3. Конфуз, отъезд и письмо

      То, что произошло после того, несомненно, конфузного и компрометирующего, но от этого не менее волнительного и удивительного инцидента, Ян абсолютно точно объяснить не мог. Он чувствовал себя совершенно растерянным и опрокинутым. Тот внезапный поцелуй фрапировал его совершенно, и молодой человек и в тот вечер, и на следующий день вел себя странно и необычно, отвечал невпопад, подолгу смотрел в одну точку и иногда улыбался каким-то своим мыслям. В выражении лица и особенно глаз его читался какой-то едва ли не детский восторг, впрочем, особенно не скрываемый. Вопрос был в другом. Лизавета на утро после бала не вышла к завтраку, как, впрочем, и к обеду, и к чаю, и к ужину, сказавшись нездоровой. Уже это показалось молодому человеку подозрительным, но он решил повременить с выводами, убеждая себя тем, что девушка в самом деле может быть усталой или мучиться от головных болей: она, кажется, тоже пила шампанское на празднике? Но когда на следующий день повторилась ровно такая же история, встревожился не только Ян, но и Лизины родители, почему-то решившие, что в этом загадочном недомогании виноват был именно он. Дворянин как-то вдруг оказался в кабинете Михаила Александровича в жестковатом кресле с подлокотниками, резко напомнившем бедному молодому человеку стулья вроде тех, к которым привязывают особо опасных преступников во время допроса, напротив самого хозяина усадьбы, черные глаза которого метали молнии из-под густых нахмуренных бровей. Граф пытался придать своему лицу выражение некоторой деликатности и дружелюбности, что, впрочем, у него не очень выходило, отчего неясная угроза и напряженность, витавшая в кабинете, стала только сильнее. Отец Яна стоял за спинкой кресла, тяжело положив руки сыну на плечи. Ян нервно сглотнул, и вправду ощущая себя страшным-престрашным преступником, хотя решительно ничего такого не сделал! Мария Николаевна тоже находилась в, казалось, ставшей вдруг тесной и темноватой комнатке, несколько неестественно выпрямив спину в другом кресле в углу.  — Янек… Послушай меня, ты сын моего друга, да и я тебя знаю еще совсем маленьким, я тебе не враг, — сумбурно начал Михаил Александрович, тяжело вздохнув и не глядя на Яна, усиленно рассматривая какие-то трещинки на столе темного дуба.  Ян почувствовал острое желание провалиться под пол. Или хотя бы стать невидимым или очень-очень маленьким и незаметным.  Михаил Александрович наконец поднял взгляд на молодого человека, который по цвету лица стремительно приближался к свежевыбеленной колонне усадебной веранды: — Что произошло? Щеки молодого человека запылали ярко-алым огнем, и он невольно вжал голову в плечи. — Ян, просто скажи… Несчастный дворянин весь вспыхнул, окончательно стушевавшись, и сбивчиво, тихо, на грани шепота принялся говорить какую-то совершеннейшую чепуху, из которой присутствовавшие в кабинете с трудом могли выудить самую суть, но стоило только пораженному Михаилу Александровичу, у которого, кажется, начала складываться в голове картинка вчерашних достижений его дочери, открыть рот, дабы спросить, должно быть, какие-то подробности о произошедшем, как Ян, видимо, не выдержав эдакой пытки жгучим, как крапива, стыдом, вылетел прочь из кабинета, как пробка из бутылки шампанского, оставляя взрослых недоуменно переглядываться. Молодой человек был просто растоптан и конфузился нещадно. Он быстрым, несколько нервным шагом пролетел лестничный пролет и пару коридоров, не замечая ничего вокруг. Юношеский максимализм множился на некоторую уязвимость, вызванную тем поцелуем (он даже волокитством толком не увлекался, а подобной искренности, непосредственности и определенной твердости тем более никогда не видел), создавая в душе Яна настоящую бурю.  Ноги сами вывели его в сад, залитый в этот славный утренний час чудным золотом солнечного света. Откуда-то из парка раздавалась барабанная дробь дятла. В кустах неподалеку, невидимый для чужих глаз, заливался своей песней соловей. Пищали, стрекотали и пели на разные лады и другие птицы. То и дело можно было приметить, как сновал вверх-вниз по стволу дерева поползень, или скакала по ветке синичка. Подражала, кажется, кошке, сойка. Жужжали работяги-пчелы и пушистые забавные шмели, кружащие у многочисленных розовых кустов. Обстановка была до того умиротворяющей и до приторного привкуса во рту очаровательной, что Яну захотелось рвать и метать, ведь весь этот праздник жизни совершенно не подходил его душевным переживаниям! Сам того не заметив, он вышел к тому самому, памятному кусту шиповника и присел на влажную от росы траву под ним. Воспоминания заставили молодого человека вновь залиться краской и спрятать лицо в ладони. С ним вообще такого никогда не бывало! Дамы родной Люблинской губернии были вовсе не такие. Все вообще было куда проще, если б он попросту через пару лет женился на какой-нибудь рекомендованной отцом барышне достойного, солидного семейства, может быть, Агнешке или Войцехе, а то что без любви — так то дело обычное… Но сама эта мысль показалась ему вдруг такою мерзостною, словно тонкая поэтическая натура, до этого державшаяся из последних сил, измученная множеством случившихся как-то неожиданно и кряду душевных потрясений, возопила со всей мочи, вселяя в молодого человека какой-то по-боевому вдохновенный и торжественный настрой, заставив его подняться на ноги и по-новому взглянуть на окружающую его обстановку. Всеобщая безмятежность, царившая в саду, более не вызывала слепой и дикой злости глубоко оскорбленного человека, который в своей оскорбленности видит виновным в ней целый мир вокруг. Нет, теперь все это показалось Яну таким милым сердцу, что превратило непонятный тревожный комок чувств, грузно и неловко ворочавшийся в груди с того бала, в какое-то совершенно не поддающееся описанию очарование, всеобъемлющую нежность, затопившую сознание. Тут же появилась и решимость: непременно хотелось и надо было что-то сделать (и Ян на это был непременно готов), но что именно — он и сам не знал, и даже не мог сформулировать в определенную мысль. В голове почему-то крутился Дон-Кихот Ламанчский, непонятно откуда взявшийся отрывок баллады про бедного рыцаря из Пушкинских стихов, да еще что-то сродни неуловимой мелодии, кажется, никогда не слышимой им ранее. Но вот так стоять столбом показалось юноше невыносимо, и он направился вокруг дома, внимательно разглядывая окна верхнего этажа и мурлыкая себе под нос, довольно, впрочем, слышимо:

…Полон чистою любовью,

Верен сладостной мечте,

…Е. М. А. своею кровью

Начертал он на щите.

Перед тем, как заменить оригинальное «А. М. Д.» на «Е. М. А.», он на пару секунд призадумался, но с тем же мечтательным упоением продолжил напевать стихотворение. Бóльшая часть окон второго этажа была не завешена и открыта для солнечных лучей и легкого ветерка, игравшегося очаровательными тюлевыми занавесками в мелкий цветочек, однако во всем доме единственные два окна вверху были затворены и завешены плотными шторами какой-то темной расцветки. Это навело Яна на мысль о том, что, вероятнее всего, комната, находящаяся за этими шторами, и есть неприступная крепость, в коей изволили оставаться Елизавета Михайловна. В «осажденной крепости», кажется, ничего такого не ожидали, так как в ту же секунду шторы отдернулись, и в окне показалось недоумевающее лицо Лизы. Она огляделась в поисках возможного источника странного стука в окно, и, наконец, решив, что им вполне могла быть врезавшаяся в стекло птица, опустила взгляд, дабы застыть в еще большем недоумении, чем давеча, когда она услышала стук. Стеклянная створка тут же распахнулась, и Лизавета, казалось, была готова уже что-то сказать, но Ян начал первым, посмотрев на нее как-то вдруг особенно пронзительно и сначала тихо, а потом все громче и увереннее, набирая силу в голосе, запел свой, собственноручно написанный, романс, до этого ревностно хранимый в строжайшей тайне ото всех, даже от домашних. Вообще у молодого человека был настоящий природный талант к пению, старательно, им, впрочем, развиваемый с детства, и дома, в гимназии, да и в гостях его часто просили «усладить ангельским голосом» слух просивших, но круг общения юноши был довольно-таки ограничен, из-за чего о его таланте, в основном, попросту не знали. О составлении стихов и музыки, впрочем, не знал никто, и Ян очень старался, чтобы так никто и не узнал. «Музыка и стихоплетство — дело непременно столичное, непременно петербургское: у нас совершенным образом нельзя; прямо-таки неприлично», — думал он порой, закрывая на ключ ящик с исписанными мелким убористым почерком листами. Лиза, конечно же, всех этих подробностей не знала; она застыла в крайнем изумлении у распахнутого окна, молча внимая этому представлению для единственного зрителя, не считая, конечно же, певчих пичужек и прочей парковой живности. По окончании его губы ее тронула какая-то робкая, неуверенная улыбка, но только на мгновение: в следующую секунду она рассмеялась и захлопала в ладоши как ребенок. Затем вдруг исчезла в глубине комнаты, чтобы спустя несколько времени воротиться с надушенным цветочным парфюмом батистовым платком (в углу были вышиты инициалы Е. М. А.) и серебряным колечком с едва заметной гравировкой изнутри: «Aeternum amorem». Колечко, обернутое платком, было сброшено элегантным жестом изящной руки, и Ян поймал этот подарок, как самое настоящее сокровище, одними губами прошептав какие-то пламенные слова, не услышанные никем, но Лизавета, кажется, поняла его, и только несколько зардевшись щеками, послала юноше воздушный поцелуй, прежде чем вновь исчезнуть в комнате. Ян же, счастливо улыбаясь и сжимая в кулаке свой подарок, побрел в отведенную ему комнату. Голова у него была легкая-легкая, и мир казался необыкновенно прелестным.

***

      Следующий день начался рано: Розмановским вскоре надо было отбыть в Петербург, и потому встать надо было пораньше. Завтракали на залитой бледноватым утренним солнцем веранде. Было немного прохладно, хотя ветер и поутих. Лизавета, на удивление, изменила своей новообразовавшейся традиции и вышла к завтраку вместе со всеми, правда, была особенно молчалива, и так и не проронила ни слова, но глядела сурово и как-то отчаянно. Зато после завтрака, когда Ян в задумчивости в последний раз разглядывал цветущий сад, она вдруг появилась как черт из табакерки, казалось, вообще из ниоткуда, напугав молодого человека до чертиков. Впрочем, разговор предстоял быть серьезным. — Вы сегодня в Петербург? — деловито спросила Лиза. — Да, отчего вы спрашиваете? — сердце Яна забилось быстрее, но он отчаянно пытался это скрыть. — Дайте мне свой петербургский адрес. Я буду к вам писать, а ближе к осени сама вернусь в столицу, — безапелляционным тоном заявила девушка, протягивая Яну пустую записку и остро заточенный карандаш. Молодой человек несколько озадаченно посмотрел на все это, но затем все же написал сначала адрес своей съемной комнаты, затем адрес места своей службы. Лизавета воззрилась на него насмешливо: — Адрес корпуса-то могли и не писать, не первый же день я в столице живу. Ян сконфузился чрезвычайно. — Да ладно вам, — добавила она уже куда более миролюбиво, — вот еще подарок от меня. И протянула ему засушенный цветок шиповника, и юноша мог даже не сомневаться, что с «того самого» куста, легко и смешливо улыбаясь. Ян почувствовал, что снова краснеет, и даже было открыл уже рот, дабы наконец объясниться по-человечески, но… — Ян! Экипаж подали! — раздался в саду голос Станислава Розмановского. Все еще сконфуженный молодой человек хотел было что-то сказать, но передумал, уже устремился к ожидающему его экипажу, как вдруг снова развернулся, посмотрел на Лизу пронзительно и тревожно, но был остановлен от какой-либо прощальной речи… поцелуем. Почти таким же, как тогда, после бала — смазанным касанием уголка губ, не более. Но этого было достаточно, чтобы бедный обуреваемый чувствами дворянин сначала покраснел, потом побелел, как мел, затем вновь заалел щеками и какой-то странной иноходью ретировался прочь из сада с глупой, но ужасно счастливой улыбкой на лице.       Дорога, конечно же, как и всегда оставляла желать лучшего, но тут уж ничего не попишешь: как говорится, дураки не переведутся, дороги не починятся, поскольку чинят их дураки, да в этом российская проблема и есть. Спустя кошмарно большое количество часов в пути оба господина Розмановских, наконец, оказались в Петербурге. Яна, впрочем, долгая поездка не утомила — он был влюблен по уши, и это одно занимало все его существо вплоть до самой столицы. Едва они въехали в город, как молодой человек прильнул к окну экипажа, во все глаза глядя на открывшиеся его взору узкие мощеные улочки и те особенные петербургские дома, которые будто бы каждый свой отдельный характер имеют, который угадать может не всякий и не сразу по тому, как шелушится краска, какова она, да где расположены окна, да каков общий образ всего дома. Увиденное восхитило Яна совершенно. Столица была просто великолепна, и он положил себе непременно в ближайшее время постараться обойти как можно больше, да посмотреть на все как следует. Но вскоре они подъехали к дому, где Ян нанимал комнаты. Хозяйка, из приезжих немцев, которые, впрочем, едва ли не всю жизнь в Петербурге живут, на ломаном русском прощебетала что-то, должно быть, прелестное в адрес жильцов, но, заметив, что её не очень внимательно слушают, вскоре удалилась, бросив только, что «только фъехат исволили, а уше писма пишут». Станислав посмотрел на сына с недоумением: — Мне писать некому. Так тебе что ли, пишут? Ян только снова залился краской, что не помешало ему, впрочем, с плохо скрываемым рвением чуть ли не бегом направиться в комнаты. И точно — видимо, подсунутое под дверь прислугой, письмо лежало прямо супротив входа. Молодой человек побыстрее схватил его в стремлении спрятать от отца, что тот положительно старался игнорировать, но по его взгляду вполне можно было понять, что он уже давно все прекрасным образом понял. Хотя письмо вообще говорило само за себя — надушенное сладкими духами, с фамильной печатью на воске и надписями мелким, аккуратным, но чуть кругловатым почерком, оно непременно должно было иметь женское авторство и носить характер сугубо личной переписки. Вообще-то, юноша едва дождался момента уединения, чтобы прочесть вожделенную бумагу, но все равно постарался как можно аккуратнее вскрыть письмо лежавшим на письменном столе ножом для бумаг. Внутри оказалась такая же надушенная бумага с вензелями, исписанная тем же круглым почерком. Таково было письмо: «Я к вам пишу — чего же боле, могла бы начать я, но я, поверьте, не Татьяна, а вы, на что я весьма надеюсь, не Онегин. Вы чрезвычайно милы и очаровательны, и мои мысли путаются, но я не могу не писать это письмо, хоть оно и может показаться вам смешно и глупо, но в мире нынче, пожалуй, все смешно и глупо, даже самые люди в сущности, и оттого я не стыжусь своих слов. Вы поразили мои сердце и душу, и, знайте, если б вы позвали меня замуж — я бы пошла без раздумий. Мне жаль, однако, что мы не успели с вами и поговорить толком, но, послушайте, я вскоре вернусь в Петербург, и вы — о, конечно же! — будете в нашем доме всегда желанный гость. Maman и papa всенепременно будут вам рады, а если ж нет — я вам обещаю, я убегу с вами венчаться хоть куда! Когда настанет зима — назначьте ж мне свидание на коньках на замерзшей Неве, я непременно этого желаю. И как хорошо ваше пение! Прошу, пойте мне при нашей встрече обязательно. Вы можете стать известный певец, клянусь вам. Так что же? Возьмете вы меня в жены, когда буду я в Петербурге? Ах, простите за этот дерзкий вздор — но я влюблена, и так уж сошлись звезды, что в вас. Я не верю и не допускаю даже мысли о том, что можете вы мои чувства обсмеять или письмо мое обнародовать. Я вас теперь очень уважаю и люблю, Ян Станиславович, надеюсь, что вы отвечаете мне взаимностью. Не жду от вас ответного письма — можете и вовсе забыть о существовании этого! Но свидеться бы, свидеться! Об чем говорить? Да об чем писать? Я нынче ничего уже не знаю — у меня голова кругом идет. Все, что наговорила я давеча, это единственно от влюбленности, клянусь вам. Ждите же меня, прошу вас, но ежели захотите уже и сейчас что-то сказать — пишите мне, я буду счастлива читать. Прощайте же. Нет, лучше до свидания!

Ваша Е. М.»

Ян перечел письмо, однако ж, несколько раз. Затем лег на постель, счастливо улыбаясь неизвестно чему в слабом свете свечи. Все еще только начинается.