Глава 17

      Жаль, что с должностью старосты школы не шла отдельная комната. Гермионе точно не помешало бы немного приватности, не говоря о тишине. Невозможно слушать постоянное хихиканье и не начать в один момент сходить с ума. Особенно если считаешь, что хихиканье может быть насчет предполагаемой схемы “маленький «Отс» ради больших «Отл»”. Девушка задернула полог на кровати.       Она прокричала слово “отсасывать” профессору в лицо. Единственному профессору, на которого ей все еще требовалось произвести впечатление. Господи, как незрело.       В некотором смысле она была рада, что он не стал разбираться в ситуации. Это позволило избежать полного неловкости разговора, и не то чтобы она ожидала от него объятий и лимонной дольки. Хотя объятия могли бы ей понравиться. Этот запах. Гермиона улеглась и устроилась поуютнее в одеялах.       Уснуть было сложно. Никто не знал, каков план борьбы с Волдемортом — может, стоит начать думать о нем, как о Темном лорде, чтобы не оговориться при профессоре Снейпе, — она не нашла ничего о защитном заклинании для Гарри, вся школа считала, что она расплачивается сексом, поскольку сама не может заслужить хорошие оценки, профессор Снейп, вероятно, считает ее хнычущим ребенком…       Был один только способ убаюкать себя. Гермиона позволила своему разуму увлечься фантазией.       Последний день экзаменов, яркое солнце, получение диплома с ее именем внутри. Она снимала хогвартскую мантию и остроконечную шляпу в последний раз. Расстегнув мантию, под которой у нее были магловские юбка и блузка, она подняла глаза на высокого мужчину, прислонившегося к дверному косяку и ухмылявшегося ей. Он проследил, как мантия падает к ее ногам, и протянул руку, чтобы помочь перешагнуть через одежду.       Гермиона посмотрела на руку — маленькие белые шрамики, узловатые костяшки, алебастровая кожа. Отчетливо-голубые вены на внутренней стороне запястья. Вытертый участок на манжете, где хранится палочка. Она проследила линию руки, затянутой в черную шерстяную ткань, вверх до напряженного черного взгляда, и шагнула ему навстречу. Она чувствовала легкие запахи дыма, соли, шерсти, смолы. Почти неосознанно ее руки двинулись от его ладоней к плечам, и он склонил голову к ней…

      _________________________________

      В пятницу после обеда настроение студентов приподнялось — они направлялись домой на каникулы. Экзаменационные листы церемониально сожгли, рождественские сладости открыли пораньше, и воцарился хаос. Гермиона сбежала на этаж ниже в спальню шестикурсниц.       — Джин, нам понадобятся парадные мантии у тебя дома?       Джинни с кривой усмешкой отвлеклась от сборов.       — Только ты можешь подумать, что кто-то в “Норе” собирается надевать парадную мантию. Еще мы планируем катание на яхте и охоту на лис. И ты можешь оставить крупный жемчуг дома, президент МАКУСА в этом году не сможет присоединиться.       Гермиона вошла в комнату и легонько шлепнула Джинни по затылку.       — Я просто люблю быть готовой, ты, самодовольная жаба, — она уже собиралась повернуться к выходу, как Джинни предостерегающе посмотрела на нее.       — Гермиона, не…       Но Гермиона уже. На другой стороне двери на магическом граффити перед высокой темной фигурой стояла на коленях еще одна, с нелестно изображенными треугольными волосами. Голова ведьмы двигалась вверх-вниз у ширинки волшебника, и его речевое облачко гласило: “Превосходно!”.       Джинни, подбежав, широко распахнула дверь, скрывая граффити из виду.       — Мы все попробовали, пытаясь его свести, не испортив дверь. Я попросила Филча посмотреть, пока будут каникулы. Если он не сможет… мы подумали, что попытаемся отскрести песком, — Джинни смотрела на Гермиону с мягким сочувствием. — Мне правда жаль. Мы пытались вычислить, кто это сделал, но никто не признался.       В глазах Гермионы стояли слезы, но она прикусила губу и обняла Джинни.       — Все нормально. И вообще, кому какое дело? — Гермиона сочла странным, что пыталась утешить Джинни больше, чем себя. — Давай соберемся на завтрашний поезд. Этого уже не будет, когда мы вернемся.       Джинни облегченно улыбнулась.       — Точно. И кому-то из нас лучше проверить мальчиков, убедиться, что они хоть немного подумали о сборах.       Гермиона кивнула и закрыла дверь шестикурсниц за собой. Она поднялась в свою комнату, оставляя Джинни разбираться с мальчишками.

      _________________________________

      Снейп не мог дождаться тишины и покоя, что приносят каникулы. Он позволил себе тихо напиться особым восемнадцатилетним Lagavulin — дозревал в бочках из дуба, подходящего для изготовления волшебных палочек, — и поразмыслить, как умно с его стороны избегать рождественской чепухи. Никаких магазинов, никаких вечеринок, лишь маленький подарок от Альбуса и можно притвориться, что это просто обычный день.       Он подумал о письме Гермионы. Было бы приятно, если бы кто-то думал о нем с теплотой, как он о Гермионе. Большая часть преподавателей обменивались символическими подарками или открытками, но спустя несколько лет, сообразив, что Снейп не собирался отвечать тем же, они оставили его в покое.       Открытки были ужасны — приходилось придумывать что-то неискреннее и бессмысленное для подписи, и это после того, как ты сумел отыскать карточку, которая не поет, не сверкает и не осыпает снегом получателя. Или стихи. Тот, кто придумал рифму “За квоффлом гонки” — “праздники”, очевидно, не имел возможности получить даже начальное магловское образование. Снейп задумался, оценит ли Винсент Крэбб подсказку по трудоустройству.       Подарки стоили дороже, но помогали минимизировать личное взаимодействие. И может, это расположит остальных преподавателей оказать ему услугу в будущем.       Тогда нужно что-то полезное, что требует посещения только одного магазина. Пожалуй, перо. Меньше воображения — меньше возражений. И если он вложит отпечатанные поздравительные карточки, не придется дописывать что-то от себя, ведь написать ему было нечего       Снейп вытащил из ящика пергамент и приступил к заказу своих первых более чем за десятилетие рождественских подарков.

      _________________________________

      “Нора” погрузилась в счастливый хаос. Между старшими детьми Уизли, прибывающими и уходящими через камин с чемоданами и сумками, Молли, кружащейся в мучном торнадо, и Артуром, пытающимся отследить число товаров из “Всевозможных Волшебных Вредилок”, разбрасываемых — или рассаживаемых — по всему дому, никто не заметил Гермиону, прокравшуюся в комнату Джинни.       Староста школы и ее родители договорились, что для Гермионы будет безопаснее остаться на каникулы у волшебной семьи. Если разобраться, однако, причины были гораздо сложнее, и девушка сильно подозревала, что все трое знали об этом.       Гермионе просто стало трудно сохранять связь со своими родителями. Летом ей хватало времени, чтобы снова влиться в деревенскую жизнь и обсуждать ее с ними. Но объяснить все необходимое для понимания жизни волшебника было практически невозможно — они не могли даже видеть замок, в котором их дочь проводила основную часть года.       В большинстве случаев Гермиона ловила себя на фразе “Это магия” в ответ на их вопросы. Рождественские каникулы недостаточно длинные, чтобы прилагать усилия. Немного печально, но она практически не сомневалась, что никогда не сможет разделить с родителями свою жизнь так, как делила до одиннадцатилетия.       Гермиона подпрыгнула, услышав стук в дверь комнаты Джинни. Гарри просунул голову внутрь.       — Готова? Похоже, в Косой переулок пойдут только дети. Миссис Уизли говорит, что уже все купила, и остальные принесли подарки с собой.       Гарри выглядел ужасно. Огромные синяки под глазами от изнеможения, и Гермиона подумала, что он похудел. Правда, заведи она об этом речь, он мог откусить ей голову. Мысленная заметка постараться сильнее в поисках защитного заклинания.       — Хорошо, уже иду, — девушка схватила свои магловские пальто и кошелек и последовала за ним по лестнице вниз.

      _________________________________

      Косой переулок походил на большинство торговых районов в Рождество: шумно, людно и нарочито жизнерадостно. Правда, тут хотя бы было сливочное пиво.       Гермиона присоединилась, просто чтобы провести время с друзьями, так как почти все свои покупки уже сделала. Гарри всегда больше радовался чему-то из магазина Уизли, нежели действительно ценным вещам, и Гермиона и Гарри объединились, чтобы купить Рону новые квиддичные перчатки и шлем.       Кончилось тем, что друзья поочередно волокли ее за собой в зависимости от того, кто паниковал по поводу покупок сильнее. После третьего: “Я совсем не знаю, что ей подарить, правда, что нравится девушкам?” от Гарри ей потребовался перерыв. И уборная. Она зашла к мадам Малкин, зная, что мальчики погнушаются идти следом, и углубилась в магазин.       Выйдя из уборной, она увидела небольшую табличку над проходом, гласившую “Нижнее белье”. Гермиона никогда не покупала здесь ничего, кроме мантий, и никогда не посещала дальнюю часть магазина. Она вошла.       Похоже на магловский универсальный магазин, только с уклоном в натуральные ткани. Справа от нее раздел с одеждой для сна, более или менее откровенной, и слева — нижнее белье.       Выглядело оно точно гораздо привлекательнее ее эластичных хлопковых трусов и трикотажных бюстгальтеров разных цветов. У Гермионы никогда не было ничего непрактичного: самыми интересными элементами в ее ящике с нижним бельем были маленький страз и бантик, пришитые к ее “приличному” лифчику.       Ее первый настоящий комплект дамского белья. Почему бы и нет? Совсем взрослая. Разве не все женщины Шармбатона носят такое, как она слышала? Это не сделает ее частично вейлой, но может позволить почувствовать себя уверенной, может, даже симпатичной.       Она не интересовалась чем-то для чужих глаз. Ни черного, ни красного, ни животных принтов, бога ради. Возможно, что-то изящное. Она прошла мимо вешалок с атла́сом и… увидела его.       Балконет из кремового кружева и трусики к нему. Не будет выделяться под ее форменной блузкой и выглядит дразняще, но элегантно. Гермиона взяла комплект в примерочную и надела.       Посмотрев в зеркало, она увидела женщину.       С непримечательными чертами, курчавыми волосами, босая, но на отражении в зеркале она была уверенной и женственной. Если бы эту женщину обвинили в сексе с профессором, к которому она неравнодушна, она, наверное, сказала бы что-то остроумное и кокетливое, а не плакала. Она подмигнула своему отражению.       — Я согласно, — сказало зеркало.       Гермионе все еще хотелось, чтобы это было только для нее, но, заплатив за обновки, она не могла перестать думать о том, что мог бы увидеть мужчина. Но глаза, которые она воображала, не принадлежали Рону. Они были черными, насыщенными, как имперский стаут, который Виктор тайком пронес на Йольский бал. И они одобряли то, что видели.