Догма

      ♪Nowt — Some wind♪       Металлический обод давил на голову. Пряжки неприятно холодили кожу даже сквозь плотную ткань процедурного “скафандра”. Ремни для фиксации — весьма нетипичная для этого аппарата деталь, об этом говорило отсутствие специальных креплений и отверстий под них. Обычно хватало менее радикальных манипуляций, когда под наркозом кто-то начинал чудить. “Беатум” попросту не подразумевал, что к креслу придется привязывать пациента, который активно сопротивляется. В процедурном кабинете всё должно происходить спокойно, законно и, самое главное, добровольно.       А что творится где-то в подвальном помещении, вне стен передовой клиники, мало кого волновало. За такие инциденты "Беатум" ответственности не нес.       — Тварь… Ржавая дешевка… — Колин, шипя под нос оскорбления, пытался растянуть, ослабить кожаные ремни на запястьях и лодыжках. Для себя он уже понял, что это ни на йоту не приблизит его к спасению. Но позволять мучителям думать, что он сдался и присмирел, парень не собирался.       Единственный источник света, прямо как в классических фильмах ужасов, был расположен над креслом, оставляя пространство вне ореола во тьме. О том, что это подвал, Колин догадался по запаху и тому, как распространяется звук чужих шагов рядом. Еще здесь было сыро и холодно настолько, что его дыхание взлетало вверх паром.       — Можно ли его как-то успокоить? — знакомый голос раздался глухо, из дальнего угла. Из-за спины.       — Мы будем проводить операцию под наркозом, — ответил ему женский голос, тоже знакомый. — Приводить его в чувства было не обязательно.       — Мне важно было поговорить с ним.       Колин скривился.       — Может уже подойдешь ближе, переговорщик хренов? Боишься, что в глаза не сможешь посмотреть?       Ответом был тихий, ленивый смешок. Щелкнул выключатель, с треском одна за другой включились лампы, и парня на миг ослепило. Слух уловил приближающиеся шаги, и когда Колин снова открыл глаза, перед ним предстала удручающая картина. Пока он был в темноте, ещё верилось в маленькое чудо. Всё, как ни крути, плохо, но ведь не настолько же.       Настолько.       Взгляд Эммета Фрая полнился триумфальной гордостью. Так было всегда, когда всё шло согласно его ожиданиям. Колин не успел обдумать это в долгой перспективе, но теперь, будучи прикованным к аппарату для извлечения генома, абсолютно беззащитным и загнанным в угол… он допустил мысль, что процедура тоже часть планов отца. Подвал, холод, принуждение — негуманные, но эффективные методы. Не вынужденный шаг, на который тот пошёл от отчаяния. Нет, заранее запланированный акт — последнее средство в долгой и продуманной игре. Играть отец любил и умел. И был уверен, что сумеет сломить сына, заставить его отказаться от мечты и навсегда забыть о своём таланте.       Не потому ли, что никогда и ни от кого в жизни не принимал отказ?       В глубине души Колин всегда знал, что нечто подобное произойдёт. Не думал только, что отец решится на такой радикальный шаг. Парень рьяно избегал очевидного, как любой ребенок гонит от себя сомнения в любви родителя. Ему хотелось верить, что все это пройдет, отец покричит, побросается пустыми угрозами, заморозит счет в банке на месяц и смирится с тем, что дитя не его собственность, несмотря на кровное родство.       — Не припомню, чтобы ты так много сквернословил, сынок. Ты всегда был хорошим мальчиком, — флегматично заметил Эммет. — Но если тебе это помогает, не стесняйся. Грубые выражения облегчают боль.       — Это не больно, — между делом прокомментировала медсестра. — Испытано сотни раз.       Колин усмехнулся, сверля отца такими же черными, как и у него, глазами. Их цвет - это, пожалуй, единственное семейное сходство. У Эммета глаза небольшие, раскосые, глядящие на мир будто с подозрением или с высокомерием. В отличие от сына, у которого был распахнутый взгляд огромных щенячьих глаз. Колин смотрел на мир куда шире, чем мог представить его отец. Колин видел больше, но как-то проглядел самое главное... Эммету Фраю было проще уничтожить своего ребенка, чем проиграть ему.       — Боль? Давно ли тебя заботит такой пустяк?       — Пустяками, сынок, озабочен лишь ты. Я же всегда думал о серьёзных вещах, от которых зависят наше с тобой благополучие. Если бы ты меня хоть иногда слушал, мне бы не пришлось повторять столько раз.       Его всегда нужно было слушать. Впитывать каждое слово и принимать к сведению, как нечто непреложное. Сам Эммет слушать не умел. Колин узнал об этом будучи ещё малышом. На день рождения в девять лет мама подарила ему видеокамеру. Компактный и удобный девайс сразу лёг в руку как влитой, и юный Колин открыл для себя захватывающее хобби. Он снимал видео со всем, что находил интересным, загадочным и просто красивым, а после монтировал на родительском компьютере. Сначала короткие ролики без смысловой нагрузки, потом чуть больше с опорой на простой сюжет. Ему нравилось. Через пару недель он решил поделиться с папой своей грандиозной мечтой о карьере режиссёра. Эммет отмахнулся, сказав, что Колин ещё перерастёт эту чушь.       Но Колин не перерос.       — Ничего не изменится, сколько ни повторяй, — выпалил парень. — Потому что ты разговариваешь только с собой, отец. Со мной ты никогда не пытался просто пообщаться.       — У нас ещё есть немного времени, можем и пообщаться, — ответил Эммет. — Мисс Халида, у вас ещё остался тот замечательный кофейный ликёр?       — Остался, мистер Фрай. Желаете ещё немного?       — Да.       В поле зрения появилась пышногрудая медсестра, перетянув внимание Колина на себя. Проследив за тем, как она наливает в небольшой фужер десертный густой ликёр, он с досадой и отвращением фыркнул. Точно так же она наливала и ему на вчерашнем, или сегодняшнем, свидании. Это последнее, что он помнил перед тем, как отключиться на полу её апартаментов. Неспроста Халида первая подошла к нему познакомиться, неспроста её интересовали его рассказы об учёбе в киношколе. А у того ликера было отвратительно горькое послевкусие, отдающее лекарствами. Так дёшево попасться...       Анджела повернулась к Колину и окинула его прохладным, почти равнодушным взглядом.       — Не смотри так. Тебе не предлагаю.       — Заботишься о моем здоровье?       — Соблюдаю протокол. Перед процедурой запрещено употреблять алкоголь.       — Протокол, блин... А что там у вас с клятвой Гиппократа? Правами человека? Скажи погромче, вместе посмеемся.       — Прости, ничего личного.       — Даже не буду спрашивать, сколько тебе заплатили. Знаю, что дофига. Одного не понимаю, неужели в вашей крутой клинике такая маленькая зарплата?       — Девушка ничего не ответит на твои глупые провокации, — прервал их диалог Эммет. — Если тебе угодно, во всём можешь винить меня. А мисс Халида просто один из тех неравнодушных сотрудников клиники, которые готовы нарушать принципы организации во благо. Когда происходит… настолько тяжелый случай.       — Во благо? — Колин подавился от возмущения. — Ну да… Я и забыл, что в мире существует только одно благо. Твоё!       — Моё благо касается тебя, мамы, моих подчиненных и той вершины, куда я прогрызал путь десятилетиями ещё вместе со своим отцом. Я бы закрыл глаза, если бы ты выбрал неприметную карьеру. Службу с пользой для семьи, что-то понятное и надёжное. Но киноэкран… Это баловство. Ребячество, которое ни к чему не приведет, лишь запятнает нашу репутацию.       — С кем ты говоришь сейчас? Причем здесь этот бред? Раз тебе так стыдно за меня, я возьму псевдоним, уеду подальше, чтобы не мозолить глазки любимому папочке!       — Твое помешательство мешает тебе мыслить здраво. Ты бежишь от реального мира в свои детские фантазии, но пора уже повзрослеть. —       Нет... Не в этом дело. Мой отказ стоит у тебя поперёк горла, мешает есть и пить! Ты задыхаешься от одной мысли, что кто-то посмел тебе возразить! Возьмёшь на душу грех, чтобы вот так успокоить ее? А какова цена, ты знаешь? Знаешь заранее, сколько придется заплатить, пытаясь меня заткнуть и переломать под свои нужды?       Эммет сделал большой глоток ликёра, пока его сын разражался гневной тирадой. Напряженные скулы выдавали удерживаемую злобу, но мужчине было не привыкать стоически контролировать эмоции. Колин знал, что даже этот разговор не более чем попытка отца самоутвердиться. В нём не было смысла, никаких шансов переубедить и разжалобить. Лишь стремление напоследок показать, кто здесь главный. Наступить на горло поверженному воину, проигравшему бой без боя.       Вот она, единственная причина его короткого пробуждения перед процедурой.       — Однажды ты поймешь, что иногда, ради блага для своего дитя, приходится идти и на такие меры.       — Какие "такие"? Не избегай этого слова, скажи, что собрался делать! Скажи! Будь мужчиной! — Колин закричал, не отводя взгляда. Не позволяя себе даже моргнуть в надежде увидеть хотя бы толику сомнений на лице Эммета. Малейшее подтверждение его отцовской любви.       — Слишком много патетики, — прохладно ответил мужчина. — Ты придаёшь пустышке большой вес.       — Пустышке? — голос парня  надломился от отчаяния, но кричать громче уже не было сил. Какой смысл, если родная плоть и кровь ничего не слышит. Талант и мечты, всё, что он строил, не стоило ничего в глазах отца. Всё это было лишним фактором, который он без сожаления был готов перечеркнуть одним страшным словом.       Извлечение.       — Время научиться расставлять приоритеты, сынок. Оторвать себя от иллюзий, к которым ты прирос, — Эммет провел кончиками пальцев по металлическому ободу на лбу парня, очертив ими красные диоды. Колин с отвращением тряхнул головой, сбрасывая руку отца. В его взгляде появилось подобие сочувствия, но парень был уверен — в этот момент отец жалел лишь о том, что процедура безболезненная. Какое было бы удовольствие увидеть, как внутренний мир жертвы ломается и режет внутренности битым стеклом.       — Ты хочешь уничтожить то, что делает меня мной, — прошипел Колин. — Мой дар даже не успел раскрыться, а ты уже похоронил его. Как обычно, все решил за меня!       — Может быть, сынок, у тебя нет никакого дара?       — Нет?! Так зачем мы здесь, объясни мне!       — Талант это не дар. Это болезнь. Бремя, от которого я тебя избавлю. Ты скажешь мне спасибо, когда будешь способен оценить это.       Еще сильнее голову сдавил обод, принуждая смириться с проигрышем. Колин захохотал. Хрипло, зло, истерично. Он знал, что сейчас это единственный способ не заорать от бессилия. Смех, сухой и жесткий, отскакивал от стен подвала. В такт ему в голове пульсировали слова отца.       Пустышка. Пустышка. Пустышка...       Бесталанному человеку не дано понять, каково это — ощущать свой потенциал. Знать, на что способны тело и разум в своей среде, двигаться к мечте и чувствовать, что получается. Колин шёл в верном направлении, в этом не было сомнений. Даже если бы у него не было ни крупицы таланта от рождения, он выбрал бы тот же путь. Лишь в роли рассказчика он жил. Устами персонажей сумел сказать то, о чём молчал годами.       Рукотворная вселенная, существующая в объективе его видеокамеры, была дороже всего прочего. Его талант общался с миром вместо него, наполнял силой и верой. Он не мог быть пустышкой.       Отец собирался не просто отнять его дар. Он хотел вырвать с корнем его душу, перекрыть кислород. И для него это, как обычно, ничего не значило. Такие люди как он, бесталанные и влиятельные, в реальном мире были сродни законам физики. Безжалостными и неотвратимыми. Будь у Колина даже сотня разных талантов, он не дал бы ни одному из них и шанса. Просто потому что он мог. Сегодняшняя ночь была торжеством его власти.       Кожаные ремни врезались в кожу сквозь плотный костюм. Анджела вносила в компьютер последние данные, и тот отвечал ей противным звуком, пронизывающим все слуховые сенсоры. У дальней стены безучастно стояли семейные телохранители, отчуждёнными взглядами следя за парнем, которого в обычной жизни им полагалось защищать от любой опасности. Никому больше не было до него дела. А Колину не хотелось верить в происходящее даже сейчас, когда отец решительно вынес ему приговор.              Неужели он действительно настолько его ненавидит?       — Папа... — Колин уже забыл, когда в последний раз называл так Эммета. — Прошу тебя... Не отнимай его у меня. Пожалуйста... Мистер Фрай снисходительно отреагировал на эту просьбу еле заметной улыбкой. Он и не думал о том, чтобы пойти навстречу сыну. В кресле перед мужчиной был не его ребенок, а бизнес-проект, нуждающийся в реконструкции, чтобы он, наконец, начал приносить прибыль. Сломанный прибор, который отнесли на починку между деловыми переговорами и походом в ресторан.       — Ты почувствуешь себя лучше, когда проснешься. Так, как будто заново родился.       — Ты... — Колин намеревался в отчаянии оскорбить отца в последний раз, но почувствовав резкий укол в вену, замолк. Перехотелось говорить, и больше не было сил даже моргать. Стены подвала плавно разъехались в стороны, превращая его в бесконечный темный коридор. Из его глубин искаженные голоса Эммета и Анджелы еще пробивались в уходящий в забвение разум. Отец интересовался, сколько времени уйдет на процедуру и каковы будут последствия операции. Медсестра отвечала, но собрать слова воедино Колин уже был не в состоянии. Медикаментозная кома накрыла его с головой тяжелым одеялом, и он отпустил контроль.       Погружение вглубь сознания было не столь величественным и захватывающим, как об этом рассказывали люди, прошедшие подобный опыт. Никакого коридора, вымощенного белым гранитом, никакого света в конце тоннеля. Колин не увидел себя со стороны, когда душа, по всем известным канонам, должна была оторваться от тела и воспарить. Хотя, судя по ощущениям, так и случилось. Густое безликое ничто заволокло разум, не давая открыть глаза, пошевелиться... зацепиться за проплывающий где-то рядом поток сознания. Тела больше не было.       По-прежнему хотелось злиться, вырываться с воплями, побороться хоть еще минутку. Но далеко не так сильно, как... сколько же прошло времени? По ощущениям - пять минут или тысяча часов. Любые предположения о времени бесполезны, когда оно прекращает существовать. Желание возмездия словно оторвали от сознания и бросили в прозрачный изоляционный короб. Оно отчаянно билось, трепыхалось в нем, силясь разбить бронированное стекло, но было уже не с ним. Рядом, в полной недосягаемости. Холод первым прорвался сквозь толщу его личного небытия. Легкий мороз окутал тело словно влажная, не до конца просохшая после стирки одежда. Запахло... сыростью, аскорбиновой кислотой и кофейным ликёром. Колин с трудом распахнул веки, на секунду представляя, что сейчас увидит тот самый пол, на котором отключился у Анджелы. Снотворное, подвал и весь этот ужас окажутся просто кошмарным сном. Это было бы замечательно.       Колин обнаружил себя лежащим на обледенелом асфальте. Мелкий, сухой снег неприятно морозил спину, вынуждая поскорее подняться. Колин медленно сел, потерянно оглядываясь по сторонам. Широкая дорога пустовала, как и пролегающая вдоль нее улица. Машин, припаркованных на обочине и проезжающих мимо, не было. Не было и людей. Работающие через один фонари слабо освещали пустой тротуар. Юноша не мог вспомнить, был ли он раньше в этом безжизненном месте. Дрожь от холода плавно перемежалась неуютным желанием поскорее отсюда сбежать. Поднявшись на ноги, Колин побрел к тротуару. Внутри сразу же стало немного теплее, в голове прояснялось, несмотря на окружающий его мрак. Наитие подсказывало двигаться... просто двигаться, а там будет видно куда и зачем. И Колин пошел, озираясь в поисках хоть каких-то знаков.              Затянутые плотными обсидиановыми тучами небеса извергали на землю черный пепел. В густой темноте Колин по ошибке принял его за грязный снег. Так же сияющий и хрустящий под ногами. Но касающиеся открытой кожи черные хлопья были тёплыми и не таяли на пальцах. Зачерпнув ладонью горсть, Колин внимательно рассмотрел пепел, вспоминая, где видел его прежде. Характерный запах витаминов возродил нужное воспоминание.       — Стардаст? — прошептал Колин, попробовав черный пепел на язык. Обжигающая рецепторы кислая горечь тут же заставила сплюнуть. Горло сдавил рвотный спазм, и сердце тревожно взметнулось в груди.       — Точно, — ответил ему незнакомый голос. — Самый лучший и чистый. Колин резко обернулся. Позади него, неподвижно замерев, стоял юноша едва ли старше его самого. Его угольные глаза скользнули по Колину с беглым, почти отсутствующим интересом — как метрдотель в дешёвом отеле оценивает гостей: без лишней учтивости, просто по обязанности. В его облике было что-то острое, цепляющее взгляд. Что-то, вызывающее странное, тревожное чувство дежавю.       — На вкус просто отвратительно, — недоверчиво произнес Колин, бегло изучая молодого человека в ответ.       — Говорят, для тех, кто пробует его впервые, он сладок как молоко матери для новорожденного, — равнодушно ответил юноша. — А для тебя это привкус тлена во рту.       — Разве его не вводят через шприц?       — Именно так и вводят. Но ощущения такие же. После извлечения всегда плохо. Правда, замечаешь это не сразу.       Колин машинально обнял себя руками за живот. Снова стало холодно, легкая одежда на теле совершенно не защищала от мороза. И что-то заболело внутри. Нечто эфемерное и неизвестное прежде.       — Значит, извлечение произошло? — тихо спросил Колин.       — Сам как думаешь?       — Думаю, что это какой-то безумный, тревожный сон. Хочется проснуться и убедиться в этом.       — Сон... — усмехнулся парень, медленно прогуливаясь вокруг Колина. — Твои беспробудные грезы. Все те же. Только без красок и музыки они уже не так приятны.       — Ты... Я тебя как будто бы знаю...       — Как будто бы? — еще шире улыбнулся парень. — Я здесь благодаря твоим стараниям. Что-то среднее между навязчивой идеей и бредом. Ты сам дал мне имя. Скажешь его вслух?       Колин изо всех сил напряг память, пытаясь припомнить, откуда он знает этот насмешливый тон. Эти глаза, безучастно смотрящие сквозь все покровы, испепеляющие своей чернотой кожу. На тлеющих углях этого костра вспыхнула искра, осветившая яркое воспоминание. Они никогда не встречались вживую, но Фрай знал этого юношу лучше, чем кто-либо другой. Губы дрогнули, и с них беззвучно сорвалось заветное слово.              Вейлен.              Герой его истории, над которой он сидел днями и ночами. Вестник, говорящий его голосом на страницах сценария и на киноэкране. Тот, кому Колин подарил увлекательное путешествие пусть в вымышленном, но таком близком ему мире. Роднее, чем тот, в котором пребывало его тело.       — Ещё помнишь, — хмыкнул Вейлен, уже без насмешки на лице. Ее сменила смутная тоска. Глыба льда между ними сдвинулась с места, стоило Колину произнести имя героя. Окружающая их улица плавно обретала знакомые детали и наполнялась смыслом. Когда-то он, в порыве вдохновения, создал ее на бумаге парой росчерков простого карандаша, выхваченного из рук официантки в кафе. Незамысловатый рисунок родился быстро и далее превращался в глубокую картину на пробковой доске у рабочего стола. В голове Колина, в сочетании с таинственной атмосферой, написанной музыкой и придуманным сюжетом до и после, это место почти ожило.       Это его фильм. Почему он не узнал его сразу?       — Я не забывал, — ответил Колин, жадно глядя по сторонам. Оказаться внутри своего же фильма ощущалось так же невероятно, как его глупая детская мечта уменьшиться и забраться в аквариум, чтобы взглянуть изнутри на свою комнату.       — Куда ведет эта дорога?       — Какая?       — Под твоими ногами. Других здесь нет.       Колин озадаченно замер. Асфальт, покрытый черными хлопьями, вытянулся, превращаясь в бесконечную угольную ленту, уходящую в никуда по обе стороны. Улица вдоль поросла безликими коробками серых зданий, а на горизонте их поглощала кривая, урчащая мрачным гулом, воронка. Словно черная дыра, вбирая в себя все и расщепляя на атомы. Юноша испуганно попятился в сторону. Он помнил, куда вела эта дорога. Точно помнил. Но сказать не мог.       Почему.       — Она лежит в обратном направлении... — забормотал Колин, судорожно мотая головой. — Она знает...       — Верно, — флегматично произнес Вейлен. — Дорога знает, куда ты идёшь. И нарочно уводит тебя прочь, подальше от твоей цели. Что это значит? Прозрачный лучик, простая истина, которую он однажды заложил в свою историю как главную идею, прорвалась сквозь толщу ночного кошмара. Колин прошептал почти беззвучно, больше для себя самого.       — Что нужно искать другой путь.       — Нет.       Колин моргнул. И все изменилось. Вокруг за долю секунды выросли стены и безжизненный картонный интерьер заброшенной забегаловки. Декорации, криво слепленные неумелым реквизитором, невыносимо давили на него. Масленно-жёлтые лампы, еще тусклее чем на улице, светили с мощностью в десяток ватт. От мрака новой локации заболели глаза. Весь кислород вытеснил густой смрад обгорелого чугуна и залежалого слоя влажной пыли и копоти.       — Это значит, ты никогда отсюда не выберешься...       Вейлен тоже был здесь. Он сидел в узком проходе между рядами столов, на грязном кафельном полу, и с отвратительным скрежетом что-то резал столовым ножом. Лязг приборов в его руках иглами пробивал голову, по ощущениям оставляя в ней дыры диаметром с девятиграммовую пулю. Фигура Вейлена закрывала собой обзор, но Колин и так знал, что на его тарелке лежит бумага. Под лезвием тупого ножа она рвалась с удивительно сочным хрустом. Строчки испарялись со страниц одна за другой, растворяясь дымкой под потолком. Бестелесные голоса отовсюду шептали до боли знакомые фразы.       — Это же... мой сценарий... Прекрати! — вскрикнул Колин, схватив юношу за плечо, но пальцы тут же разжались, а ткань под его ладонью растеклась словно желе. Вейлен вытащил клочок бумаги из тарелки и с чувством прочел вслух реплику, вырванную из контекста.       — "Тысяча причин открывает дверь в Пандемониум. Неугодное слово, преступное деяние и греховная мысль... Чтобы стать преступником, порой, достаточно всего лишь быть". Кхм. Это не мой текст, — он отбросил отрывок в сторону и схватил новый. — "Не важно, сколько мне уготовано... Ни одно мгновение вечности не стоит ни гроша, если её нет рядом". Очень красиво... Но слишком много патетики. Не думаешь?       Предназначенные для Вейлена реплики звучали из его уст совершенно чуждо. Колин узнавал родные строки, они отзывались в душе болезненной тоской. История о юноше, который за свою запретную любовь был сослан в город, откуда не было выхода. Его пути сплетались в узел, а вечная метель заметала следы. Любой попавший в плен был обречен принять свою судьбу и позабыть, зачем пытался вырваться. Коварный, тихий Пандемониум, словно змея на шее, ласково нашептывал путникам обманчивые речи и загонял в ловушку.              Но Вейлен был другим... его любовь сильнее, чем неотвратимость злого рока.       Любимая история, его идея фикс. Колин написал ее не только для себя. Надеялся, что сможет достучаться до отца, и когда тот увидит, как дорога бывает мечта, то поймет. И, наконец, примет его выбор. Если бы он только взглянул...       — Нужно сохранить его, пока не поздно, — фыркнул Вейлен, обернувшись через плечо. Нарезав листы на ровные полоски, он схватил охапку и усердно затолкал себе в рот. Колин в ужасе попятился. Безумием рябил спертый воздух вокруг. Им сочились глаза Вейлена. Где-то внутри истошно завопило единственное чувство — невыносимое желание убежать прочь. Поддавшись ему, Колин сорвался к выходу. Дверь забегаловки, что еще секунду назад была рядом, уже превратилась в панорамное окно, за которым плескалась вязкая, как нефть, тьма. И пути для отхода не было.       — Прекрати... Пожалуйста, прекрати это, — в отчаянии прошептал Колин.       Вейлен нахмурился и медленно мотнул головой, выражая свое нежелание исполнять просьбу. Он был частью этого фантасмагорического кошмара, возродившегося с одной лишь целью — мучить своего создателя. Еще не парализованная страхом часть сознания на повторе твердила о том, что Колин не мог сотворить подобное.       — Вейлен, ты же не такой... Это все не ты. Ты другой, помнишь?       — Кто такое сказал? — мрачно, почти злобно усмехнулся Вейлен с набитым бумагой ртом. — Ты уже сам не помнишь, какой я.       — Нет. Это мой мир, я его создал вместе с тобой, — Колин опустился на колени рядом со своим героем. — Все ведь не так...       Вейлен был храбрым.       Непоколебимым, неунывающим. Он всегда находил выход из положения, не давая тьме Пандемониума просочиться внутрь и поселить там сомнения. Его любовь наполняла силой и надеждой, удерживая над пропастью всякий раз, когда он был близок к падению. Колин восхищался им. Колин хотел быть таким же.       Сидящий перед ним Вейлен был другим. Его пережевал и выплюнул чей-то адский механизм, оставив лишь оболочку, и начинил нутро гниющей субстанцией безумия и злобы. Этот Вейлен... пугал.       — Я больше не принадлежу тебе, — прохрипел он, проглотив сухую бумагу. — Ты здесь чужой. Но ты меня не бойся. Я научу тебя жить по-новому.       Внезапно, фигура Вейлена уже стояла на ногах, возвышаясь над Колином. Колин, беспомощно заметавшись на скользком полу, попытался отползти, но не сдвинулся с места ни на дюйм. Тело в секунду налилось свинцом, паника вытолкнула все силы и ядом растворилась в жилах. Пространство, насмехаясь над законами физики и потугами парня, искривлялось, вытягивая Вейлена до потолка, а самого Колина сжимая до предела. Теперь его жалкая душонка была достаточно пуста, чтобы уменьшиться до ничтожно малых размеров и стать удобной. Кто угодно был в состоянии взять его в руки и раздавить при желании. И каждый хотел сделать это. Иначе в этом кошмарном измерении не могло быть.       Когда все стало так плохо?       Каждый кровеносный сосуд пережало отчаянное желание вернуться назад, в прошлое. В момент, когда на ним так же навис отец, где шансы на борьбу еще были. Где Колин был достаточно силен, чтобы сражаться, и был самим собой. Ничего не хотелось сильнее, чем перехватить держащую шприц руку. Сломать, перекусить зубами запястье словно бешеное животное. Не позволить отнять его свободу. Он бы сделал все. Только бы не оказаться здесь снова.       — Стоп! Снято! — громогласно рявкнул мегафон.       Колин зажмурился и закрыл лицо руками, чтобы свет софитов не выжег ему глаза. Зловещий шепот и гул вокруг резко прервался десятком новых, оживленных голосов. Они загалдели сразу же после команды, рядом раздались шаги. Кошмарный сон исчез вместе с уродливыми декорациями, удушьем и чувством страха.       Открыв глаза, Колин увидел перед собой еще одну знакомую сцену. Павильон с уютным магазинчиком винтажных товаров, усеянный теплым светом и пряным запахом ароматических свечей. Три стенки, создающие воображаемый мир для камеры. Вместо четвертой стоял он сам, посреди кинооборудования, суетящихся ассистентов и актеров.       Люди на площадке бегали туда-сюда, случайно задевая Колина. Он, растерянный и дезориентированный, не замечал этого. Его внимание цеплялось за сцену перед ним: красивая, атмосферная и живая... вырванная словно бы из какого-то фэнтезийного произведения. Книги с дорогой искусной отделкой, свечи с флористическими мотивами в дизайне и ароматах, парфюмерные масла в причудливых флаконах, и, конечно же, полка с его любимыми сувенирами - снежными шарами. Несколько десятков снежных шаров с разнообразными композициями возвышались на полке у ближайшей стены. Юноша подошел, чтобы рассмотреть их получше.       Танцующая на стекле балерина, окруженная кровавыми снежными хлопьями. Играющий на фортепиано в отчаянном исступлении музыкант. Художник, пишущий на холсте среди разноцветного вихря. И шар с черным снегом на пустой дороге, где одиноко стоял он сам...       — Мистер Фрай! — мегафон снова рявкнул прямо над ухом, вынуждая Колина резко оторваться от любования сувенирами.       — Боже мой... — выдохнул Колин, едва не выронив шар. — Что такое?       — Вернитесь на свое место! — стоящая рядом женщина строго и выжидающе смотрела на юношу, как на провинившееся дитя. Махнув громкоговорителем в сторону, она указала на режиссерское кресло. Колин неуверенно посмотрел на стул.       — Это не мое место.       — А чье еще? — раздался рядом удивленный голос другой женщины.       — Мистер Фрай, нам еще три сцены сегодня снимать!       — Что мы вообще снимаем?       — Соберитесь, господин режиссер!       Кто-то всучил ему сценарий и отвратительно горький напиток. До этого мечущиеся по площадке статисты, члены съёмочной группы и главные актеры вдруг замерли на своих местах, ожидая распоряжений от режиссера. Установилась липкая звенящая тишина. Обратив взгляд на титульный лист, вместо текста Колин обнаружил зеркало и свое испуганное отражение в нем. И ни малейшего намека на фильм, съемками которого он должен руководить.       Посреди гнетущего молчания раздался голос Вейлена. Или же... актера, играющего Вейлена в этой безумной реальности. Он стоял посреди множества силуэтов и единственный смотрел с сожалением, пока остальные вперили в него стеклянные, пустые взгляды.       — Мистер Фрай... — его дружелюбный тон звучал почти издевательски. — Мы работаем над вашим фильмом. Помните?       — Над моим фильмом... — беззвучно прошептал Колин. Он помнил, что был какой-то фильм. Настолько важный, что он был готов работать над каждой его секундой днями и ночами. Он писал в кофейне, на занятиях, рисовал раскадровку при любом удобном случае. Но в голове не осталось ничего. Ни единого крючка, ни реплики. Под прожектором его внимания, детали сюжета разлетались в стороны.       Колин пролистал несколько страниц сценария негнущимися пальцами, пытаясь восстановить в памяти хоть что-то. Строки на бумаге извивались как змеи на сковороде, закручивались и расплывались, превращаясь в густые чернила. Измазав руки Колина, они полностью пропитали и размочили собой бумагу. Сценарий развалился на глазах юноши.       "Это же мой фильм... я помню, о чем он, я точно помню..." — судорожно размышлял Колин, продолжая хвататься за образы вокруг. Декорации резко изменились, превратившись из живописной, реалистичной сцены в дешевый картонный реквизит. Вместо массовки на площадке стояли манекены, обращённые лицами к Фраю, куда бы он не сдвинулся. Безликие, разодетые как попало, лишь бы создать мнимое разнообразие. Даже говорившие с Колином люди, в том числе и Вейлен, оказались пластмассовыми куклами.       Один за другим, начали гаснуть прожекторы, грозясь снова оставить его в темноте. Колин отступал спиной, обречённо наблюдая, как мрак отрезает от съёмочной площадки огромные куски, сжирая их вместе с декорациями и манекенами. Все рушилось. Оставалось все меньше безопасной территории, где ютились последние клочки тихо умирающей мечты... такой важной когда-то. А он даже не мог вспомнить почему.       Единственный прожектор осветил режиссерское кресло. На нем с гордым видом восседал Эммет Фрай, держа в одной руке нумератор, а в другой полный фужер кремового кофейного ликера. Колин почти что не удивился его появлению. Отец всегда смотрел из первых рядов на то, как ошибался и разочаровывал его сын. Этот рукотворный апокалипсис он бы точно не пропустил.              — Снято, — полосатый брусок хлопнул по доске с громким эхо.— Съемки окончены, Колин.       — Почему? За что ты так со мной? — тихо спросил парень.       — Мы все боремся за свое место в мире, доказывая прочим, что мы сильнее, умнее, и больше достойны того, о чем мечтаем. В этом вся соль. Мечты недостаточно, сынок.              Сынок... Колин уже забыл, когда в последний раз отец называл его так. Может быть, в этом отец был прав. Может быть, был прав все это время, а он потратил зря все силы на бесполезное противостояние с ним. Мечтал, планировал, бежал за пылающим огнем, зажигающим душу. Но так и не научился сражаться в мире, где сражение - закон жизни. Все, чего он добился, оказалось разбитым, потому что он не сумел отстоять себя и свои идеалы.       Он проиграл.       — Ты никогда не будешь управлять своей жизнью, Колин. Но не бойся. Я сделаю это вместо тебя.       Эммет отложил инструмент и сделал большой глоток из фужера, знаменуя свою победу. Колин смиренно закрыл глаза, признавая поражение в этой партии и всех будущих. Был ли в них смысл, если игрой всегда управлял его отец?

***

Анонимный форум: Извлечённые

Правила форума.

      1. Анонимность — наше право и защита.       Не называйте своих настоящих имён, фамилий, номеров контрактов или мест извлечения. Даже если вы «ничего не боитесь».       2. Уважайте чужую боль.       Ты не знаешь, что с ними сделали и как они с этим справляются. Здесь говорят те, кто уже что-то потерял. Сарказм допустим, цинизм в отношении преступников — пожалуйста. Оскорбления и насмешки над чужой утратой — бан без обсуждения.       3. Запрещено рекламировать сомнительные услуги.       Восстановление извлечённых геномов, "импланты", услуги сомнительных целителей и, прости господи, народную медицину. Вам здесь не витрина и не полигон для шарлатанства. Да, у многих из нас здесь отчаянное положение. Но этот форум — место чтобы просто общаться о наболевшем. Если ты хочешь что-то продать, иди в "Беатум". Им понравится.       4. Не распространять инструкции по самоповреждению.       Я серьезно. За подстрекательство и распространение подобной информации будешь подвергнут деанону.       5. Политика и месть — на свой страх и риск.       6. Разделы:       #отняли: делитесь историями извлечения, утрат, предательств.       #живет: как мы выживаем. Еда, сны, память, расстройства и механизмы преодоления.       #ищу: тех, кого вы потеряли и до сих пор ищете.       #горит: здесь можно орать, только не разрушайте всё.       #былое: сюда тексты, фрагменты, картинки, которые были созданы до извлечения (слабонервным на свой страх и риск)       #молчит: просто читаешь? Это тоже опыт, ты нам нужен.       7. Админы не всемогущие.       Мы такие же потерянные, как вы. Модерация мягкая, но решительная. Помни: здесь осталась только честность и безопасное пристанище, для тех, кто пострадал.       [удалён]       13.04.?? | 03:14       С детства писал музыку. Не про аккорды и художественную ценность. Я СЛЫШАЛ её внутри. Потоки, гармонии, смена ритма... господи, она текла сама. Просто открывал глаза, и всё было на своих местах.       После извлечения пусто. Иногда кажется, что в голове стоит шумогенератор. Никаких тембров, ни одной новой идеи. Тишина.       Меня спрашивают: «Ты же всё ещё можешь сочинять, у тебя есть знания и навык?». Нет. Навык это кости. Музыка была кровью. Теперь внутри просто иссохшие сосуды. И мне противно от себя, когда пытаюсь вспомнить, как это было.       ч/б.мёд       14.04.?? | 10:32       Первые месяцы был настоящий ад. Не могла дышать без живописи, но под рукой не рождалось абсолютно ничего. Не могла не писать, и писать тоже не могла. Сейчас третий год после извлечения. И знаете, что? Я пишу инструкции по сборке мебели. Точнее, рисую схемы. Звучит жалко, но это как... типа... алмазной вышивки. Успокаивает.       Никто не требует вдохновения. Только точность.       Иногда думаю: может, я и не талант потеряла. Может, просто перестала бояться быть никем. Если кто-то это читает и ещё чувствует себя как в аду — поверь, даже пустота может стать домом, если зажечь там несколько свечей и поставить уютное кресло.       guest0417       10.05.?? | 22:56       Я рисовал. Не для людей. Для чего-то большего. После извлечения вижу только схемы, как писала выше @ч/б.мёд. Каждый раз, когда беру карандаш, вместо образа — только сетка. Пропорции, симметрия, правило третей. Я могу нарисовать И-Д-Е-А-Л-Ь-Н-О. Но ничего, что стоило бы того.       Как будто кто-то вытряхнул душу и заполнил пустоту сухим учебником. Самое страшное — это даже не боль. А то, что я больше не хочу этого. Это как быть мёртвым, но не знать, в какой момент тебя убили.       knife.ghost       17.05.?? | 01:07       Мне снилось, как я играю на сцене. Толпа ревёт. Свет. Динамики гудят от баса. Сейчас, когда вижу гитару, хочется её разбить. Я пытался объяснить врачу. Он сказал, это просто стадия. Типа, пройдёт. Но я видел, как у них в папке я отмечен: "Успешная адаптация".Успешная, сука, адаптация. Я не адаптировался. Я просто сдался.Иногда, перед сном, слышу музыку. Но это не моя. Это что-то чужое. Как будто то, что у меня забрали, играет где-то ещё. Кто-то другой теперь её чувствует.       broken_ink       17.05.?? | 03:09       @silentwatcher Эй, ты здесь уже неделю. Что делаешь? Почему молчишь?       silentwatcher       17.05.?? | 03:15       Ответ пользователю: @broken_ink Просто читаю. Мне нечего сказать.       кальмар в капюшоне       22.05.?? | 20:12       Меня извлекли ещё подростком. Тогда казалось, что меня спасают от шизофрении. Потом понял: просто стерли то, что было настоящим. Но... Сейчас мне двадцать семь. Я женат, у меня хорошая работа и двое детей. У меня нет вдохновения, нет особых чувств. Но есть покой. Я не до конца уверен, что выбрал бы это сам. Теперь я не мучаюсь от того, что не могу достучаться до мира. Копаться в этом нет желания. Если кто-то здесь ищет «надежду», её, может, и нет. Но тишина — это тоже форма милости для таких как мы.       broken_ink       23.05.25 | 22:13       Меня сломали. Не спросили, не предупредили, просто забрали талант к писательству. Организовали подпольно. Мне никто не верит, все замяли быстро и красиво, сволочи. Родители холодные и равнодушные мрази, даже не скрывали, что я был им обузой и ошибкой. Говорили, что мои мечты это ерунда, что мои "писульки" не принесут денег и уважения. А потом взяли и подарили украденный у меня талант младшему брату — тому, кто, по их мнению, действительно создан для прекрасного, а не для работы. Как это понимать вообще?!       Этот ублюдок сейчас взлетел, а я остался без таланта и без будущего. Увидите на полках книжного "Оковы свободы", бога ради, не покупайте. А еще лучше порвите нах** эту х****, компенсацию я вам, б**, скину на карту. Я ненавижу их. Ненавижу этот мир, и корпорацию "Беатум", и все адвокатские конторы, что прикрывают их жадные, огромные пасти своими законами и контрактами. И если ты думаешь, что это справедливо — посмотри мне в глаза, и всем в этом, сука, чате. Нет. Никакой справедливости нет.       [аноним, скрыт по запросу]       27.05.??| 23:07       Я не знаю, кто это читает. Может, ты только что понял, что потерял. Может, ещё не дошло. У меня было то же. Живопись как голос, который был только моим. После… как после ампутации языка. Но недавно я смотрел, как моя дочь рисует. Она ошиблась, испачкала маркерами лист, расплакалась. Я взял её рисунок и дорисовал кляксу. Преврадил в большого смешного монстра. Она засмеялась. Это было не вдохновение. Это была любовь. Иногда мы ищем себя в прошлом. А надо — в тех, кто рядом. Ты не только то, что забрали, пожалуйста, помни об этом.       no_keys_left       30.05.?? | 03:44       Я был не вундеркиндом, но играл неплохо. Синтезатор с восьми, фортепиано — с одиннадцати. В старших классах мы с другом писали электронщину, разогревали каких-то локальных ребят. Казалось, что успех не за горами и весь мир будет нашим. А потом мать заболела. Отец пытался тащить на себе всё, но долги копились. Нас в семье четверо, денег нет. У меня был выбор: медленно смотреть, как всё разваливается, или… извлечь талант.       Добровольно. Да. Продал то, что было дороже всего. Мне выплатили аванс. Этого хватило на лечение и чтобы расплатиться с кредитами. Мы закрыли все нужды, и вздохнули спокойно.       И потом… всё стало тихо. Слишком. Без музыки я — пустой ящик. Я даже не слушаю больше ничего. Не потому что больно, а потому что никак. Через полгода началась депрессия. Клиническая. Сейчас пью антидепрессанты, веду дневник. Дышу по квадрату, и делаю вид, что у меня распорядок дня... и я его придерживаюсь.       Иногда записываю звуки — просто окружающее. Шум улицы, чайник, как мой кот мяукает. Склеиваю это в коллажи. Это не творчество, это… будто я прислушиваюсь к жизни. Учусь слышать заново, как глухой, которому вручили слуховой аппарат. Удивляюсь иногда. Приятель говорит: "Ты совершил жертву ради семьи. Это было благородно." А я думаю: можно ли считать благородной смерть, если ты сам себя уничтожил?       Не знаю. В итоге, я здесь. И если ты читаешь это, и в тебе тоже пусто, как и у всех здесь — знай, я вижу тебя. Мы в тишине, но не одни.

***

      Кошмарный сон, вызванный процедурой извлечения, врезался в подкорку. Стал постоянным спутником в жизни Колина. Он снился не так уж часто, раз в пару недель, словно в издёвку. Когда парень понемногу начинал забывать о нем, этот сюжет снова освежал его память. Спустя несколько месяцев он уже не будоражил нервы так же сильно, как в ночь извлечения. Колин приспособился к новой реальности, научившись воспринимать эти сны как индикатор иммунитета к трудностям. Человек привыкает к самым худшим условиям, такова его натура. И он не стал исключением.       Дни теперь начинались одинаково.             Пробуждение еще до рассвета, раньше сигнала будильника. Два похода в душ: первый, чтобы проснуться, и второй сразу после пробежки. Ввиду развития научно-технического прогресса, в том числе и в областях медицины и спорта, их эффективность давно стояла под вопросом. Для здоровья уже были доступны более простые и безопасные решения, отнимающие меньше времени и сил. Но Колин продолжал делать выбор в пользу утреннего спорта. Ничто так сильно не злит по утрам, как бег трусцой. И ничто не бодрит так же сильно, как злость.       Пробежка — процесс, позволяющий загореться для нового однообразного дня, и отсеять лишние симптомы разрушительной эмоции.       Далее прием пищи. Кофе без сахара. Безвкусный, калорийно сбалансированный завтрак, чтобы не чувствовать голода до обеда и не уснуть от переедания. На десерт — чтение форума для таких же, как и он, бывших одаренных. Маленький секретный ингредиент, напоминающий, что он не сошел с ума. Поддержка, помогающая оставаться на плаву.       Увидеть несколько ободряющих слов от людей, ощущающих его боль на собственной шкуре, было очень ценно. В отличие от помощи специалиста по работе с так называемыми “донорами таланта”. Его любезно нашел отец и организовал обязательную терапию. Колин же не возлагал никаких надежд на исцеление с психотерапевтом, который упорно настаивал на прощении всех и вся, и на том, чтобы отпустить болезненные воспоминания с легкостью.       В этом же Колина пыталась убедить группа поддержки Эммета Фрая, собранная, чтобы нейтрализовать все последствия его преступления. В такие моменты юноша невольно чувствовал себя жертвой насилия, которую после надругательства всячески обрабатывали, лишь бы та молчала о случившемся. Окружению, приставленному к юноше, хорошо и исправно платили за исполнительность. Первые несколько недель его не оставляли одного нигде, кроме туалета, ванной и спальни, где, как отлично знал Колин, было несколько камер видеонаблюдения. Эти меры были приняты, чтобы изолировать Фрая-младшего от "нежелательной деятельности", как сказал специалист. Под нежелательной деятельностью подразумевался любой контакт с предметами искусства на время восстановления после извлечения.       Свободное от терапии время было занято действительно важными, по мнению отца, делами. Колин не просто учился вести бизнес — он впитывал манеру мышления отца: рациональность, холодный расчёт и железное неприятие всякой спонтанности. Инвестиционный холдинг, который контролировал Эммет Фрай, жил по своим законам, которые нужно было усвоить. Никаких сюрпризов. Только сухие цифры, и по десять прогнозов на каждый прогноз.       Колин просматривал отчёты, анализировал сделки, учился оценивать риски и возможности. Память планомерно забивалась новой информацией. Вытесняя собой остатки творческой натуры, так же, как великолепные в своей идентичности дорогие костюмы вытеснили из гардеробной его винтажные наряды. С рабочего стола ушли любимые цветные блокноты и стикеры, их заменили папки с рабочей документацией и нейтральные принадлежности. С ноющей тоской помогала справиться лишь мысль, что так будет лучше. Без прошлого перед глазами проще увидеть новый путь.       Шесть месяцев ушло на то, чтобы научиться жить по-новому и втиснуться в безупречный образ, придуманный отцом. Ровно столько же потребовалось, чтобы убедить его в том...       ...что жертва собственного таланта переломилась под нужные лекала.       С тех пор, как Колина сняли с постоянного надзора, он все делал сам и вполне успешно. Теперь дни были расписаны поминутно. Утро, работа в офисе, ланч в компании отца. Единственная встреча, где они общались один на один. Время, которое Колин использовал, чтобы подкрепить уверенность отца в том, что он стал правильным сыном. Собранным, послушным.       Идеальным.       Иногда отца ослепляла гордость, и он неосторожно хвалил Колина вслух. Колин почти правдоподобно улыбался в ответ и принимал похвалу, зная, что отец восхищается не сыном, а качествами, которые лично вырезал в его плоти. Его собственный вид извращенного искусства — переписывать окружающий мир под себя. Время от времени, Колин позволял себе двусмысленные ироничные фразы, прикрытые вежливым тоном. Просто, чтобы напрячь Эммета, и, увидев замешательство, тут же набросить на себя маску покорности и убедить отца, что ему показалось.       Он играл по правилам. Не потому что поверил в них. А потому что в них верил Эммет Фрай.       Особым удовольствием для отца было демонстрировать плоды своих трудов перед обществом. Показывать друзьям и коллегам, как сын одумался, оставил баловство и слушать, какой “мальчик молодец, помогает папе”. В те вечера, когда в стабильный распорядок вклинивался благотворительный вечер или деловой ужин, Эммет неизменно брал с собой Колина. Тот никогда не отказывался. Это была лишняя возможность предстать перед деловыми партнёрами отца благонадежной фигурой. И еще один бесценный урок.       Лишившись возможности творить, Колин превратился в вечного ученика. Ходячую записную книжку чужих пороков, слабостей и секретов. В блистающем от страз и дорогого хрусталя зале, посреди шелеста фальшивых светских бесед, Колин надевал на лицо улыбку... и наблюдал за партнёрами отца, которые в будущем должны были стать его партнёрами. На этих встречах Колин, прямо как отец, отыскал свое особое удовольствие. Тихо и учтиво следить за тем, кто разрушил его жизнь и, потеряв бдительность, сделал недобитого противника частью своего круга.       В том, что он окружен врагами, Колин ни секунды не сомневался. Кто-то вручает чек или свою визитку. Кто-то смеётся невпопад над нелепой шуткой. В каждом лице среди знакомых отца Колин видел лишь насмешку над собственной болью и обрывки сообщений с анонимного форума. Выбросить из головы операцию он так и не смог, хотя очень хотелось. Когда тошнота и помутнение рассудка после наркоза закончились, наступило осознание. У него отняли не талант. У него отняли честь и достоинство самым низким образом, осквернив душу грязным, липким чувством бессилия.       Эта мысль оказалась куда страшнее, чем сама потеря. Но все же...       Колин потратил немало ночей, чтобы унять терзающую его навязчивую мысль найти и вскрыть нарывы на культях былого таланта. Воспалённые, они зудели и ныли где-то в месте, до которого лишь он один не смог добраться. Те, кто сделал это с ним, смогли, а он нет. Юноша метался, как загнанное в клетку животное, пытался что-нибудь писать, придумывать, создавать. Боль постепенно отступала, но кроме беспомощности перед тем, что прежде давалось легко, ничего не появилось. Чем больше у него не получалось, тем сильнее внутри загнивало что-то, и на языке проступал привкус тлена. На этой почве не было места апатии.       Там проросла лишь ненависть.       К отцу, ко всем, кто помог случиться извлечению и покрывал факт этой процедуры. Психотерапевт трижды в неделю только сильнее раздувал это пламя своими кривыми манипуляциями. После нескольких попыток обсудить чувства с мамой, Колин перестал пытаться. Наедине мать все время переводила тему в другое русло, а при отце смиренно молчала. Юноше хотелось верить, что она не участвовала в заговоре. Но в их семье это было слишком оптимистичной надеждой. Разделяющим эту тайну свидетелям безопаснее и проще делать вид, что ничего не было. Деликатно перешагнуть через чувства Колина и заткнуть остатки совести предложенным гонораром, какой бы ни была его природа.       Так хотел старший мистер Фрай. В его империи его желания были законом.       Нерушимым догматом.       Истиной, которую принял Колин, но так и не смирился. Боль меняет, трансформирует всех до неузнаваемости, и это гораздо легче принять, попробовав ее на вкус. Едва ли он мог остаться прежним, пропустив боль через себя. Можно было избрать иной путь, никак не пересекающийся с непокорным искусством, и вовсе стать другим человеком, не похожим на прежнего добродушного и искреннего Колина. Можно было лишиться таланта, мечты говорить с миром через призму собственных фильмов, проиграть сотни битв в противостоянии с отцом. Но лишь одного юноша не мог допустить.       Позволить ненависти вылепить из себя его подобие.       Злобного, уничтожающего все, что его закостенелый разум не способен понять. Стать отражением человека, который уже не способен дать ничего нового, но благодаря своей власти легко сметает то, что ему не по нраву — было бы самым большим поражением. Если Колин и научился чему-то новому, влезая в кожу безупречного наследника для своего отца, так это искусству стратегии. Пока абсолютная власть Эммета оставалась неоспоримой истиной в его глазах, Колин свободен в своих действиях. Свободен как никогда прежде.       Поверивший в свою победу противник слаб. Открыт для удара. Он повесил мишень на своей груди.       Придет время, и Колин выстрелит.       Ему уже никогда не стать режиссером. Возможности восстановить утраченный дар не существовало. Но необходимость в этом растворилась в новых четко спланированных буднях, в пасмурных вечерах, проведенных на форуме. На место потерянного предназначения пришло новое. Воображаемые истории заменили реальные. Случившиеся с такими же, как и он, людьми, которым теперь реально помочь. Обзавестись связями и влиянием, добиться правосудия, предотвращать незаконные процедуры извлечения, организовывать фонды помощи их жертвам. Они спасли его от сумасшествия. Колин сделает так, что никто из них не познает одиночества в своей беде.       Торопиться некуда. Работы хватит на сотню лет вперед, и теперь не нужно было ждать вдохновения, чтобы начать. Главный источник мотивации всегда был поблизости. Уверенный в том, что его влияние абсолютно и нерушимо. Но позабывший о том, что есть сила, над которой у него нет власти. Однажды часы Эммета Фрая истекут. И все, чем он владеет, достанется его сыну.       Человеку, чью жизнь он разрушил. Человеку, который по песчинке разрушит его империю.