Часть 1

Она шагала, глухо скрепя хрустальным платьем. Такая бледная. Словно фарфоровая кукла искусного мастера. Кажется, вот-вот сломается. Но даже будучи раздробленной на плитке останется при своей чести. При своей гордости. Излишнем милосердии... Нет. У нее вовсе не было хрустального платья. Лишь обычное стекло. Но такое чистое. О, она могла ходить исключительно в хрустале. Но странной ведь была. Она никогда не стремилась сделать первое впечатление о себе, как дотянувшейся до звезды высшего общества девушке, позволяющей кичиться дорогими хрустальными платьями. По крайней мере, тот, который кардинально от нее отличался, никогда за ней такого не замечал. Он был противоположностью. Конрастом. Яркой кляксой, таящей за собой слой темной краски страха и жестокости. Он ходил в оперении экзотической птицы. И день за днем, день за днем надевал на себя павлинью плоть, скрывая сущность драной вороны. Безостановочно. Повседневно. Ежедневно. Нелепо. Так глупоглупоглупоглупо. Ведь они были картинами визави. Оба в одинаковых покрытых золотом рамках. Но все-же такие разные. Он изображал на себе увешенный драгоценными камнями зал, купающийся в роскоши и богатстве; кружащийся в танце веселья и праздности. А нижним слоем непроглядная тень. Вернее, он думал, что непроглядная. А там был фонарик. Маленький, право, совсем небольшой. Но в день, который он по привычке не запомнил, она поднесла такую же небольшую спичку и лампочка загорела настоящим пожаром любви и страсти. Она же — та, кто умела пользоваться спичками — розовый закат, омываемый приливами рыжего светила. Уже начинали блекло распускаться бутоны звезд. А на небе плыли облака. Все плыли и плыли, ни секунды не стоя на месте. Похоже, торопились куда то. Похоже на людей. И так похоже на нее. Яркий джазовый куплет оборвался, лопнула струна у контрабасиста. Она разбилась. Осколки мгновенно разлетаются, впиваются в кожу. Но ему уже не больно. О, нет, я вру. И он хочет соврать. Соврать, что его не душит горе, что зубы не скрипят от ненависти, что он вовсе не снова чувствует себя маленьким ребенком, которому с детства обещали показать рассвет, но привели лишь в непроницаемую ночь. И тут он понял. Все-таки она была не закатом. Напротив, она была тем самым рассветом. Рассветом для дурака него. — Елена, — не заметил, как назвал ее по имени, — будь же там все так же чудесна. Благослови тебя Клипот. Почти шепчет он, слегка придерживая легкое тело. Будто бы боится еще больше сломать. А! вдруг ее можно склеить? Но она не стеклянная фигурка. И не хрустальная. Так жаль. Теперь она — лишь тающая в ладонях жидкость угасающего тепла; скоро разлагающаяся плоть. Хочется сидеть на облаке и, свесив ножки вниз, называть друг-друга по имени. Но они не встретятся на облаке. Авантюрин попадет в другое место, тоже противоположное. И когда она растает, Авантюрин пойдет так же, как некогда шагала она по его окровавленным, но при этом до боли чистым рукам. И его пустота спит в серебряной клетке. И дотлевает фонарик. Он не смог спасти Топаз. И себя не сможет.