним без вопроса, и лес расступался перед ними, как расступается тень перед тем, кто идёт вглубь её не впервые, — тихо, без отклика, принимая их в своё безмолвие.

***

      Обратный их путь лежал в молчании, но в воздухе сохранялась напряжённая тишина, словно весь лес затаил дыхание. Ветра не было, и ни одна ветвь не шелохнулась. Сам Тасариэн стоял недвижно, словно внимал их возвращению.       Время шло, и Айрин ощущала перемену, ещё не названную, но уже несомненную. Она встречала взгляд короля и не отводила его, хотя ответа, которого он требовал, нельзя было выразить словами. То, что возникло между ними, уже не принадлежало прежнему порядку, и потому она шла рядом с ним, не нарушая его.       Они приближались к замку, где свет дня уже проник сквозь витражи, разливаясь по древним коридорам серебристым сиянием. Каменные ступени, по которым они восходили, отзывались гулким эхом, и с каждым шагом Айрин ощущала, как прежнее напряжение отступает, уступая место иной, непривычной ясности.       Когда зал встретил их мягким светом свечей, Айрин остановилась. Здесь всё оставалось прежним — та же сдержанная сила, накопленная веками, те же линии, не допускавшие излишества, и всё же это место более не казалось ей чужим так, как прежде.       Трандуил, заметив её замешательство, положил руку ей на плечо. Айрин, не ожидав такого жеста, едва заметно вздрогнула, но не отстранилась. Прикосновение было лёгким, в нём не ощущалось принуждения, и прежняя холодная отдалённость исчезла.       — Если вы останетесь, — произнёс он негромко, — назад уже не вернуться.       Она посмотрела ему в глаза. В их глубине уже не оставалось сомнения, и это лишало её возможности отвести взгляд. Замок, который ещё недавно казался ей тюрьмой, теперь не стоял перед ней так же непреодолимо, как раньше.       Когда они приблизились к дверям её покоев, Трандуил замедлил шаг и обернулся к ней. Пространство между ними наполнилось беззвучием — не мёртвым, но живым, как дыхание леса в звёздную ночь. Айрин ощутила, как в груди поднимается иное чувство, не похожее на прежнее. В нём не было тревоги, но была настороженная ясность, словно перед шагом, который уже нельзя будет обратить.       Он вновь склонился к ней. Движение его было точным и сдержанным, лишённым спешки, как и всё, что он делал. Их губы встретились вновь — кратко, но не мимолётно, и в этом повторении не было случайности, словно свершившееся ранее находило своё подтверждение.       — Отдыхайте, — сказал он тихо.       Он не оглянулся, уходя. Шаги его отозвались в камне приглушённым эхом и вскоре стихли, словно растворились в глубине коридоров. Айрин осталась одна. Она медленно отворила двери своих покоев и, переступив порог, на мгновение задержалась, прислонившись к холодной створке; твёрдость дерева за спиной возвращала ей ощущение равновесия, ещё не до конца восстановленного.       Всё вокруг оставалось прежним: те же стены, тот же неподвижный свет, те же очертания, не изменённые ничем внешним. И всё же это было уже не тем местом, каким оно являлось ей раньше. Не потому, что оно изменилось, но потому, что иное встало между прошлым и настоящим, не позволяя вернуть прежний уклад.       Дыхание её постепенно выравнивалось, но мысль не стремилась к ясности так же поспешно — то, что произошло, не поддавалось отрицанию или простому объяснению. Путь назад более не открывался ясно. Он не был закрыт, но уже не принадлежал ей в той мере, в какой она могла бы воспользоваться им без колебания. Впереди же лежало то, чему ещё предстояло обрести форму, и хотя она не знала его очертаний, в этом незнании не было прежней тревоги.

***

И было сказано среди древних деревьев: что сердце, познавшее нежность, уже не вернётся к прежней тишине. Путь открыт — и ни лес, ни время не в силах его закрыть. И тьма, и свет будут внимать этой песне до конца времён.