Часть 1

«В своей мрачной милости Смерть навсегда лишает душу света и памяти, делая слепым Наше видение, чтобы не преодолеть глубинные ужасы…» Кларк Эштон Смит Темноту ночных джунглей поразила яркая вспышка, а тишина, на миг прервавшаяся звуком оглушающего выстрела, вновь нависла над лагерем, доселе спокойно спавшим. Спустя каких-то пару мгновений, лишь успев одеться, в палатку Говарда Ниченса вбежали три человека: Джон Эванс, Картер и Филлип Уоррен. Их глазам предстало ужасное, но отнюдь не неожиданное зрелище. Ещё теплое тело лежало на столе, а в области виска красовалось отверстие от пули револьвера, что все еще находился в его лишенной жизни руке. Кровь по капле стекала с края переносного стола и увлажняла без того плодородную почву амазонских лесов. Джон Эванс с дрожью в руках подошел к месту самоубийства. Ему недолго пришлось возиться с трупом, и он в какие-то секунды достал из-под груди тетрадь, заполненную от начала и до конца. Глаза Эванса быстро пробежали по первым строчкам, написанным столь неразборчивым почерком, что могло подуматься, автор писал последние слова едва ли не в предсмертных конвульсиях. Картину дополняла лежащая немного правее толстая, в три фута книга, чья обложка была исполнена без человеческого чувства вкуса. Джон Эванс перевел взгляд на лица своих товарищей, словно спрашивая «читать?», и те, хоть Эванс не проронил ни слова, поняли проводника и лишь безмолвно кивнули. Рукопись, найденная на месте самоубийства знаменитого археолога Говарда Ниченса в его палатке вблизи Порту-Велью, на притоке реки Мадейра. Глава 1 Спроси меня раньше, чего я боюсь больше всего на этом свете, пожалуй, моим ответом была бы смерть, впрочем, как и у многих. Но сейчас, когда я лично увидел все то, что будет описано ниже, мои взгляды на жизнь кардинально изменились, и я молю всех, кто это читает, также задуматься о силах, которые прежде вы называли вольнодумием. Забвение — вот что терзает меня и не дает покоя моему безвольному сознанию. Страх того, что никто не будет не то что помнить меня, но все упоминания о моем существовании будут стерты даже из книги того дьявола и неизменно бесформенного зла, чье имя я назвать не смею. Откуда мне ведомо, что все эти на первый взгляд бредни реальность, а не вымысел, пришедший в мою безумную голову? Я вам скажу, Аркхем поездом покидало тридцать человек, это подтверждают документы, прикрепленные к рукописи ниже, откуда имя недостающего участника куда-то пропало. Сейчас же нас только двадцать восемь: одного убили — да, но второй, являющийся моим лучшим другом, бесследно пропал. Я забыл имя, но по неведомым мне обстоятельствам существование его не вызывает у меня сомнений, чего вовсе нельзя сказать о других участниках. Возможно, лишь из-за того, что наши судьбы имеют единый финал, высшие силы позволили мне мучиться с воспоминаниями о нем. И все же во всем виновата эта дьявольская книга, будь она трижды проклята. Ныне я склоняюсь к безумию, и моя исхудалая рука все больше тянется к пистолету. Более я не могу терпеть натиска Того. Другого выхода нет, забвение уже положило на меня свой взгляд, и вполне возможно, что даже смерть не избавит меня от возмездия нашего любопытства, ибо даже мертвая душа знает слишком много, чтобы позволить ей свободно существовать. Сейчас мои записи более походят на бред сумасшедшего, впрочем, кем я отчасти и являюсь, однако текст, приведенный ниже, должен поставить все на свои места. Я родился в тысяча восемьсот семьдесят восьмом году на восточном холме Провиденса, Райс-авеню, и на данный момент мне пятьдесят девять лет. Я рос в семье, где идеи радикального католицизма не являлись чем-то вычурным, а лишь повседневной обыденностью. Мои родители, Сара и Эрл Ниченс, выходцы из зеленых холмов, на границе с горами Вермонта, с детства приучали меня к церкви, так как считали настоящее положение общества недопустимым. Однако всю мою сознательную жизнь, ровно с того момента, как на побережье, что возле порта, я нашел навечно запечатленного в камне трилобита, меня тянуло к прошлому. Родители не признавали ни теории эволюции, ни хотя бы того, что до людей на земле существовала жизнь. Следует ли говорить, что, несмотря на довольно высокое по меркам Вермонта образование, людьми они были весьма недалекими, при любой возможности обращаясь к религии, а ученых называя лжецами и самозванцами, в будущем обязательно оказавшимися в аду. Разумеется, я скрывал свое увлечение, ибо знал, что оно будет принято в штыки. Под предлогом прогулки я проходил десятки кварталов к северной окраине, где, по рассказам моряков, можно было найти следы пребывания там индейских племен, таких как вампануги, и даже медные наконечники стрел нарангасетов. В шесть лет меня отдали в католическую школу, которую я так и не закончил, после долгих уговоров перейдя в историко-математический колледж. Уже к тому времени мои отношения с семьей были практически разрушены, и большую часть времени я жил в старом кампусе, посещая дом лишь изредка — по праздникам, где, к слову, меня не особо жаловали. В колледже я углубленно изучал историю и бывало, что и вовсе ночи напролет читал учебники. Меня завораживали великие постройки и открытия вавилонских ученых, небывалая архитектура греческих Акрополей, прекрасное искусство лежащего посреди пустыни Египта. Стоит ли говорить, что все сессии были сданы мною на высший балл и по окончании я был среди первых в списке на поступление на исторический факультет в Мискатоникском университете, уступая лишь моему близкому другу, Уильяму Дайеру, что позже возглавил экспедицию в дальние уголки Антарктиды, и что на третьем курсе перешел на геологический. Переселившись в Аркхем, я жил в третьем доме на Варлен стрит, чертовом загривке долины Мискатоник, снимая квартиру у Аптона Мезера, полицейского. Стоит сказать, что именно здесь я впервые обратил свой интерес в русло оккультной истории. Хотя чему удивляться? Сама атмосфера в этом древнейшем городе, который мне больше не суждено посетить, казалось бы, благословляла меня на это. Среди узких улочек и домов с мшистыми двускатными крышами сказания о ведьмах и химерах сами всплывали в затуманенном сознании, полностью забитом тысячами страниц исторических учебников. Однако я никогда, несмотря на все весь мой интерес к этому, не позволял окутать себя романтичными легендами и воспринимал это с должной степенью серьезности. Мною были прочитаны такие манускрипты, как копия Некрономикона, написанного сумасшедшим арабом в начале второго миллениума, некоторые из табличек Пнакотикских рукописей и многое другое, о чьем богохульстве я не желаю говорить даже после всего того, что было увидено мною в последние пару месяцев. Также в Мискатонике я познакомился и с профессором экономики Уингейтом Пизли, позднее с его амнезией была связана не единая моя научная работа. Право сказать, мы сдружились с самого начала, и во многом он заменял мне отца, хоть тот и не опомнился обо мне и единым словом в своей рукописи. Я даже должен был быть участником его экспедиции в Австралию, совершенной им несколько лет назад, но уже тогда я размышлял о совершении поездки к тем отдаленным местам, где ныне нахожусь, и был вынужден отказаться, ища должного спонсора. С годами учения в университете я познакомился со многими людьми: еще молодым профессором Армитейджем, мне даже удосужилось присутствовать в библиотеке в момент разговора профессора и волосатого гиганта Уилбура Уэйтли, что родился на окраине Данвича; седым Сенеком Лафаном; профессорами Апхэмом и Эллери, и даже под конец своего обучения я застал слегка сумасшедшего Уолтера Гилмана. Однако самым главным знакомством, из-за которого нынче я пишу эту рукопись, было знакомство с человеком, чье имя более никому не вспомнить. Он был коренным уроженцем Аркхема, и его родители, уже и не помнящие о нем, Артур и Кезия Мур сами некогда учились на историческом факультете, и на данный момент оба пишут статьи в научный столбец Аркхем Эдвертайзер. Мы познакомились на втором курсе, когда тот перешел к нам в первую группу, и после того момента стали не разлей вода. Он жил в богатейшем квартале Аркхема, Мейн Стрит пять, и по соседству с ним находился и сам Мискатоник, и видны были холмы Медоу, хотя в большинстве сокрытые за молочной пеленой густого тумана. Пройдя три дома вверх по улице, прохожий окажется на главной площади, и несмотря на то, что базаров, подобных тем, что были пару веков назад, сейчас уже и не увидишь, приезжему туристу обязательно всунут какую-нибудь побрякушку. Помню, что мы с ним часто заходили в рестораны, однако моей стипендии едва ли хватало на мороженое и чашечку кофе. Помню, мой друг чаще всего брал клубничное, но вовсе не любил кофе. Да и был он до того упертый, что однажды, уронив каплю мороженого на свой любимый пиджак с узором луны, из принципа не менял его до конца семестра. До университета его дорога также была не далека, что нельзя сказать о моей. Все, кто хоть раз бывали в долине, по чьему дну текут мутные воды Мискатоника, знают, что Варлен стрит находится на самой Южной окраине, ближе даже к Рокланду, чем к центру Аркхема. И во время учебы я просыпался, едва ли успевая заснуть после окончания диссертации, к слову, связанной с первоначальной религией китайского предгорья. Я был выпускником девяносто восьмого года и практически сразу устроился по специальности во все тот же Мискатоник. К тому моменту я все-таки перебрался поближе к месту работы, вернее, сам университет предоставил мне место в одном из соседствующих с ним домов. Несмотря на то, что иногда я и вел лекции, в большинстве своем связанные с Месопотамской цивилизацией и их государственным и общественным устройством, все оставшееся время я проводил в написании научных работ, благодаря которым и получал свои жалкие кровны. Первые предложения участия в экспедициях поступили ко мне в тысяча девятьсот двадцать шестом. Тогда под руководством Артура Дейвиса мы отправились в южную Африку, где среди местных племен производили тщетные раскопки мифической цивилизации Ван-дар’я, по легендам воздвигшей великие дворцы многие годы назад. Как я уже сказал, нашу экспедицию едва ли можно было назвать удачной, даже несмотря на то, что доказательств существования древнего народа было великое множество. После этого я значился ещё в двух вылазках, причем удавшейся можно назвать лишь одну. Тогда я, уже успевший обзавестись немалой репутацией, едва ли не один спланировал все наше путешествие. Мы отплывали из моего родного Провиденса и держали путь к островам, соседствующим со Шпицбергеном. Перед нами стояла задача доказать теорию о том, что когда-то они были заселены, а позже местные жители из-за стремительно опускавшейся температуры соорудили плоты из многих полярных берез и переправились на континент, в будущем основав цивилизацию финно-угров. Теория оказалась верной лишь отчасти. На небольших островах и впрямь обнаружились редкие приметы первобытных деревень, но были они настолько малы и со столь сильными элементами деградации, что местные обитатели скорее просто выродились, нежели переправились на большую землю. И наконец шестнадцатого марта тысяча девятьсот тридцать четвертого года мне в руки впервые попали сведения о руинах в дальних частях амазонских лесов, в районе сотни километров на северо-восток от Порту-Велью, что в Рондонии. Мой друг, о котором я говорил выше, рассказывал про подземные храмы и святыни, предания о коих были широко распространены считанные годы назад. Сказания ведали про тоннели, ведущие к самому центру земли, где забытая раса, что была названа у индейцев гитурлуна, переводясь как «вышедшие из забвения», нашла свой покой многие эоны назад, когда еще мир был безземельной гладью воды и в нем безмолвно правили Хуракан, Кукумац и Тепеу, три главных бога у тамошних поселенцев. Разумеется, невольно мысли о троице, создавшей наш мир, наталкивали меня на проведение параллелей с христианской святой тройкой. Однако в то же время потаенные уголки моего разума подсказывали мне, что есть в этом сходство и с сотворением мира, описанным в Некрономиконе сумасшедшего араба Абдулы Альхазреда, где наша реальность появилась из сна запредельного демона и султана безмозглых порождений хаоса, позже чего была запечатана в пурпурные сферы и отдана Йог-Сототу. Меня, как археолога и историка со стажем, это крайне заинтересовало, тем более, что мой приятель утверждал, что по самым скромным подсчетам, собранным из приданий, их постройка датировалась не менее, чем сорока тысячами лет до нашей эры, а это невольно наталкивало на мысли о затерянной Гиперборее или утраченном Му, о коих я так много грезил в детстве. Если бы предания оказались правдой, в чем я сомневался куда сильнее, нежели в прошлых экспедициях, это перевернуло бы все представления о человеческой истории, а быть может, и подтвердила теорию моего знакомого Уильяма Дайера и его юного товарища по несчастью Денфорта о существовании иных рас, шедших по иной ветви развития и в других мирах. Хотя если быть честным, то с самого начала я относился к этому крайне скептически. Несмотря на то, что мною были прочитаны многие оккультные манускрипты, все=таки я относил себя к приверженцам традиционной истории, в которой существование разумного человека датировалось двадцатью восьмью-тридцатью тысячами лет до Рождества Христова. Тем не менее я с энтузиазмом принялся изучать любого рода информацию, хоть как-то связанную с данной темой, а ее было немного. В древних летописях словно лежала печать запрета на эту тему, ибо даже в Некрономиконе описано было лишь парой строк. Пройдясь по всем справочникам, я также посетил остальных профессоров Мискатоникского университета, отвечающих за историю и археологию, таких как доктора Тейлора, что преподавал языковые науки; поседевшего профессора Смита и даже Кларка Фрэнсиса, самого известного и уважаемого адепта мистики во всей новой Англии. Однако это действие не дало и малейшего результата. Все они твердили, что подобное этому — лишь сказки, вечно придумываемые местными обитателями. — Да что далеко ходить, — говорили они. — У нас у самих есть подобные примеры. Чего только стоят предания в Оклахоме о некой расе сверхлюдей, чьи города лежат под землей, и что сводит счеты со всеми неугодными… В общем-то я был с ними согласен: что ни придумают люди, дабы себя успокоить? Однако нечто все-таки подталкивало меня к совершению этой экспедиции. Нечто идущее извне, не имеющее олицетворения в плоти и в научном подтверждении. Проведя за раздумьями следующие три года, я все-таки решился, начиная искать подходящего спонсора, что представлялось для меня самым сложным. Сама же команда нашлась довольно быстро, ее составляли мой друг, рассказавший мне о руинах; Филлип Уоррен, участвующий во всех моих ранних экспедициях и ставший для меня надежной опорой; доктор Морган, решивший присоединиться к нам, и еще с две дюжины специалистов под командованием Кларка Пизли, отвечавшего большей частью за пропитание и безопасную дорогу до места назначения. Спонсором же, на удивление многих из нас, несмотря на недавнее обширное финансирование австралийской экспедиции Уингейта Пизли старшего, выступил сам Мискатоник, предлагая нам солидную сумму, с лихвой хватавшую для нас. Однако во многом мы и не нуждались, всего-то лишь пару машин, доставивших нас из Мехико до Веракруза, пару лопат, кирок, если руины будут расположены слишком уж глубоко, и других инструментов, подобных отбивным молоткам. Разве что Люди Пизли настояли на необходимости примитивнейшего оборудования для примерной оценки возраста тех или иных артефактов. Я же взял с собой несколько справочников и книг о древних языках, ибо ни в коем разе не сомневался, что у той цивилизации обязана была быть письменность, пусть даже в самой примитивной ее форме. Итак, к началу июля тридцать седьмого года все было готово. Двадцатого числа вся наша команда, состоящая из тридцати человек, собралась на Аркхемском вокзале, что в пяти кварталах от здания университета, ожидая прибытия нужного поезда. Наш путь лежал до не столь далекого Бостона, где мы успешно пересели на другой состав, идущий прямым курсом до Мехико. Эти пять дней нашей экспедиции я усердно перечитывал учебники по истории мира, дабы найти хоть какую-то зацепку о древней цивилизации. Не обошлось и без оккультных книг, — к слову, вторые внесли куда больше ясности в мое исследование. Однако и они не дали больше того, что и так было мне известно. Только лишь в черной книге Эйбона упоминалось нечто подобное, вернее, непонятные башни высотой в сорок футов. Те башни, располагающиеся на уже расколотой Пангее, обходили стороной, так как верили в бестелесных дьяволов. обитающих в них. Основные их скопления находились в центральной части суперконтинента, однако и несколько порядком изношенных башен можно было найти на самом юге, на местах, что ныне принадлежат Австралии. Гиперборейцы также верили, что некоторые из них спускаются настолько глубоко под землю, что сплетаются со склепами Зина и даже имеют общие ходы с Донгурулиийскими пещерами, однако подтверждения этому не было, да и быть не могло. По прибытии в Мехико мы сошли с поезда и сразу же пересели на заранее арендованные машины, шесть из которых были пассажирскими, типичные GMS с обширным багажником для целой толпы, и две грузовые для нашего инвентаря. Кортеж направлялся в старинный, как сама колониальная Испания, городок Веракрус, откуда пароходом мы должны были достичь Порту-Велью, пройдя вверх по течению Амазонки. Выплыли мы уже, когда последние дни июля стелились над водной гладью, раскрашивая воды Атлантики в алые краски. Просторы Мексиканского залива были на удивление мирными и благодушно приняли нас, словно одобряя, поддерживая нашу идею и настойчивость. Большую часть времени я проводил тем же образом, что и в поезде: освежая в своей голове забытые мною языки и уча символы из новых, дабы в будущем безошибочно определить хотя бы группу, к которой относились предполагаемые цивилизации. Однако что-то давило на меня, заставляя все больше отдавать предпочтение языкам из древних культов, будь то символы на статуэтке, что принес однажды на научное собрание некто доктор Леграс, или иероглифы с фотографий Уильяма Дайера и его полусумашедшего товарища Денфорда. Мне казалось, будто бы хоть немного известные языки древности и уж тем более нынешнего времени будут идти врознь с тем, на котором общались и писали забытые создатели святынь и храмов и, забегая наперед, я оказался прав. А пока что мы беспечно наблюдали за водной гладью вблизи Юкатанского пролива, где изредка показывали свои спины стаи дельфинов. Вечером десятого августа наш корабль наконец вышел в Карибское море, миновав тем самым Кубу и покинув территорию Мексики. Дальше я не вижу особого смысла описывать наш путь, тем более, что большую его часть я провел однотипно, да и для моего последнего читателя это будет неинтересно. Скажу лишь, что на выходе в Атлантику впервые появлялись небольшие волны, достигающие шести-девяти футов. Но большие шторма обошли нас стороной. В самой Амазонке так же не было чего-то выделяющегося, даже известные на весь мир речные пираты не показались нам, и мы спокойно свернули в реку Мадейра между Манаусом и Итакуатьяра, уже через десять дней придя в Порту-Велью. При сходе на прогнивший причал в нос ударил едкий запах разложения и тухлой рыбы. Хлипкие ступеньки из местного дерева скрипнули под моей ногой, но все же дали пройти по ним. Вокруг была сплошная суета, все кричали на разный лад, а краснокожие то и дело подходили к белым поселенцам, чтобы предложить им свою помощь, — разумеется, за плату. Тут по соседству стояли небольшие рыбацкие каноэ и межокеанские пароходы, подобные нашему, и, честно сказать, подобное разнообразие по правде поражало. Но вблизи порта мы надолго не остались, зайдя в таверну, наш проводник Джон Эванс, знавший в совершенстве испанский и несколько индейских языков, вскоре вышел с дюжиной местных, которая без всякого промедления помогла нам с поклажей и донесла ее до ближайшего отеля, где мы разместились на относительно недолгое время. Город был последним форпостом цивилизации, что заставило нас задержаться на неделю в поисках дополнительных проводников в лице местных. К слову, коренные жители зачастую пытались нас всячески отговорить, среди них наблюдался непонятный ужас, о причине которого они решительно отказывались говорить. Шаманы же твердили о проклятии, которое неминуемо постигло бы каждого, кто осмелился нарушить покой джунглей и таящихся в них руин. Но когда их языки развязывались под влиянием огненной воды, которую они с удовольствием принимали в знак благодарности, те рассказывали старые предания о забытых всеми существах, спящих в недрах Земли и пришедших из другого пространства, чье название, вернее, его транскрипцию, я записал как Нглор-Хор. Те существа были невидимы и, похоже, нематериальны, что как никогда лучше ложилось на описания в запретных фолиантах. Когда же дело доходило до внешности, то шаманы отмалчивались, лишь изредка говоря непонятное слово, чей смысл я познал лишь недавно, и делая странный жест руками. Звучало же то слово Калирту, и у каждого прошла дрожь по телу, когда мы впервые услышали его, сидя в тесном вигваме, и когда шаман исподлобья посмотрел на нас своими черными бездушными глазами, заплывшими от густого дыма противного благовония, разъедавшего глаза. Однако, как я уже говорил, в городе мы задержались ненадолго и уже через восемь дней шли по направлению к одному из притоков реки Мадейра, чье название Аринус. Дорога была отнюдь не легкой, лианы и густой кустарник все время норовили зацепиться за кусок одежды, оторвав его. Ноги то и дело увязали в болотистой почве, а изредка попадающиеся небольшие ключи и речки становились практически непреодолимой преградой. Ближе к концу пути мы совсем перестали обращать внимание на комаров и другую нечисть, бесконечно жалящую нас. Мы шли весь световой день и небольшую часть ночи, оставляя на сон не более шести-семи часов. От установки лагеря каждую ночь мы сразу же отказались, больно уж долго и невыгодно будет тратить такое количество времени, коего у нас и так было не слишком много. Вместо этого мы находили подходящие деревья и привязывали к ним гамаки, проводя ночь в них. На двадцатый день нашего шествия по джунглям мы наконец пришли в то место, о котором говорил мой друг. Здесь мы планировали провести несколько недель, а то и месяц, в зависимости от того, как скоро нами будут найдено или наоборот опровергнуто существование храмов и святынь. Разбив лагерь в том месте, где было хоть немного свободного места, что не занимали деревья, весь первый день мы занимались исключительно им. Наш же проводник Джон Эванс отправился к источнику пресной воды, что находился в полумиле от нашего лагеря. Палатки ставили на небольшие возвышения, докуда не доходила болотистая местность. Костер же, как центр нашего существования, был разожжен в одном из карманов, которые образовывали корни дерева сейба, где ему не угрожал ветер или дождь. Начиная со следующего дня, мы начали обходить тропический лес по площади в районе одного километра квадратного, осматривая все, начиная небольшими бугорками и заканчивая внушительных размеров холмами. Нам было интересно все, любая засечка на дереве или небольшая царапина на камне могла оказаться ключом к нахождению искомых храмов. Однако первый день ровно так же, как и второй, прошёл без какого либо успеха. За ними прошли еще две недели безуспешных поисков, и мы уже хотели было покидать место, смещаясь чуть восточнее, однако наш проводник, в очередной раз собираясь за водой, сломал себе ногу, поскользнувшись на одном из камней. Как только печальная весть стала известна, я вызвался пойти за водой. Честно сказать, сам не знаю почему, но сейчас я уже думаю, что это было неспроста, да и тот камень, на котором Джон поскользнулся, до этого никем не был замечен… Так или иначе, я все-таки пошел в строну того места, которое мне обозначил наш проводник. Сама дорога была куда хуже, чем та, по которой мы шли сюда, и я даже не представлял, как буду идти обратно наперевес с двумя пятнадцатилитровыми ведрами воды. Когда же я дошел, преодолев все предначертанные указатели, то увидел небольшой ручей, что струился из-под земли. Там я набрал воды, ровно как и должен был, но только поднялся после того, как наполнил второе ведро кристально чистой водой, вдруг пошел проливной дождь. Поначалу мне показалось, что в этом нет ничего такого: за время нашего пребывания в Амазонских джунглях ливни стали для нас обыденностью. Пока через пару мгновений ливень не превратился в настоящий тропический дождь, сквозь стену которого нельзя было увидеть и собственной руки. Что и говорить о дороге, по которой я пришел сюда. Мне нужно было искать укрытие, в этом я не сомневался. Поставив ведра на хоть немного устойчивое место, я оставил их, минуя ручей и войдя в джунгли напротив. Тут было получше, однако все же я нуждался в чем-то, у чего есть твердая крыша, пусть это и представлялось фантастичным. С этими намерениями я проследовал вниз по течению ручья, и моему взору предстал холм, чья форма походила чуть ли не на идеальный купол. Какого же было мое удивление, когда, обойдя его стороной, я увидел вход в некое подобие пещеры. Быстро проследовав в него и усевшись на сухой пол, который, к слову, покрывал камень, а совсем не земля, я начал осматриваться. Тут царила кромешная темнота, и прошло много времени, прежде чем мною было различено некое блестящее пятно на одной из стен «купола». Когда же я наконец встал и подошел к нему, мои руки сразу потянулись отковырять побольше. Слой земли был отнюдь не маленький, и я провозился около двух минут, пока не понял, что передо мной золото. Причем это был не золотой самородок или что-то в этом роде, нет, это было отполированное, гладкое золото, словно… В тот момент меня осенило. То, что раньше в шутку было названо мной куполом, им и являлось. Мы смогли отыскать по прихоти госпожи удачи то, ради чего раньше осматривали каждый метр земли в совсем другом месте. Получается, индейцы были неправы? А может, это не единственный храм, и в тех курганах тоже скрываются купола?.. Тогда, оторвав глаза от стен, я обратил внимание на пол. Как уже было сказано, он являлся каменным, но где-то его все же покрывали мох или части земли, отвалившиеся от купола. И вновь я заметил не увиденные до сего времени детали. Камни, что мостили пол, представляли собой подобие мозаики или рисунка. Сам он походил на крест, из правой верхней и левой нижней частей которого выходили две спирали. Когда же я наклонился, дабы разглядеть поближе, то сомнения окончательно рассеялись. Камни не могли лежать в таком порядке лишь по воле природы, ибо между камней была отчетливо видна склеивающая субстанция черного цвета, не походившая, однако, ни на цементный раствор, ни на еще что-либо известное мне и впоследствии моим сотоварищам. Было понятно, что это все сила чужих рук и разума. В моей голове сразу возник вопрос, есть ли что-то под этим полом, и если есть, то зачем было замуровывать купол? К сожалению, на тот момент я не мог ответить ни на один из множества вопросов, витавших в моей голове. Усмирив свой исследовательский пыл, хоть мне это и далось с огромным трудом, и оставив все дела на потом, я уселся, ожидая конца разбушевавшейся погоды, что оставила мне лишь строить планы и мечтать о том, что ждет нас там, под землей. Быть может, все проходы там так же замурованы или завалены тоннами земли, безжалостно давящей на стены и крыши. Так или иначе, мне пришлось лишь ждать прекращения дождя, наблюдая за воющей стихией. Благо в тропических лесах дожди были хоть и сильные, но крайне короткие, и уже через двадцать минут солнце вновь озарило хмурые джунгли. Я вышел из своего убежища, когда было шесть часов пополудни. Направившись к тому месту, где некогда оставил ведра, я обнаружил, что их нет: видимо, усилившийся бурный поток смыл их, хотя сейчас это было уже и не важно, ведь ближайшие дни, а то и недели мы проведем именно здесь. Войдя в джунгли в том месте, где некогда вышел из них, наткнувшись на родник, я около часа шел по влажным от дождя тропическим лесам, а мои ноги то и дело проваливались в лужи грязи или мутной воды, которых стало заметно больше. До лагеря я дошел уже, когда ночь опустилась на землю, и едва впереди загорелись огни, как я сразу, превозмогая усталость, ринулся к ним. Ввалившись на наш «аванпост», я тут же изложил все то, что теперь было известно благодаря чистой удаче. Разговоры о переносе лагеря начались сразу, как люди поняли смысл моих слов, и уже на следующее утро мы двинулись на юг, к тому ручейку. Пропажа ведер нам была нестрашна, ибо теперь мы жили у самого источника и набрать воду можно было сразу из ключа. На следующее утро уже был сформирован отряд, состоящий из археологов-языковедов, нескольких историков и двух человек с альпинистским снаряжением, так как предполагалось, что мы будем спускаться глубоко под землю, возможно, даже навесу. К полудню вся компания собралась возле купола и некоторые уже зашли внутрь. Другие же решили снять слой земли с наружной, а позже и с внутренней его стороны, дабы найти хоть какие-то сведения об ушедшей со страниц истории цивилизации, а быть может, если повезет, обнаружить барельефы или даже письменность, ведь у нас не было ни малейшего сомнения, что те, кто мог возвести подобные сооружения, были достаточно развиты для изобретения алфавита или по крайней мере его аналогии. Внутри купола же так же работа шла неумолимо. Вынеся все корни, растения и дерн за его пределы, те два человека начали пытаться выбить один из камней, чтобы им открылось само пространство храма. На их удивление, даже спустя те эоны, что они пылились здесь, то, чем были скреплены камни, впрочем, как и они сами, даже не крошились, как бы то сделали нынешние представители данных материалов. Даже в тех местах, где ее слой был минимальным и по предположению составлял не более десятой фута, молот не справлялся с его работой. И лишь после того, как принесли отбойный молоток и еще после десяти минут изнурительных работ плитка поддалась. С огромным трудом ее вытащили из законного места, где провела она не единый десяток тысяч лет, и по толпе пошел ропот. Им сразу стало понятно, какова была причина тому, что они не могли пробить ее молотом. Тот кусок, который мы вытащили, был трех футов в толщину. Никто не мог и подумать, что мы имеем дело с подобной кладкой. На самом же кирпиче не было и единой царапины, за исключением тех, что оставил отбивной молоток. Это еще раз свидетельствовало о невероятном мастерстве позабытых резчиков и зодчих, и в очередной раз ставило нас в тупик. Когда же мы наконец оторвались от злополучного кирпича, то сразу подбежали к провалу, устремив наши взгляды в темноту. На наше счастье, помещение было не замуровано, и, быстро достав фонарь и опустив его луч в бездну, мы вновь бросили взоры туда. Свет от фонаря ложился на плоскую платформу, огороженную стенами из телесного камня. Она находилась лишь в сорока футах под нами, и мы могли четко различить все, что творилось внизу. Однако слово «творилось» не совсем подходит, так как там царило безмолвие и покой, так что вернее будет сказать «находилось». В этот момент послышались возгласы людей снаружи купола. Оказалось, что их предположения полностью себя оправдали. По всему периметру внешней стены нашли себе место письмена, походившие на некую смесь арабской вязи с тем языком, на котором написаны заклинания в чудовищном Некрономиконе. Помимо письменности, что состояла не менее, чем из целых ста восьмидесяти шести букв-иероглифов, на куполе были вырезаны зарисовки из жизни древнего народа. На них показывалось, как некие существа, сперва принятые нами за мифических созданий или богов, которым здесь поклонялись, совершали подношение одному из подобных им, однако носившим более богатое одеяние. Те создания, если их таковыми вообще можно назвать, выглядели словно язвы, с десятком полураскрытых сфер по всей протяженности их вытянутого во все стороны тела. Бочковатая форма, хотя на некоторых из рисунков те и изображались скорее аморфными, просто сосредотачиваясь в определенный облик, и абсолютная асимметрия выдавали в них выходцев из космоса, но явно не с этой планеты, и невольно наталкивали на мысли о Шогготах, описанных в сумасшедшем признании Уильяма Даера. Твари передвигались, сжимая и разжимая заднюю часть своего тела, отделенную от основы небольшим утончением, подобно некоторым видам улиток. В каждой из сфер находилось по рудиментарной ресничке, хотя вполне возможно, что это было и щупальцами, на конце которых росло по твердому, овальной формы наросту. Сами же сферы располагались так: пятеро на голове, вернее, где она предположительно должна была находиться, трое ровно по центру тела и две на двигательном аппарате. Возможно, они выполняли роль наших рецепторов чувств, хотя, учитывая их количество, таковых у странных созданий должно было быть по меньшей мере на целых пять больше. Помимо сфер, по всей протяженности тела у них шло две борозды, затрагивающих даже утончение, разделяющее хвост и тело. Однако и это было не все: на верхних и нижних частях борозд были прикреплены слабо развитые и заметно деградировавшие перепончатые крылья, делящиеся на пять частей небольшими перешейками. По всей видимости, крылья могли быть убраны в случае ненадобности, для удобства передвижения. За собой странные отродья оставляли пятиконечные отпечатки, которые можно было спутать со следами каких-нибудь зауроподов, вышедших прямиком из юрского периода. На другом же орнаменте эти существа во главе с главным, одетым в своеобразные украшения, шли к алтарю с вырезанным на нем знаком, чей смысл стал мне понятен лишь недавно. Он представлял собой крест с двумя спиралями, выходившими из правой верхней и левой нижней его стороны. На следующем на этом алтаре уже лежал один из представителей, а главный держал над ним огромный, размером с этих тварей нож. Концом же всего этого было изображение некого существа, лишь при виде которого меня парализовало. Я никогда не видел подобного ужаса и порождения богохульства или больной фантазии. Я не смогу описать это в той полной мере, что предстала моему взору в тот момент. Казалось, что весь вселенский страх и смерть была сосредоточена в том создании. До недавнего времени я не верил, что такое вообще может прийти кому-то даже в наркотических видениях, независимо от препарата, принятого им. Тем не менее я попробую описать Это, однако ограничившись лишь темными намеками. Возможно, если вы читали Пнакотикские рукописи, сокровенные книги Ксана, Unaussprechlichen Kulten, Фон Юнтса, а может, кто-то из моих читателей даже был допущен до проклятого Некрономикона сумасшедшего араба, в них вы видели упоминания, написанные с таким трепетом и безумным страхом, что их авторы писали о них лишь единожды, оставив невнятные образы. Те говорили о забвении, вечном забвении, сокрытом за самыми дальними мирами самим султаном безмозглых демонов и непризнанным ваятелем мироздания. То, что способно уничтожать сферы бытия, ввергая бесчисленные миры в забвение. Никто из ушедших авторов, будь то Фон Юнтс, Эйбон или народ Ломара, не осмелились оставить описания Того, заключенного между миром углов. Но тогда, смотря на орнамент, выделанный столь искусно, что даже величайшие художники античности или Возрождения не могли стоять вровень с безымянными зодчими, я сразу понял, кто там изображен, в Его бесконечных завихрениях и мириадах пар глаз или язв. Черный, как сам космос, но светившийся, словно самые яркие и дальние звезды… Созерцав это пару мгновений, я упал на землю с душераздирающими криками. Когда же я пришел в себя, то вскочил на ноги и сразу приказал завесить тот рисунок и более никогда его не открывать. К этому времени альпинисты уже спустили в храм лестницу, и лагерь вовсю готовился к предстоящей экспедиции в незапамятную древность. Люди запасались фонарями и их заменами, кто-то брал лопаты и кирки, хотя я настаивал, что, учитывая крепость кладки купола, они нам совсем не помогут, и что надо брать отбивные молотки. Некоторые взяли провизию в обличии дюжины бутылок воды и стольких же банок консервов, однако делая это, они лишь захламляли место, так как мы всегда могли вернуться назад. Самым же важным, на мой взгляд, являлись фотоаппараты, которых Мискатоникский университет предоставил нам в изобилии. Глава 2 К полудню большинство из нас, включая меня, стояли перед провалом, а некоторые уже спустились вниз. Группу составляло десять человек: я, мой друг, Филлип Уоррен, Рэндальф Картер, однако прошу не путать его с тем легкомысленным Картером, пропавшим шесть лет назад, Джебедиа Тиндл и еще шестеро, чьи имена я перечислять уже не буду, ибо сейчас в этом нет ни малейшего смысла. Когда же мы все спустились, то я встал во главе процессии с включенным фонарем. Его свет ложился на гладкие стены, чьими обрамлениями являлись древние как сама планета рисунки. Я осторожно прошелся по всей комнате, остерегаясь того, что платформа просто-напросто развалится, совсем забыв о произошедшем пару часов назад. Ныне я разделю наше погружение на пять частей: лифт, на котором мы тогда и стояли, главная зала, узкий коридор, обсерватория и еще один коридор, что был завален каменными останками. Первая часть, как я уже и сказал, была неким подобием лифта, однако куда более технологичным и практичным. Поначалу мы не поняли, что платформа на самом деле является ничем иным, как этим самым лифтом, так как он находился в неподвижности, а как привести его в движение, мы поначалу не знали. После нескольких минут раздумья Филлип Уоррен заметил в центре, посреди священного знака, пятиконечный, еле заметный след, похожий на пять лепестков цветка. Справедливо заметя, что просто так он здесь бы не находился, Стивен Дрейк, ученый инженер, предложил поставить каждому одну из своих стоп в часть этого самого лепестка. И когда это было сделано, в стенах послышался гул и с ужасным скрежетом платформа медленно начала опускаться вниз. Поначалу мы испугались, уж не слишком ли износился механизм, находясь долгие годы в бездействии, но увидев, что движение стабильно и скорость не увеличивается и не уменьшается, успокоились и стали ждать конца спуска. Мы долгое время спускались по сточенным временем стенам под взглядами ужасных барельефов, которые практически не стерлись, несмотря на то, что в прошлом этот лифт, наверное, часто поднимался и опускался, и чей секретный смысл мы познали много позже. Рисунок сменялся рисунком в их бесконечном танце причудливых фигур, и каждому из нас казалось, что, сколько бы мы ни спускались, конца достичь никому не дозволено. Этот спуск походил на безумие, ибо мы лишь стояли и ничего не делали, опускаясь все ниже и ниже, к самым глубоким и неведомым пределам Земли. От нечего делать я вновь начал смотреть на рисунки, однако долго этим заниматься я не смог. На первом же барельефе был изображен город под синим сиянием, по которому бродили не то люди, не то некое их подобие, и тут я подумал, что и это сооружение строили они и что этот город должен располагаться где-то внизу — там, куда мы стремимся. Однако это оказалось совсем не так. На следующем же изображении показывался совсем другой город, сложенный из телесного камня, и уже его населяли те отродья, что были нарисованы на золотой площади купола. Хотя я выше и назвал это городом, таковым его назвать тяжело, ибо в нем не было ни единого здания таким, каким мы понимаем это слово. Ни единый земной стиль даже отдаленно не походил на тот, в котором были выполнены строения, он поражал одновременно своей красотой и невероятно отталкивал чудовищной уродливостью. Его составляли бесконечные заветвления, которые находили свой конец в арках, что в свою очередь сливались в колонны. Эти же колонны подпирали плоские крыши с угрюмым монолитом в центре, который так же украшали спирали и что-то наподобие свастики. Однако неотъемлемой частью всех узоров и построек был тот же знак, что мы видели на рисунке купола: крест с двумя выходящими спиралями. Казалось, что это было священным знаком, означающим то ли божество, то ли еще что-то. В центре же города стоял храм. И у меня захватило дух от того, каких он был размеров по сравнению с остальным городом. Как я уже и говорил, у строителей сего нагромождения не было ни малейшего вкуса в привычном для нас понимании. Все дома лезли на другие и не отличались формой, лишь некоторые — размерами, однако это строение было из ряда вон выходящим. Помимо того, что само оно по площади было сравнимо с половиной остального города, так оно было еще таким же кубообразным, словно просто кусок отполированного камня исполинских размеров. И лишь на его вершине устремлялись ввысь три башни. У каждой из них был разный радиус и высота. Самая высокая из башен была увенчана куполом, чей цвет единственно не был телесным, как у строений всего города и самой башни, а тускло отсвечивал золотом. Как мы предположили, мы находились именно в этой башне и, учитывая, сколько мы уже проехали вниз, и то, что шахта лифта вовсе не собирается заканчиваться, этому городу куда больше, чем предполагаемые сорок тысяч лет. По скромным подсчетам, скорость спуска составляет шесть футов в минуту, а мы спускаемся не менее двух с половиной часов. Тогда получается, что только то место, где находился тот рисунок, снаружи засыпало землей еще сто тысяч лет назад, когда землю населяли мамонты и только неразумные предки людей, больше походившие на безмозглых обезьян. Однако как я тогда ошибался, когда думал, что мы прошли уже хотя бы четверть всего пути. На следующих рисунках были изображены еще другие города и места, однако опишу я их значительно позже, ибо сейчас в этом не будет ни малейшего смысла. Скажу лишь, что эти грады были ужаснее всех земных кошмаров, которые когда-либо видело человечество. Дальше мы продолжили наш головокружительный спуск к самым пределам Земли. И чем глубже мы съезжали, тем сильнее мы начинали чувствовать смрад, шедший снизу, и все больше кружилась наша голова из-за отсутствия кислорода. Вскоре по причине этого нас настигла первая галлюцинация, и, на наше всеобщее удивление, она была к тому же групповой. В один момент каждому из нас показалось, что до наших ушей долетели звуки шагов с глубины пяти-шести футов вниз из-под платформы. Мы сразу замолкли, начиная вслушиваться в пустоту, но это было лишь тратой времени. Мне, как одному из самых больших знатоков мирового фольклора, на секунду пришла мысль об ужасном Марл-Воргоне, сведения о котором датируются еще Гипербореей и повествуют о неописуемом создании, чьи дети когда-то полностью покрывали нашу планету. Однако позже, под влиянием каких-то сил и фаз природы, его заточили в одной из пещер земной коры, где он обречен вечно поедать свое тело, которое всегда отрастает вновь, и сотрясать окружные пещеры и землю над ним. Многие ученые считают, что так древние люди объясняли природу землетрясений, ибо слухи о нем приходили со всех сторон древнего континента. Постояв лишь пару секунд, мы вновь начали перешептываться, так как это было единственным способом сохранить свой рассудок в целостности. Еще долгие часы мы спускались, перебирая глазами рисунок за рисунком, и, честно сказать, мы уже начали думать об обратном пути, как мы будем подниматься обратно? Разумеется, что нас еще не раз посещали видения и галлюцинации — от звуковых, как-то было в первый раз, до зрительных. Один раз Филлип Уоррен и вовсе начал кричать и бросился на пол, закрывая глаза руками, впоследствии утверждая, что на пять мгновений перед ним возникло чудовищное существо, словно полурастворенное в воздухе. Из его описаний нас всех пробрала дрожь, ибо из них в наших сознаниях вырисовывались те создания, которых мы видели на куполе. Удивляться этому не приходилось, ибо из-за давящей атмосферы и недостатка кислорода в головах могли вспоминаться даже самые дальние страхи детства, не то что недавно увиденное и пережитое. Однако как бы долго это ни продолжалось, вечным спуск быть не мог. Спустя несчетное количество времени перед нами предстал коридор, шедший вбок, и движение остановилось. Могу лишь сказать, что мы отнюдь не радовались, ибо к тому времени чувства практически полностью покинули нас и мы только продолжили наш бесконечный путь. Тут и началась вторая часть нашей дороги. Как я говорил раньше — это была главная зала. Не прошли и десяти футов по тому коридору, как он оборвался, открывая нашему взору огромную пустоту. Луч фонаря, разрезая тьму, не упирался даже в потолок, не то что в боковые или в дальнюю стены. Поначалу казалось, что здесь мрак был гуще, чем в каком-либо ином месте, и что он давил на нас даже несмотря на свет, испускаемый фонарем. Нам в глаза сразу бросились колонны — единственное, что можно было увидеть на данный момент. И я обомлел: эти колонны были совершенно идентичны тем, что я видел на рисунке. Арки, выливавшиеся в колонны, сливались воедино из бесконечных заветвлений, походивших на индийский знак солнца или свастику, попадались оба. Подойдя поближе, преодолев не менее ста сорока футов, мы обнаружили, что на каждой грани волны находилась еще и письменность. Череда одних и тех же знаков, в чьем центре неизменно находился тот же самый знак. В своем же обхвате колонны составляли невозможный сорок один фут. Нам не верилось, что за немыслимые силы десятки, а то и сотни тысяч лет назад могли вырезать подобных истуканов из грубого телесного камня и возвести их, предварительно привезя, возможно, через многие мили. Тут мы впервые достали фотоаппараты, нацелив объективы наших камер на древние колонны. Позднее благодаря этим фотографиям нам откроется множество тайн, остававшихся прежде загадкой. Вдоволь разглядев барельефы и поняв, что без языковедов нам тут делать нечего, наши взгляды устремились ввысь по каменным столпам прошлого. В тусклом свете мигающего фонаря и сквозь неразумный мрак мы смогли разглядеть что-то, напоминающее основание купола. Однако на той картине, что мы видели наверху на главном здании, не было купола. Означало ли это то, что он был достроен позже или на орнаменте был изображен иной город, мы могли лишь стоить догадки. Мы все сильнее всматривались в черноту, и нашему взору начало открываться поистине пугающее зрелище, не вызывающее ничего, кроме как чувства людской немощности и вселенского ничтожества. Сокрытая мраком, та часть купола, которая предстала нашим глазам, убегала по самым скромным подсчетам на тысячу футов вглубь сооружения, и что самое страшное, она продолжала подниматься, так и не найдя в видимой нами части своего центра. Опустив луч ниже и направив его в сторону, мы узрели еще одну колонну на расстоянии, схожем с сотней футов, что так же безмолвно устремила свои завихрения ввысь, дабы те исполнили долг перед своими забытыми в эонах зодчими, подпирая титанический купол. Надо было предполагать, что по другую руку от нас также находился исполинский столп, а за ним, совершив небольшое изменение в прямой линии и уйдя чуть вперед, его сменял иной, в бесконечном танце прошедших веков, вырисовывая круг. Несмотря на то, что колонны и купол и впрямь представляли для нас неимоверный интерес, пол ничуть не уступал своим соседям. Весь он был выложен мозаикой в неизвестной технике, походившей на смесь древнеримской и китайской, однако частички были заметно меньше, да и укладывались в совершенно ином порядке. Материалом же, как мы все безошибочно определили, были полудрагоценные и драгоценные камни, начиная от бирюзового оникса и заканчивая чистейшим алмазом. Однако на них, сколько бы мы ни смотрели, не обнаруживалось ни единой царапины или разбитого, а то и выломанного куска, что свидетельствовало бы о том, что храм был обитаем и часто посещаем. К концу же нашей первой экспедиции мы не могли полностью опровергнуть эту теорию, хотя и для подтверждения нам не хватало информации и контраргументов. Затем мы все-таки двинулись в глубь подземного храма к тем неизведанный пространствам внутри, доселе оставшимся в объятиях мрака. По мере нашего продвижения мы начали замечать, что уровень пола понемножку поднимался, стремясь достичь купола. Наклон, казалось бы, увеличивался чуть ли не в геометрической прогрессии, и мы приложили недюжинные усилия, дабы взобраться на небольшую относительно остального храма площадку. Она же находилась под самым центром купола и была окружена семью колоннами с вырезанными знаками на каждой из них. На первой было что-то, напоминающее солнце с восемью лучами, вторым были три пересекающихся круга, третьим, словно нарисованная младенцем, карикатура на голову не то барана, не то козы, четвертым было очертание человека, пятым нечто наподобие веера с пятью основаниями, шестым было совсем что-то непонятное, вроде рыболовного крючка, а седьмым и завершающим был тот ужасный знак, который находился везде в этой обители незапамятной древности. К слову, он также находился на полу, выложенный из камня наподобие того, что мы видели на поверхности в куполе. Тут у нас наконец отпали все сомнения насчет этого знака, и мы поняли, что обозначал он не что иное, как бога, почитаемого здесь более остальных. Судя по тому, что все остальные колонны так же несли на себе знаки богов, и то, что на подобных местах запечатлели в камне лишь высших, то пантеон древней расы был велик и мог поспорить с ацтекским или майским, если даже не с древнегреческим и их наследниками из древнего Рима. Однако колонны были отнюдь не единственными предметами интереса, присутствующими на платформе. В самом ее центре стоял алтарь, сильно выбивающийся своим цветом, ибо он чуть ли не единственный из предметов обстановки, что не был изготовлен из неизвестного телесного камня. Древние зодчие вырезали его из чистейшего мрамора, без единой прожилки, и даже многозальные дворцы Трояна или Цезаря не ведали скульптур из подобного рода мрамора. Алтарь запечатлел на своем основании ужасные знаки и слова, по всей видимости, заклинания. И как мы позже его перевели, звучало оно примерно так: Н’ляо-Лур, Тлори тагн, баг Транул, янд’-арул. Азатот н’гаи Ньярлатхотеп. Влаис Йог-Сотот дес мисмос клурил. Йандо! Йандо! Шуб-Ниггурат тлаи! Вэлендо Ноденс кан Уббо-Сатла с’глар! Йандо! Йандо! Нас поразило сходство некоторых имен с именами ужасных созданий из запретного Некрономикона, который каждый из нас читал, а некоторые и не единожды. Однако, пока мы пребывали в счастливом неведении, алтарь лишь отобразился на пленке наших фотоаппаратов. Спускаться назад мы не торопились: сделав снимки, каждый из нас еще раз поднял глаза, дабы увидеть купол, несмотря на то, что мы поднялись на довольно внушительную высоту, находившуюся не менее чем в трехстах футах над нашими головами. Позже мы осмотрелись по сторонам, однако данное действие не дало ни малейшего результата, ибо темнота плотно схлопнула свой непроглядный занавес. В скором времени наш путь продолжился: теперь нам надлежало обойти зал по периметру, возможно, найдя в нем иные артефакты, свидетельства о древней расе и, быть может, даже проход в другую комнату или комнаты. Полные энтузиазма, мы вернулись к тому месту, откуда пришли сюда, чтобы начать наш обходной путь по обители древности. Было решено разделиться на две группы, а в случае обнаружения чего-либо, что могло нас хоть как-то заинтересовать, отменная акустика здешних мест была бы нам в помощь. Я с Филлипом Уоренном и еще двумя людьми отправился вдоль правой стены храма, в то время как левая подлежала изучению моего друга, Картера, Джебедии Тиндала и еще четырех. Стены главного зала были испещрены вырезами, подобные коим я видел в храме всех богов — Пантеоне, когда, изучая древнюю латынь, ненароком посетил Рим. В каждом из этих провалов, толщиной доходивших до десяти футов, находилось по статуе древних существ, чей лик ранее мы видели лишь на орнаментах. Все те же уродливые не то полипы, не то язвы, ростом достигающие чуть ли не пятнадцати футов. Теперь мы могли разглядеть их куда лучше. Я был как никогда прав, высказав предположение, что те были аморфны. Каждая из статуй отличалась от другой, и отличия было колоссальны. По всему телу существ располагались те борозды, что располагались на спине, необходимые для крыльев, и, забегая наперед, эта теория также оправдалась. Они, не в пример спинным, были круглой, кое-где овальной формы, и в каждой из них находилось по одной рудиментарной конечности или отростку, в корне отличавшихся от тех, что находились в сферах наверху. Их можно было разделить четыре группы: в начале каждой из них находилась длинная основа, похожая чем-то на щупальце медузы, в конце первого вида было нечто подобное грозди винограда с количеством сегментов от семи до дюжины в зависимости от размера создания, можно было предположить, что те появлялись в течение жизни. Вторая конечность была единственная, у которой не находилось основы, вместо этого она представляла собой парус, мягкий и эластичный, скручиваемый немыслимой мышечной системы в момент ненадобности. Было похоже, что они служили рулем при передвижении в воде или, учитывая наличие крыльев, в воздухе. Концом третьего щупальца была клешня, имеющая непривычные нам две части, неподвижная, и её противоположность, но целых шесть, все из которых могли двигаться. Завершающая и самая большая по ширине конечность была ртом, совсем не походившим ни на единый рот известных нам существ. У вышедшей из забвения расы был лишь один зуб, конусообразный и огромный, длиной едва ли не в два фута зуб, располагающийся в центре трубки, по остальной же внутренней части находились небольшие язычки, подобие которых можно найти у верблюдов. Видимо, когда те поглощали пищу, её твердый панцирь раскалывался о громадный зуб, в который та была направлена с непомерной силой мириадами языков. У некоторых из них в клешнях был зажат исполинских размеров нож, в своем апогее достигавший едва ли не двух человеческих ростов. На его лезвии были выцарапаны символы, где-то повторяющие буквы на алтаре. Каждая из статуй держала свой нож в правой клешне, демонстрируя свету только одну из его сторон, впрочем, об этом мы не особо задумывались до одного момента. Когда очередной вырез растаял в клубах мрака далеко за нами, а впереди показался новый, нам в глаза сразу бросилось изменение. Он нес на себе те своеобразные предметы украшений, странные ожерелья или, вернее сказать, браслеты, опоясывали его щупальца; кольцо, разделяющее двигательный аппарат и тело, было покрыто брошами с выцарапанными на них причудливыми рисунками, подобные которым мы видели на колоннах. Однако и на этом отличия не прекратили свою череду. Нож, что до этого времени располагался исключительно горизонтально, ныне стоял, упершись лезвием в пол, а с одной из сторон его обхватывали все конвенции монстра, не считая рта. Также каждый из нас заметил, что теперь тот повернут на нас другой частью клинка, на которой, вопреки нашим ожиданиям, оказалось совсем не то же самое, что и на видимой нами ранее. На той стороне было нарисовано то же существо, божество или порождение больной фантазии! По-другому то отродье назвать никак нельзя! Боже милостивый, я не лелею не малейшее желание вновь предаваться воспоминаниям об этом. Даже в темноте… боже, даже в темноте его чертовы серые глаза сияли цветом тысячи мертвых звезд и вихрями адского пламени. Однако не только вырезы со стоящими в них статуями попадались нам. Иногда в полу проходили небольшие сливные трубы, открытые сверху. Об их существовании нам стало известно еще наверху, под куполом. Они все брали начало у алтаря и, по нашим предположениям, являлись стоками для крови при проведении какого-либо обряда. Вскоре до этого так долго прерываемую лишь ритмичным боем наших сердец и утяжелившимся из-за разряженного воздуха дыхания тишину разразил крик. Едва смысл слов, что отразились гулким эхом, ударяясь о стены залы, стал нам ясен, как мы сразу бросились в противоположную сторону храма. Однако в там не было слышно ноток волнения или даже страха, отнюдь нет. И когда мы добежали до правой стороны, где стены так же испещряли вырезы с демоническими статуями, слова, услышанные нами лишь пять минут назад, безоговорочно подтвердились. В стене зиял проход, по-видимому, единственный ведущий вон из главного помещения. Здесь нашел себе начало третий этап нашей первой вылазки под землю, и то был коридор немыслимой узости. Поначалу проход таковым вовсе не казался, однако, направив лучи в его глубину, мы явственно увидели, что стены сужались, едва отдаляясь от входа, и между ними оставался зазор шириной, не превышающей и двух футов. Несмотря на то, что с самого детства я был склонен к клаустрофобии, хоть та и проявлялась далеко не всегда и не так сильно, я уверенно первый вошел в коридор. Чем дальше я продвигался, тем сильнее мне приходилось разворачивать свои плечи. И все это дошло до того, что фонарь я держал на уровне бедра, ибо выше поднять его стены мне не позволяли. Мне в голову сразу пришли несколько вопросов: если брать в расчет, что древние изваяния сделаны по образу и подобию, повторяющие даже размер забытой расы, то как они могли протиснуться в столь маленькое пространство? Однако тут же мне пришли на ум слова шаманов в Порту-Велью, что гласили о нематериальности тех существ. Но тогда возникал еще один вопрос: как тогда они жили? Быть может, нематериальны они были лишь к предметам нашей части вселенной, в то время как они пришли из более отдаленных и неведомых районов мироздания. К тому времени мы уже совсем перестали сомневаться в том, что имеем дело с нечеловеческой и даже дочеловеческой цивилизацией, ибо нам было предельно ясно, что не мог человек возвести подобные храмы и святыни еще до того, как в легендарную вавилонскую башню заложили первый из камней. Однако коридор вел недолго и, что удивительно, был полностью прямым, не имея ни малейшего поворота. Вскоре стены вновь начали расширяться, давая нам надежду на преодоление злосчастного прохода. И вправду, уже через пару минут, проведенных в немыслимо узком коридоре, он так же резко прервался, как некогда и начался. Мы вышли в новое помещение, что было явно меньше того, из которого мы только что пришли. Явственно видимый нами купол нависал лишь в каких-то пятидесяти футах, ныне казавшихся нам совсем уж небольшим расстоянием. Примечательно то, что форма комнаты была отнюдь не круглой, даже несмотря на наличие купола. Ее стены образовывали правильную семиугольную призму и, как мы позже поняли, означали ничто иное, как количество колонн на вершине платформы под куполом, на коих были вырезаны знаки, божественные знаки. Также по углам стены имели скос к полу или потолку в зависимости от их расположения, что и придавало комнате форму призмы. В центре комнаты находилось непонятное нагромождение совсем уж произвольной формы, казалось, что даже сама природа не смогла бы сотворить подобное, включая самые больные из ее проявлений. Отдельными своими частями оно походило на трубу, фигуру, чью форму носила комната, сплюснутый с полюсов шар, вернее будет сказать, геоид, и нечто, что связывало в себе вещи, которые невозможно представить таковым образом в здоровом рассудке. Тут была и мелко-ребристая шестеренка, и линза, походившая на окуляр телескопа, и даже пружина. Стивена Дрейка, как главного инженера Бостонского университета, сие сооружение крайне заинтересовало. Он немедленно подошел к нему и полностью осмотрел, заглянув во все стыки. А позже, немного помедлив, повернул один из рычагов, располагающихся с другой, невидимой для нас стороны. Раздался оглушающий после столь продолжительной тишины шум. Казалось, что содрогнулись сами стены, вечные в своей неизменности и древности. Мы все застыли, хоть нам и было предельно ясно, что обитатели здешних мест уже давно склонились к холодной смерти, каждый подумал о том, что могло быть пробуждено из глубин тьмы и небытия этими волнами немыслимого шума. За тем скрежетом в нагромождении последовало движение. Геоид медленно скатился по трубе, на которой не было ни единственного куска ржавчины, что свидетельствовало о материале, отличном от многих ныне известных. Позже приплюснутый шар прижал пружину, после чего та разогнулась с противоположной стороны, приводя собой в движение шестеренку. Ее широкие ребра входили в пазы другой спирали, с помощью которой груда непонятных вещей повернулась. Дальше из незамеченного нами ранее цилиндра показалась труба поменьше, она вылезла из его вершины, закончив на этом движение. Какое-то время мы лишь стояли, безмолвно наблюдая и слушая безликую тишину, наблюдая за невиданными хороводами и танцами бестелесных призраков. Именно тут до нас впервые дошли те проклятые звуки, шедшие словно из самых глубин ада. Поначалу нам показалось, что то были лишь некоторые движения, вызванные тем нагромождением, в стенах. Я и поныне молю Господа, хоть и был я атеистом, чтобы все увиденное и услышанное нами оказалось лишь дьявольской игрой нашей фантазии и галлюцинаций, вызванных парами ртути или сероводорода, где-то пробивавшихся там, в том незримом ковчеге древности, что сама земля и забвение сохранили до наших дней и будут держать еще несчетные эоны. Вплоть до того времени, когда нашу цивилизацию сменит раса странных жуков, о которых писал в своем письме Уингейт Пизли. В любом случае, по окончании написания этого отчета я покончу с жизнью, в этом нет и малейшего сомнения, потому что Он не галлюцинация и не просто сон, что из раза в раз посещает меня, когда мои красные от нехватки отдыха глаза закрываются в предрассветные часы. Когда же мы вышли из транса, то Стивен Дрейк вновь осмотрел странный прибор. Казалось, что теперь он напоминает нечто знакомое человечеству. И когда Дрейк не без помощи лезвия ножа вытащил из основания длинную трубу, все сомнения рассеялись и нам стало предельно ясно, что загадочным нагромождением было ничто иное, как древний аналог телескопа. Из интереса Дрейк прислонил один глаз к покрытой толстым слоем пыли и песка линзе. Его тело еще две минуты сгорбленно нависло над объективом, что-то редактируя рукой. Но, как и ожидалось, он безрезультатно оторвал свой взгляд от трубы, сказав лишь то, что здесь проверять его бесполезно. На попытки оторвать его от пола, к которому тот, без сомнения, был прикреплен странным механизмом, он так же никак не откликался. Наконец наш взор поднялся с телескопа на потолок, в котором, как нам показалось, происходили непонятные движения, вызванные, по всей видимости, поворотом древнего прибора. Только сейчас мы заметили, что потолок делился на десять разных частей, чем-то напоминающих дольки в апельсине, однако располагались они совершенно странным образом. Вместо того, чтобы была одна главная пластина, находящаяся выше остальных и чтобы таковые заезжали под нее, они слагались по швам в некое подобие паруса. Здесь же произошло то, что едва не прекратило нашу экспедицию и не лишило жизни меня и самого Стивена Дрейка. Когда нам показалось, что гул в стенах и потолке наконец утих, я подошел к бостонцу, дабы удостовериться в предоставленной им информации. И как только я нагнулся к объективу, перенаправив его немного севернее, послышался оглушающий рокот, словно две исполинские скалы терлись друг о друга под колоссальным давлением. В тот же миг слева от нас упал кусок земли, и как только я понял, что начало происходить в обители науки, как я прокричал во всю силу, отрываясь от заведомо неуспешных наблюдений, хватая под руку Дрейка и ринувшись в противоположный конец комнаты. В тот момент, когда я снова повернул механизм, крыша начала складываться, дабы дать нам предполагаемый создателями сооружения обзор на звездное небо. Но поскольку наблюдений здесь не велось еще с того момента, как первый из мозазавров начал бороздить просторы великого океана, а Пангею не знало даже далекое будущее, места здесь давно были покрыты многомильными слоями земли, ныне сочившимся под невероятным давлением сюда. Когда же мы приняли безопасное положение в проходе с другой стороны от выхода, нам оставалось лишь смотреть, как наш путь отступления заволакивает еще не осевшая пыль и многие тонны породы. Теперь нам более ничего не оставалось, как проследовать в глубь тоннеля, надеясь на то, что в его пределе найдется другое ответвление, ведущее в главный зал, еще не открытое нами. Коридор убегал во тьму, завлекая нас за собой. На счастье, он оказался куда шире того, что привел нас сюда, и проблем с его преодолением у нас не возникло. На его пыльных стенах были вырезаны барельефы, обычные узоры были подобны рамкам, в чьих пределах уже безмолвно глядели на нас настоящие картины, запечатлевшие древность в самом что ни на есть истинном ее обличие. Обыденность древнего народа, все тех же невообразимых дьяволов с изогнутыми телами. На первой из них была изображена обсерватория, которую мы только что покинули. Одно из тех созданий прильнуло своим телом к телескопу и наблюдало в него, попутно записывая той конечностью с многочисленными шарами что-то на табличке, чей материал, увы, определить было невозможно. Когда я сказал, что существо смотрело в объектив телом, я имел в виду именно это. Оно приложило одну их своих сфер к объективу, выпучив её совершенно непонятным образом на, опираясь на размеры статуй, немыслимых три фута. На следующей картине была высечена, по всей видимости, главная площадь города с прилегающим к ней уродливым храмом кубической формы, а чуть правее и многогранной обсерваторией, с которой первый был соединен узкими коридорами. Кладка на ней была схожа с той, что мы уже видели на вершине купола. Если учесть то, что создания, запечатленные в камне и увиденные нами в главной зале, были выполнены один к одному, то примерно каждые тридцать футов на ней так же стелились знаки креста с завихрениями в некоторых его лучах, подобные которым мы не раз встречали до этого. По площади шествовал парад из двух дюжин представителей расы, ушедшей в века. Они продвигались в три колонны, в каждой из которых было по семь существ. Средняя колонна несла в своей клешне по шару с двумя длинными трубами, выходящими в разные стороны, и одной короткой, стремящейся вверх. Увидев это, Филлип Уоррен сразу же выдвинул предположение о том, что загадочная фигура являлась духовым музыкальным инструментом, по всей видимости, используемым при религиозных процессиях. Впоследствии его теория подтвердилась, когда протяжный скрип этих дьявольских созданий прорезал тьму ночных джунглей… Но что касается двух других обрамляющих среднюю колонн, то таковые несли в своих руках по… Я не поверил своим глазам. В их клешнях были ракоскорпионы — одни из первых членистоногих на всей земле. По самым скромным подсчетам, они жили не менее пятисот десяти миллионов лет назад, как те могли попасть в руки забвенной расы? Неужели мы настолько сильно ошибались, и жила она не какие-то сорок тысяч лет до Рождества Христова, а многие миллионы веков назад? Весь наш отряд не мог в это поверить, и мы еще долгие минуты стояли у второй картины, рассматривая представителей далекого палеозоя в их клешнях. По итогу я не выдержал столь колоссального объема информации и стремительно зашагал дальше по коридору, не обращая внимания на стены с их проклятыми рисунками. Я искал выход, может, другой лифт, так же ведущий на поверхность; мне было все равно, лишь бы поскорее покинуть обитель забвения и вновь узреть небо, вдохнув полные легкие чистого, насыщенного кислородом воздуха. Шли мы недолго, ибо вскоре подошел к концу последний этап нашего спуска — заваленный коридор. Как уже было понятно из названия, наши тела остановились перед очередным нагромождением породы. Огромные кирпичи все того же желтого камня, кой так и не дался нашим киркам и отбивным молоткам, вперемешку с грудой земли и булыжниками поменьше загораживали нам проход. Однако на этот раз мы были здесь ни при чем. По оценке Стивена Дрейка, осмотревшего стены, а затем и кирпичи, они лежали здесь таким образом уже не один век, если не сказать тысячелетие. На данном этапе наша экспедиция могла бы закончиться, не произойди один случай. Замерев, все мы замолчали. Каждый из нас думал, что же делать дальше, но в один момент, Боже, надеюсь, это было лишь галлюцинацией, вызванной все теми же парами ртути или других ядов. Из-за завала на пару мгновений до нас донеслось щелканье, коему вторила горловая — именно что горловая — вибрация, которая не могла возникнуть из-за движения земли или других искусственных источников. Это был самый настоящий зов, вышедший из гортани живого существа… Глава 3 Мы не помним, как нашли путь обратно, в наших головах лишь отразился яркий свет, ударивший в глаза, когда лифт достиг высшей точки и остались позади утраченные в эонах строения. Нас вытащили из мертвого храма, хотя являлся ли он таковым, мы сказать не могли. С момента нашего скрытия за бесконечными барельефами прошли целые сутки. Целые сутки мы провели под землей, в том необузданном ковчеге древности, но как бы то ни было ужасно, самое безумное ждало нас впереди. Пришел же наш отряд в чувство только через день, проведенный нами в беспамятном сне. После пробуждения незамедлительно созвали всех участников экспедиции, дабы провести собрание, на коем мы поведали все, что открылось нам под землей. Нами было сказано и о бесконечной глубине, и об истинном расположении храма, и об ужасных рисунках на стенах вечно долгого лифта, и о титанической комнате главной залы, чья ширина составляла невообразимые четыре тысячи футов. От воспоминания об убогих статуях древнего народа нас бессознательно кинуло в дрожь, мы не желали оставлять даже намеков на их существование в наших головах. Стивен Дрейк поведал об удивительном изобретении в боковом сооружении, и Джон Эванс на пару с Кларком Пизли переглянулись, в их глазах мгновением пробежала искра, но более они не подавали виду. И лишь о финале нашей вылазки под землю никто из группы не желал говорить, у каждого лица были исполнены благоговейного ужаса, и гримаса вселенского безумия исказила их. Когда же все-таки Филлип Уоррен решился поведать, что произошло с нами в узком коридоре, то уже пришла очередь остальных бледнеть, искажаясь в испуге. Однако не только у нас были новости. Пока мы скитались в заброшенном подземелье, многочисленные языковеды, кои составляли едва ли не треть нашей экспедиции, выдвинули гипотезу, вслед за чем подтвердили ее, что письменность на куполе храма не могла быть ничем иным, как таинственным акло, языком, чьи корни уходят в далекое прошлое, теряя свое начало в позабытых веках. Хотя чистым акло письмена назвать было и нельзя, сомнений в том, что это была одна из его разновидностей или более ранний вариант, у них не было. В Некрономиконе, книге сумасшедшего араба, говорилось, что его использовали еще ящероподобные люди многие тысячи лет назад. Но, как стало нам недавно известно, строители храма жили за миллионы лет до появления создателей занесенного песками Ирема. Тогда благоразумнее всего будет приписать открытие языка именно им, ужасной расе, расе, преданной вечному забвению. Подтвердив факт, что это действительно был акло, языковедам, во главе с Энтони Райсом даже удалось перевести пару строк, хотя те и дались им немалым трудом. На северной части купола было написано «Шаггло фрод най Йон-Йорк хафх’брн йан Транул рртфна-а тмохеп унг-гла Азат». Эта дьявольская молитва переводилась как: «Царство забвения сотрясается, когда слуга Транула, жрец, приносит в жертву хаосу жизнь». Остальные записи на храме стерлись под гнетом эонов, кои тот спал здесь, покинутый всеми и овитый чарами проклятия. Однако один лишь факт того, что мы опознали древний язык, приводил весь состав экспедиции в невероятное возбуждение. Весь оставшийся день участники вылазки провели в бессознательном состоянии, кто-то из нас через равные промежутки времени впадал в дремоту, кто-то, борясь с ней, пытался читать книги, которые прихватил с собой, а некоторые, включая меня, вновь беспамятно погрузились в сон. Именно этот сон ознаменовал начало моего безумия, ибо в нем я впервые оказался среди янголтов — именно так называла себя древняя раса. Моим очам предстало многое: ещё в те времена, когда города расы, вышедшей из забвения, процветали и когда Земля была столь молода, что на ней не было ни единственной живой души и только бесформенная Уббо-Сатла непрестанно бурлила на всем восточном полушарии. И должен сказать, что как бы тот храм под землей ни был ужасен, по сравнению с остальным градом он был ничем иным, как скульптурой Кларка Эштона Смита или прекрасной Гиматией, родившейся в сознании Якова Похабова*(писатель и близкий друг автора). Нет, я ни за что не осмелюсь вспоминать, как летал бестелесным призраком по причудливо искривленным улицам того нагромождения. Ни за что не опишу ту проклятую архитектуру, видимую мною лишь отчасти, ибо не может человеческий взгляд в полной мере узреть все те углы и завихрения, проходящие сквозь само пространство в иные миры, где правят другие законы и отнюдь не три измерения, а четыре и более. В те абсолютные пустоты хаоса и небытия, где Умр’ат-Тавил, продолжатель жизни, навевает сны властителям древности… Их поселения были многоуровневыми, где-то спускающимися под землю, а где-то, наоборот, вздымающимися над ней. Я так и не смог увидеть внутреннего устройства комнат, ибо мои провожатые, ужасные полипы кислотно-зеленого цвета, летели в другом направлении, ни на секунду не останавливаясь, лишь изредка касаясь земли, оставляя на ней пятиконечный отпечаток и не давая мне времени разглядеть архитектуру. Мы летели все дальше и дальше, преодолевая огромный город, разбросивший свои владения на многие даже не десятки, а сотни миль! Мы пролетели вблизи огромного квадратного здания с тремя башнями наверху, спустились в подземную галерею, чьи стены были вырезаны в неизвестном темном камне, после чего, войдя в подземную круглую залу, свернули влево и продолжили путь. К слову, представители вышедшей из забвения расы летали без помощи крыльев, пользуясь услугой паруса; они, казалось, просто левитировали, разгоняясь невероятно быстрыми поворотами вокруг своей оси, из-за чего их тела вследствие центробежной силы становились едва ли не идеальной формы. В самой же зале вокруг повсюду были другие янголты, и казалось, что те занимаются совсем обычными для них делами. Кто-то держал в своей клешне свитки или книги, и, неосторожным взглядом останавливаясь на них, я с ужасом узнавал некоторые слова, которые, к моему удивлению, были написаны даже не на акло, а на другом странном иероглифическом языке, который, без всякого сомнения, не являлся основательным или вытекшим из какого-либо известного человечеству языка. Все записи носили исключительно научный характер, некоторые из них несли в себе сведения о первобытных растениях, ещё даже не плаунах, а их предшественниках, псилофитах. Но ведь даже и они не являлись представителями самого раннего растения, в других табличках говорилось о неких подобиях зеленых водорослей, в большинстве своем одноклеточных, однако попадались и имеющие какую-никакую стабильную форму и размер. В то время как некоторые изучали растения, в клешнях других были свитки, содержащие скудные описания животных представителей нашей планеты: бактерий и странных созданий, словно бы их архетипов (На данный момент они называются археи, были открыты в 1977 году), однако также имеющих разительные отличия, что не позволяло их классифицировать и отнести к какому-либо царству живых существ. В более поздних табличках и свитках, выполненных совсем недавно, о чем можно было догадаться по невыцветшей бумаге или, по крайней мере, её подобию, описывались существа, стоящие куда выше на эволюционной лестнице относительно предыдущих. К ним относились такие развитые существа, как панцирные рыбы, в самом часто упоминавшемся представителе которых я узнал Dinichthys terrelli (ныне известно как дунклеостей) — огромное создание, достигающее целых двадцати футов и являющееся каннибалом, чьи части твердей морды были представлены здесь. По соседству с ними находились самые разные раковины головоногих моллюсков, в некоторых я узнал живых ископаемых, наутилусов, в других же их недалеких родственников — ныне вымерших огромных аммонитов. Однако как бы раковины вторых ни были велики, они даже близко не стояли рядом с таковыми другого вида, ортоконов, чьи размеры, достигающие более тридцати футов, невольно поражали, ибо они, несмотря на то, что янголты превосходили людей в размерах во многие разы, куда больше, чем статуи в недрах храма, лишь немногим уступали расе, вышедшей из забвения. Однако на этом наше посещение научного комплекса, как я предполагал, не закончилось. Как уже было сказано мною выше, зайдя в подземную залу, наш отряд свернул налево, направившись к проходу в ниже лежащие этажи. Янголты не пользовались лестницами, между этажами находилось плиты, и под весом стоящих на них существ, или какое вообще свойство присуще им, те опускались, позже, благодаря неведомому мне механизму, поднимаясь обратно. Можно было сказать, что вышедшая из забвения раса первой изобрела лифт, пусть и весьма примитивный. После спуска на этаж ниже перед нами предстало неведомых размеров пространство, в дальней части которого виднелся солнечный цвет. Именно здесь я впервые понял то, что мои размеры стали соответственны размерам провожатых. И только сейчас сознание поняло то, что смущало меня весь сон. Круг моего обзора составлял триста шестьдесят градусов, то есть я без поворота туловища был способен заглянуть за свою спину, и интересно было то, что мой взгляд мог фокусироваться одновременно на десятке разных предметов. И, вспоминая о том, что у янголтов по всему телу находилось десять сфер, это подтверждало мою теорию об их сенсорных предназначениях. Однако в тот момент я не придал этому особого значения, считая это вполне нормальным, что сейчас не в силах объяснить. Возможно, пребывание в теле представителя вышедшей из забвения расы повлияло на мое сознание. Так или иначе, не обратив на это внимания, я дальше проследовал за моими провожатыми. На этом этаже так же находились держащие в своих клешнях свитки и таблички янголоты. Однако сейчас их содержание разительно отличалось от таковых на верхнем этаже. Сколько бы я ни искал среди них земных порождений или хотя бы похожих на них ещё не открытых вымерших существ, мои глаза не нашли ни единого представителя таковых. С примитивных рисунков, располагавшихся на свитках, на меня смотрели самые странные и непостижимые создания, которые только могло создать бесконечное космическое пространство. Среди них я узнавал существ, описанных в пяти запретных фолиантах, созданных древнекитайским мудрецом Тянь Лярь, жившим при династии Хань в 97 году до нашей эры. Ужасные пятиконечные отродья, прилетевшие на землю в эпоху, предшествующую Архейской, заселившие южный полюс. Их чудовищную цивилизацию, вымершую из-за них самих. Те агрессивные создания, полурастения, полуиглокожие животные, именуемые в Некрономиконе старой расой, являлись первыми жителями планеты, как думали они сами и как было высечено на их стенах в их проклятых городах. Я не могу с точностью сказать, знали ли старцы о янголтах и не описали их ровно по той же причине, по которой другие расы не осмелились занести упоминания о забвении в свои летописи, или же вторые превосходно скрывались в своих городах, что мне кажется бредовой теорией. На других же были изображены самые разные существа — разумные и не совсем. Насекомоподобные ми-го, живущие в неприступных горах, что породили первые мифы о снежном человеке; ракоподобные жители Яддита, вечно борющиеся с другими представленными там существами: титаническими дхоулами — червями, роющими бесконечные туннели в глубине той обреченной планеты. И все же сколько бы там ни было самых разных порождений иных миров, без сомнения, особое внимание было отдано одной другой расе, на чьих табличках находилось не одно изображение, а несколько. Янголты назвали их многоликими, не выделяя для них определенного имени. К каждому рисунку шло небольшое текстовое дополнение. На первой картинке они представляли собой парящие шары металлического цвета, выражавшие чувства изменением тона своей поверхности. Они были немощны физически, но имели мощную телепатическую силу, благодаря которой те могли передвигать и предавать предметам форму. На второй были изображены существа, чем-то напоминающие медузу. У них был четко выраженный купол такого цвета, который не может быть увиден ничтожной человеческой зрительной системой. Из него выходило пять конечностей. Две из которых представляли клешни, подобные клешням янголтов, одна трубка, всегда являющаяся самой короткой и располагающаяся в центре. Пара последних же являлась сплошными непонятными мне продолговатыми и плоскими листами, по своей форме напоминающими перья. Я бы мог еще бесконечно долго описывать все последующие облики многоликой расы, ибо их было великое множество, я насчитал не менее пятнадцати, однако описывать их всех не имеет и малейшего смысла. Однако кроме особого внимания в писаниях вышедшей из забвения расы наблюдалась необъяснимая ненависть к многоликим, проявляющаяся в самом тоне, в котором о них писали и говорили. Однако в то непродолжительное время пребывания в теле одного из янголтов мне так и не удалось найти причину. Мой сон оборвался глубокой ночью, когда с улицы послышались завывания ветра. Я удивился, но в протяжных стонах мной был отчетливо услышан шепот, однако я мог сказать с уверенностью, что то не являлось человеческим голосом. Что-то знакомое и одновременно невероятно пугающее. Меня посетило ощущение тревоги, и я с ужасом выбежал из палатки, захлебываясь в космическом страхе и вселенском безумии, когда в угрюмых дуновениях я различил те же щелкающие звуки, что и в душном замкнутом коридоре в глубочайшем из подземелий, которые только видело человечество, лежащем под нами. Медленно проследовав по направлению к куполу, я ощутил прохладу. И только тут я понял, что никакого ветра вовсе нет. Кроны деревьев в неизменном спокойствии спали, ничем не потревоженные, и никаких признаков того, что пару мгновений назад здесь бушевал шторм, так же не оказалось. Однако мои уши до сих пор слышали отголоски ветровых порывов, в коих ныне я даже разобрал тоненький стон не то флейты, не то тромбона. Те доносились до меня из глубины леса, и я не решился пойти туда один. Вместо этого я вновь подошел к провалу, ведущему в подземные катакомбы. Из отверстия в полу веяло прохладой могилы, однако ныне к этому примешивалось что-то иное. Непомерный смрад, который вовсе не был привычной нам затхлостью, нет: походящий на разлагающийся компост, он медленно поднимался из него, неся в себе нечто неизвестное, предупреждая нас. Вдруг со стороны лифта послышался гул, нарастающий с каждым мгновением. Я замер, не зная себя от первобытного страха, причину которого сам не могу объяснить, ибо это могло быть что угодно, но мое подсознание решительно навевало мне сюжеты из запретного Некрономикона, Черной Книги Эйбона и Песнопений Дхолов. Когда же тот послышался уже совсем близко, из провала в мое лицо подул ветер, я никогда не видел подобного. Порыв был столь сильным, что я, казалось бы, мог разглядеть его суть. И в причудливых завихрениях воздушных масс моим глазам на секунду предстало безумие в своем истинном обличие. Я до сих пор лелею надежду на то, что увиденное мной было лишь галлюцинацией, возникшей в силу психологического и физического истощения, посетившего меня после экспедиции под землю. В порывах ветра, в одно единственное мгновение передо мной мелькнуло полупрозрачное тело, как бы растворенное в ветре. То было немыслимо мерзкое и столь же уродливое порождение, в чьих аморфных излияниях и бесконечных сферах на теле я узнал того, кто являлся мне во снах этой ночью… Видение посетило меня лишь в секунду, позже разложившись во влажном воздухе амазонских лесов. Однако этого с лихвой хватило, чтобы мое усталое сознание полностью отключилось. В нем замелькали все воспоминания пережитого мною пару часов или дней назад, складываясь в единую мозаику истины, пугающей и невообразимой, но правдивой истины. Легенды старых поселений вновь заявили о себе, а тексты запретных книг поплыли пред моими глазами. Все сложилось воедино, и хоть я до сих пор лелею надежду на то, что увиденное мною было лишь миражом, события, имеющие место быть несколькими неделями спустя, раз и навсегда разбивают вдребезги все мыслимые и немыслимые доводы, приводимые моими товарищами. На тот момент мне не все было известно, и благодарю бога, если он всё же есть, за сим, но даже этого мне было достаточно. Раса, вышедшая из забвения, - янголты, гитурлуна, калирту, - называйте как хотите, всё то есть имена одного и того же вечного зла, которое когда-то правило на Земле, в те времена, когда южный полюс населяли растениеподобные Старцы, а безмолвные монолиты великого Р’льеха еще были неотесанными камнями на дальних звездах. Янголты и вправду были, но что могли значить факты, указывающие на то, что подземная святыня вовсе не потеряла своих обитателей? Вначале видение Филлипа Уоррена, потом то проклятое стрекотание, а теперь ещё и звук духовых инструментов, растворяющийся в немоте ночных джунглей, на пару с ещё одним видением, до мельчайших подробностей идентичным с тем, что посетило Филлипа в лифте. Нет, я решительно не мог поверить, вернее, принять, ибо закоулки моего сознания, как бы мое остальное Я им ни противилось, все же подталкивали меня к первому. В тот момент я думал: «Неужто некоторые представители их расы ещё остались в живых, находясь под толщей земли, найдя себе приют в глубочайших пещерах?» Но боги, как же я ошибался, когда мой внутренний голос сказал слово «некоторые». Я пошатнулся, опираясь на кромку купола, и благодарю господа за то, что тот не дал мне вспомнить о рисунке, находящимся за брезентом, куда ныне опустился мой безжизненный взгляд… На шум вскоре сбежалось ещё несколько человек, среди них все те же Филлип Уоррен, в его полосатой ночной рубашке, Джон Эванс, а за ним и Кларк Пизли. Все они на перебой начали допрашивать меня, и я окончательно потерял сознание, когда понял, что шум в ветвях и ветер слышал не только я. Дальше все было словно в тумане, помню, как мое бессильное тело донесли до палатки, а там я вновь провалился в сон. Однако сном все же это назвать нельзя. Мне удавалось уснуть не более, чем на пол часа, позже чего я с криком просыпался, разбуженный кошмарными видениями. Сей цикл повторялся всю оставшуюся ночь, и хоть та и показалась мне вечностью, когда солнце показалось над кромкой леса, страх оставил меня, давая возможность отдохнуть. Тогда у меня впервые проявились симптомы бессонницы, позже переросшей в нетерпимую муку. Я очнулся уже по утру, когда свет просачивался сквозь щель в палатке под прямым углом. За тканью слышался бурный разговор, если даже не сказать спор. Лежа неподвижно, я не мог разобрать ни единого слова, именно это побудило меня выйти из своего обители. Голова раскалывалась от воспоминаний прошедшей ночи, ибо даже при свете дня меня бросало в пот, как если бы я принял сильный яд, от одних лишь догадок, посещавших меня подле купола. Еще не успевший полностью прогреться воздух немного развеял мысли, однако темная аура по-прежнему витала надо мной. Звук шел с другой стороны, по этому прежде чем обернуться, я вначале в сотый раз решил насладиться природой здешних краев. Лианы, окутывающие мощные столбы, словно мириады змей спускаются с недосягаемых крон. Под их поддержкой деревья здесь стояли сотни, а то и тысячи лет, неизменны в своем величие и красоте. У их исполинских корней распахнули свои чаши самые разные цветы, некоторые из которых я не видел даже в самых сладких грезах детства в джунглях Камарина. Там, где ступали мы, сразу скапливались лужицы, становясь домами десяткам новых растений и украшений здешних мест. И все же мне следовало отвлечься от чарующей красоты, ибо цель была совсем иная. У костра сидела вся наша группа, их лица омрачала гримаса задумчивости, пока все же Филлип Уоррен не пробасил своим тяжелым голосом: — Мы не можем скрывать подобное открытие от Мискатоника, как бы тяжела в своей доставке весть не была. В конечном итоге, в нашей экспедиции есть с пол дюжины юношей, почему бы не вручить им письма, раз радиоприемник не работает, пару фунтов провизии и отправить их обратно? Куда там, Порту-Велью? Боже, делов-то, пару дней по лесу туда и обратно, зато какая помощь может прийти сюда, ибо даже ребенку будет предельно ясно, что ради изучения всего того, что находится под землей, нас всех даже помноженных надвое будет недостаточно. Вы там не были, Кларк, вы не созерцали те просторы, хранящиеся в глубинах! Филлип замолчал, а Пизли, в свою очередь, недовольно фыркнул. К слову, первый показал невероятную выдержку и ему хватило лишь единой ночи, чтобы прийти в себя. Как я понял, успел присутствовать только на конце спора, что меня изрядно раздосадовало. Позже мне разъяснили, что дискуссия, проводимая на тему того, стоит и если да, то как информировать Мискатоникский университет о наших открытиях, началась ещё пару часов назад. Я без промедления поддержал Филлипа, полностью с ним соглашаясь, ибо просторы, скрывающиеся под землей, и вправду невообразимо велики. Я бы даже сказал, что выдвинутое Уорреном количество людской массы было непозволительно мало. Здесь требовалось не менее шести, а то и всех десяти десятков квалифицированных археологов самых разных направленностей, от палеонтологов, до языковедов и ученых физиков со всей стоящей аппаратурой. По правде оказалось, что помимо параноика Пизли никто и не выступал против, большинству же было попросту все равно, в общем то, как и обычно. На этом решении мы и остановились. Выбор лежал между юным Джедедией Бишопом и не менее юным, но все же сложенным более крепко и уверенно Марком Биллингтоном. Однако спор продлился не долго. Единогласным решением общества мы вручили молодому Биллингтону письмо, дальновидно написанное еще во время спора, дюжину консервов и более двадцати долларов, с лихвой бы хвативших, если тому понадобится докупить провизию на месте. В тот же вечер Марк выдвинулся на запад, сквозь непроглядные джунгли в сторону Порту-Велью, от куда мы некогда пришли. Разбирательства заставили меня забыть о событиях прошлой ночи, о коих, на мое счастье и ради своего же психического здоровья, меня так и не решились спросить. Ныне я уже думал, что погорячился с выводами, в связи с невероятной ментальной усталостью, однако последнюю частичку в мозаику вселенского ужаса внесла следующая ночь, последняя для меня перед тем, как я вовсе перестал спать… Когда Биллингтон скрылся за лианами уже опустились сумерки. Безусловно, мы поступили невероятно глупо, когда отправили его не с утра, а под самый вечер, когда джунгли невероятно опасны, да и пройти по ним далеко не получится. Возможно, не сделав мы это, сейчас я не писал эти предсмертные слова, однако что-то нас подтолкнуло к совершению этой безрассудной перебежки, во главе с молодым Биллингтоном. На экваторе темнеет рано, по этому мы ещё некоторое время занимались своим долгом, изучая верхние слои лифта, к слову мы узнали, что если после нажатия на центр лифта и его смещения в любом направлении нажать на него ещё раз, он остановится и при повторном нажатии направится в противоположную изначальной стороне, и очищая до конца потускневший купол. К нашему превеликому сожалению, раса, вышедшая из забвения, не оставила записей на внутренней стороне предполагаемой нами башни, ограничившись крайне условными и весьма своеобразными рисунками. По этой причине занавеса тайны не столь сильно приоткрыла нам свои секреты, помимо того, что по всей видимости янголты питались радиацией. Сию гипотезу подтверждала фреска, на коей невооруженным глазом можно было разглядеть кусок урана, вокруг которого группа вышедшей из забвения расы впитывала некие лучи. Но когда же мы оторвались от работы, я от расшифровки малочисленных надписей, все же в ничтожном количестве оставленных на рисунках городов и других мест, Филлип Уоррен от простейшего анализа неведомого камня, а Кларк Пизли от составления отчета, позже бы переданного Мискатонику, вся наша команда собралась перед очагом. Треск сухих веток смешался с таинственными звуками ночных джунглей, порождая собственную атмосферу неведомой и отнюдь не безопасной угрозы, нависающей над всеми нами. Хотя кто знает, возможно, это лишь мое усталое сознание вновь раскрасило обыденные видения в краски вселенского безумия. На какое-то время даже выше описанные звуки перестали обрушиваться на нас со всех сторон. После этого вся компания незамедлительно разошлись по палаткам. Вторая экспедиция, чья цель была найти тот путь, по которому мы вернулись после обвала, а также перевод всех или, по крайней мере, большинства надписей, лежавших на нашем пути под землю, планировалась по возвращению молодого Биллингтона в лагерь, то есть предположительно через полторы недели. Состав группы также подвергся изменению, из предыдущей вылазки остались только я, Филлип Уоррен и Стивен Дрейк, остальные же были людьми Пизли, теми самыми языковедами, изучавшими письмена на фотографиях Уильяма Даера, сделанными во льдах Антарктиды, и со статуэтки, найденной сержантом Леграссом на Ново Орлеанских болотах. К двенадцати часам ночи над лагерем нависли мрак и тишь, и уже ничего не нарушало изначальной красоты и первозданности здешних мест. Как уже было мной сказано выше, ни в эту, ни в какие-либо другие за исключением той последней ночи, нависавшей надо мной, и о коей на тот момент я даже не догадывался, я не спал. В моей голове крутились самые разные мысли и впечатления, полученные мной за последние дни. Я думал, какие даже не ветви, а деревья эволюции прошли те существа, построившие древний город под нами, откуда те появились на земле и как оставались не описанными и не запечатленными в камнях или других рисунках. В моем сознании постепенно начали всплывать рукописи Даера и откровенно сумасбродные мемуары Уингейта Пизли, и хотя я и раньше о них помнил и ознакамливался с ними ни единый раз, сейчас я смотрел на них совершенно по другому. Если… Если сказания о святынях в сердце амазонских джунглей оказались страшной, но тем не менее истиной, то не могут ли города старой расы на южных полюсах; великие подземные библиотеки существ, прилетевших некогда с Йита; нематериальные полулюди, вырождающиеся в глубинах Оклахомских пещер; погребенный Му и вершина Ядит-Гхо; Дунгурулийские пещеры и Н’каи; Яддит; Юггот и наконец та последняя пустота за пределом самых далеких измерений, где невообразимое существо, чей истинный смысл был благосклонно скрыт от нас некогда за именем Азатот, спит в вечном безумии… Глава 4 Дальше я продолжу свое повествование до двадцатого числа сентября в крайне сжатой форме, ибо на протяжении этих дней не происходило ровным счетом ничего. Все мы ждали возвращения Марка Биллингтона, в это время занимаясь привычными для нас всех вещами. Хотелось бы сказать, что изучая фрески на внутренней стороне лифта, Картер обнаружил прелюбопытное обстоятельство, повергавшее всю историю мира, какой мы её знаем, в пучины неграмотности и самообмана. На сорока футах вниз была изображена карта звездного неба и помимо того, что все созвездия словно сошли со своих мест, завертевшись в космическом танце, самое пугающее было то, что ни на одной из её частей не было луны. Это наталкивало на самые разные безумные мысли. Тогда члены нашего лагеря даже помыслить не могли о том, что странные существа, именуемые индейцами гитурлуна, жили на земле ещё в те времена, когда та не появилась на свет в известном нам облике, в то время, когда земля ещё и не была ей, а не поверхности молодой планеты бурлил ад и бестелесные тени поклонялись Умр’ат-Тавилу, первому обитателю нашего мира… Восемнадцатого числа мы закончили изучение шахты лифта, дойдя до главной залы. Большинство письменностей на стенах представляли собой ничто иное, как религиозные моления или слова силы, некоторые из которых описывались ещё в Некрономиконе. Однако на тех рисунках, где были изображены города записи являлись совершенно информационными. На одной из таких, относящихся к более поздним образцам, было написано: «Многоликие вновь прилетели, теперь они поселились в телах маритов, конусообразных отродий с юга. С тех пор как они заняли Нглор-Хор прошло более трех миллиардов циклов и теперь их расе из Йита, что за седьмым измерением вновь стало тесно.» Переведя этот фрагмент, в моем сознании загорелись воспоминания о не казавшихся уже такими бредовыми воспоминаниях Уингейта, где и говорилось о расе с мира, под названием Йит. Однако в них же темными намеками упоминались и другие существа, вселяющие в разумы великой расы неподдельный ужас, раса, древнее самого времени, оставлявшая пятиконечные следы и жившая в темных башнях из неизвестного камня. О невообразимых летающих полипах, способных вызывать ветра и некогда обрушивших свой гнев на тех, кто оказался в телах, где прежде процветал разум великой расы Йит. Уингейт Пизли, сам того не осознавая, возможно встретил одного из них, благо он внушил себе, что это был лишь сон, что и спасло его от неминуемого безумия. Тогда я ещё не решался сопоставить факты, неоспоримые и лежащие казалось бы на поверхности. Возможно это и отдалило мое сознание от смерти на несколько дней, о чем я неоднократно пожалел. Помимо этого от рисунка к рисунку неизменно фигурировала еще одна деталь — книга, вернее её подобие. Огромная книга, толщиной едва ли не в одну пятую от высоты обитателей древнего города. Чаще всего она появлялась в сопровождении того, кого мы с усмешкой на лице называли «священником», на чьем продолговатом теле были разнообразные и красивые, пусть и весьма своеобразные, совсем не свойственные ни единой известной сейчас расе, украшения. Он держал ее в своих трех подвижных частях массивной клешни: две с одной стороны, менее громоздкие и одна с другой, выделявшаяся на фоне остальных, пускай и не сильно. Обычно «священник» был изображен среди колонн, которые мы видели в центре храма, то есть рядом с алтарем. Книга же, если она не находилась в клешне, лежала исключительно с правой стороны алтаря, следуя тому расположения, на котором мы увидели её впервые. Стивен Дрейк, несмотря на то, что являлся он исключительно инженером, выдвинул вполне логичную гипотезу о том, что это книга, по всей видимости, ничто иное, как священное писание, почитаемое янголтами подобно тому, как христиане обходятся с библией, а феллахи с Кораном. На этом же события, произошедшие за сей временной отрезок себя исчерпали. Теперь хочется поведать о совсем других обстоятельствах, являвшимися прологом к моему безумию, произошедших как раз после наступления двадцатого числа сентября, когда наша экспедиция по начальным планам должна была уже собираться обратно. Разумеется, на данный момент об этом не могло идти и речи. Биллингтона все не было, он ушел более трех недель назад, а учитывая то, что с собой он не брал практически никакой поклажи, что-то явно было не ладно. При хорошей погоде, сопровождавшей нас все это время, он должен был вернуться ещё полторы недели назад, что наталкивало на мысли о том, что до Порту-Велью он не дошел. Некоторые из участников компании вспоминали о неконтактных племенах, не столь редких в здешних местах и их редкостную агрессивность к любым пришельцам из внешнего мира. — Возможно, — пробормотал старый Сет с плохо скрываемой печалью в голосе, — он стал жертвой одного из таких племен. Так или иначе, забегая наперед, в эту или какую-либо другую неделю Биллингтон в лагерь не вернулся. В глубоких раздумьях остальные члены экспедиции, под странные завывания осеннего ветра, вновь опустились в сон. Я бесконечно ворочался на своем лежбище, уже совсем потеряв надежду на то, что смогу уснуть, как вдруг в так долго не прерываемой тишине вновь раздались странные посвистывания, слышимые мною ранее в одну из ночей. Те же протяжные стоны флейты выходившие, казалось, из неземного инструмента и чей импульс задавался нечеловеческой гортанью. Он впервые появился в полночь, приближавшись с запада. В начале я было принял его за бред, все еще считая прошлую мою встречу с ним лишь кошмаром, невнятной галлюцинацией, пришедшей в мою голову. Но нет, сейчас я отчетливо слышал его, приближающийся неосязаемым призраком во мраке ночи. Ближе к двум часам шум стал невыносимым, казалось, что ныне весь мир слышит его, то проклятое звучание, немного растворенное в завываниях ночного ветра. Тогда он раздавался уже совсем близко, не более, чем в пятидесяти футах. Его более не заглушали деревья, теперь он был четким, так, что я мог различить все подробности. Тональность, в которой тот производился, была ля мажор, и несмотря на то, что инструмент совершенно точно был духовым, его странная цикличность выдавало в нем присутствие еще и струн, по крайней мере одной. Если таковая и вправду была, то мелодия представляла собой помимо протяжного плача ещё и аккомпанирующую вибрацию, ту самую, шедшую из струны. Музыка появилась с запада, как я уже говорил, но позже, выйдя из леса направилась на северо-восток, в сторону лагеря. Я, до этого момента лежащий словно в трансе, не понимая, что происходит вокруг, опомнился, но попытавшись хоть что-то сделать ощутил на себе оковы того самого страха, который уже некогда овладевал мною. Я не мог двигаться и мне оставалось лишь ждать и молить небеса, чтобы весь тот невообразимый кошмар поскорее кончился. Постепенно, в завывании ветра и игре на проклятом инструменте прибавилось ещё что-то. Нечто напоминающее свист, высокочастотный и пронзительный. Он, в купе со всем выше описанным, создавал чудовищную какофонию, овладевающую моим сознанием. И снова, подобно тому разу у купола несколько недель назад. Старинные предания индейцев ожили новыми рисунками в моей голове. Теперь мне всюду мерещились эти богомерзкие исчадия, та вечная угроза и могущественнейшая из рас, порожденная самим забвением, самым ужасным злом во всех сферах и за их пределами! Я больше не отрицаю их существование. Я не сомневаюсь в том, что дальние врата стережет Йог-Сотот и что наш мир скатится на оплоты смертных рас, когда по нему пройдется посланник бесконечности миров Ньярлатхотеп. Но вы спросите, почему забвение ужаснейший из демонов, ведь о нем не сказано ни слова в запретных фолиантах, лишь темные намеки, в то время как запредельный ужас и ядерный хаос, чье имя я более не осмелюсь произнести, овеяно столь ужасными описаниями, кои, все же, присуще Ему. Но Он не является злом или добром, как думают многие, его сущность не дано познать никому, даже забвению, его имя благосклонно скрыто под шестью человеческими буквами, но сделано это лишь для того, чтобы ничтожная часть его существа не свела с ума безграмотный люд. Иными словами, Его окрестили бескрайним злом лишь потому, что он с недавнего появления немощной человеческой цивилизации вселял в нее ужас, не проявив своего Я ни разу, если так вообще возможно высказаться о нем. Нам, примитивнейшей из рас, свойственно спокойствие за шторой невежества, вовсе не желая узнать истину, сокрытую за кажущимися нам ужасными вещами. Мы окрестим сумасшедшими и избавимся от сотен пророков, повествующих нам об истинном законе миров, но прислушаемся к неграмотным самозванцам, только и делающим, что твердящим о милости Господа и раю после смерти. В свою очередь, Он, непризнанный ваятель мироздания, что некогда породил наш мир в порыве сна и когда-то уничтожит, лежит за пределом людских ничтожных пониманий. Ровно так же, как и не свойственны ему пристрастия и черты Великих Древних. Ему присущи лишь Его черты, неведомы ни единому другому существу! Но забвение, боже милостивый, то ужасное скопление самой сути и понимания человеческого зла, что все же не подходит под его описания, вот есть демон и последний из Триады! Да! Триада! Помнится, что в начале рукописи я сравнивал сотворение мира, описанное в Некрономиконе, Библии и местных племен! Но везде, кроме Некрономикона была тройка. Но ведь не бывает мира без забвения! Оно, забвение, — вот последний из триады, создавшей миры! И янголты поклонялись ему, тому ужаснейшему порождению, выродившемуся из Хаоса! Тот звук, остановившись через несколько палаток от меня, вновь начал свое движение. В тот момент ко мне вернулась способность к движению, однако единственное, что мне удалось сделать — это лишь открыть рот, не в силах напрячь голосовые связки, дабы издать крик. Возможно, это спасло меня, и я благодарю небеса, что те не дали мне сделать этого. Направившись в мою сторону и к ещё пяти палаткам с куполом, он на мгновение остановился возле моей палатки. И хоть то была лишь секунда, единое мгновение, тогда мне это показалось бесконечностью. Те медленные раскачивания полотна в стороне входа, совершаемые в такт с пируэтами мелодии. Выход все время, несмотря на действия, описанные в предыдущем предложении, оставался закрытым, до одного единственного момента, когда самая большая из складок не распрямилась внутрь палатки. И как бы ужасны не были те твари из моего последнего сна, как бы не были мне противны силуэты, запечатленные на их табличках, самое ужасное в увиденном мною была пустота! В щели, образовавшейся на месте разглаживания складки, я не увидел ничего, и в тот момент я проклял себя за то, что читал рукопись Уингейта Пизли, ведь в ней было сказано, что твари, вселявшиеся в великую расу страх, именуемые летающими полипами, могли становиться невидимыми. И только сейчас все кусочки мозаики соединились воедино в моем сознании. Летающие полипы жили в высоких черных башнях с куполами на конце и без единого окна, в свою очередь, это было многие миллионы лет назад, когда уровень земли был заметно ниже, та же башня, которую увидел сам Уингейт была занесена песком, значит и башня, к которой относится наш купол, также могла быть одним из тех сооружений, являвшихся домом для летающих полипов. Все те же летающие твари населили землю многие миллионы лет назад, однако дата, описывающаяся в рукописи доктора Пизли ничтожна мала, по сравнению с той, который располагаем мы. Однако не стоил забывать, что проникновение в разумы, находящиеся в прошлом, не приветствовалось у великой расы, а значит, что они вполне могли ошибаться, не найдя упоминания о них в разумах Старой расы или других обитателей Земли. Летающие полипы жили под землей, что вполне свойственно и позднейшим из поколений янголтов, кои дома за многое миллиарды лет скрылись под милями земной породы ещё к тем временам, когда ее населили представители великой расы, что говорить о нас. И последнее, самое ужасное сходство: необъяснимая ненависть к Великой расе! Летающие полипы ненавидели их, а в рукописях янголтов наблюдался ровно такой же резкий приступ призрения, по сравнению с другими расами. Сомнения остались позади, ведь несмотря на то, что Уингейт оставил описаний летающих полипов непростительно мало, даже этих сведений хватало, чтобы догадаться: янголты — вот истинное название летающих полипов, и сейчас мы находимся под их проклятыми городами забвения! Я не в силах описать весь тот ужас, что в миг охватил меня своими ледяными объятьями. Но не долго задержавшись возле моей палатки, шум продолжил свое движение на юг, остановившись в последний раз возле, как мне кажется, тринадцатой палатки. Я точно не помню, кому она принадлежала и как мы познакомились. Я совсем не знаю этого человека, да и вообще, не поставили ли мы эту палатку случайно, в избыток на одного человека? Да, наверное так и было, ибо по другому я не могу объяснить того, что по наступлению утра в ней мы не нашли ни единого следа пребывания там человека. Я был измотан до изнеможения, ведь продолжающаяся уже более нескольких недель бессонница не могла не сказаться на мне. Однако в том, что я не спал в ту ночь у меня нет сомнений, как минимум потому, что странную музыку слышал не только я, но ещё и Филлип Уоррен, проснувшись посреди ночи от мучившей его жажды, в прочем, списавшем его на пение какой-нибудь райской птицы, вовсе не желая слушать мои бредни. В этот день нам предстояла вторая экспедиция под землю, участником которой я неизмененно являлся. Однако из остальных участников прежними остались лишь Филлип Уоррен и Стивен Дрейк, остальные же были людьми Кларка Пизли, классифицированными археологами и некоторые даже мистиками, один из которых был лично знаком с Харли Уорреном, без вести пропавшим несколько лет назад. Но произошедшее этой ночью оставило на мне неизгладимый отпечаток, меня бросало в дрожь, лишь я думал об разрушенном куполе, нечего и говорить о погружении туда вновь. Как только мог, пытался отговорить участников от нового спуска в храм, однако они и не думали меня слушать, даже мой ближайший друг Филлип. Тогда, я принял отчаянное решение, возможно, именно оно и стало окончательной точкой на пути моего безумия. Несомненно, в какой-то мере рассудок был потерян мною ещё многие дни назад, но именно тогда, когда я вновь спустился к усыпальнице, где Они, первые властители Земли, почили уже многие миллионы лет в ожидании свершения мести, оно с головой накрыло меня, завлекая в самые дальние и вязкие уголки потаенных пучин космических сознаний. Глава 5 В этот раз люди Пизли решили взять с собой несколько отбивных молотков, ибо лишь они могли хоть что-то сделать телесной кладке из неведомого кирпича. Я же лично видел, как один из них, Андрю Мэйт, засунул себе в карман небольшую справку по акло, написанную на скомканном листке пожелтевшей бумаги. Сам я ничего не брал, ибо моя настоящая роль в этом походе была крайне своеобразная и о ней никто даже и не догадывался. Я собирался найти хоть какие-то доказательства своих видений, но в душе молился, чтобы ничего из этого не попалось на нашем пути. Все таки последние проблески надежды на то, что подземные города были мертвы, когда еще Вавилон был молод и их безымянные обитатели вовсе не та проклятая раса, вышедшая из забвения, в другая людская цивилизация, еще мелькали у меня в голове, каждый раз без исходно разбиваясь о десятки неоспоримых фактов. Передо мной вновь открылась та душная комната, образовывающаяся при наивысшем положении лифтовой платформы; сорока футовые стены, исписанные богомерзкими рисунками, выполненными столь искусно, что лучшие полотна художников Возрождения покажутся детскими каракулями, опоясывающие ту комнату; и наконец та бесконечно длинная шахта, ведущая в самые далекие и проклятые уголки недр, вот-вот граничивших с самим Тартаром. Спустившись туда во второй раз, меня снова пробрала дрожь, теперь, когда я узнал все то, что было описано выше, меня воротило от одного только неосторожно брошенного взгляда. Вновь треск в проклятых стенах, и платформа двинулась. Во мне не осталось сил стоять, теперь я сел на пол, безысходно ожидая немыслимо отдаленного конца. Каждый пройденный фут казался мне бесконечностью, а под гнетом черных барельефов, извечно глядевших не на кого то другого, а именно на меня, я проклял оставшуюся часть моего сознания, что она не покинула меня вместе с уже ушедшей. Закрыв глаза, я попытался уснуть, но в моей голове сразу всплыли образы тех тварей, строящих башню бесконечные миллиарды лет назад. Тогда я оказался в том безысходном положении, в котором нахожусь сейчас: не закрыв глаза, мне тошно смотреть на открывшуюся мне по новому реальность, а сделай это, тот проклятый смех, искаженный законами мириадов пространств, вновь послышится в моих ушах, и Оно снова покажет свой неописуемый лик, сокрытый за клубами черного тумана. Повторяя этот цикл, состоящий из смены положений, миллионы раз, наш лифт наконец то остановился. На мое удивление никому не пришла ни единая галлюцинация, даже мне, несмотря на то, что этот спуск был куда напряженнее и дольше по нашим восприятиям. В открывшейся перед нами пустоте на первый взгляд не было никаких изменений, лишь издалека до нас доносился странный смрад, вовсе не подходящий ни на сероводород, ни на пары ртути. Что-то было в этом запахе, постепенно выветривавшимся и сменяющимся другим, более знакомым, походящим на гниющие мясо, первый же напоминал зловоние, вечно возникающее возле старых морских портов: запах высушенных водорослей, выбросившихся рыб, насквозь просоленных. Списав это на возможные источники минеральной воды, вернее их испарения, мы постепенно двинулись вперед. Люди Пизли не собирались проходить в центр, так как единожды алтарь не был им столь интересен, вместо этого они собирались сделать то, чего нам так и не удалось: обойти главную залу полностью и перевести если не все, то по крайней мере большее количество записей, оставленных на стенах и колоннах, разумеется, если их язык будет единожды акло. Каждый поступок нашей команды отсылал меня на несколько недель назад, на время нашего первого погружения. Филлип Уоррен, полностью взявший управление экспедицией в свои руки, приказал разделиться на две команды, приказав, с опаской и сомнением взглянув на меня, чтобы я шел с ним. Все остальные, казалось бы, были полны решительности, на их пусть и уставших лицах нельзя было заметить ни единого признака страха или неуверенности. Наша группа, состоящая из восьми человек, двинулась влево, проходя все статуи и вырезы, в которых те стояли, кропотливо изучая их. Пару раз я замечал, как Филлип, поглядывая на меня, что-то шептал Андрю Мэйту, когда тот писал непонятные слова в свой блокнот, переводя записи со стен. Однако тогда я не обратил на это особого внимания. Я неплохо владел акло, ведь мой учитель истории в Мискатоникском университете знал его чуть ли не в совершенстве и преподавал азы нам, благодаря этому тогда я сам не стоял безработным, периодически читая строку за строкой, с ужасом узнавая подробности из моего сна. Я читал о том, что в каждом городе вышедшей из забвения расы помимо главного храма обязан был находиться научный центр, имеющий не менее пяти подземных этажей. По соседству с ним апартаменты, не в пример нашему миру и нашим устоям, были наименее желанными и обычно пустовали. Болезней у янголтов не было, так же как и иммунной системы, а по этому больниц в городах не строилось. Единственной проблемой, вечно нависавшей над ними, была та многоликая раса, названная Уингейтом Пизли великой, что перенесла свое сознание из мира, имя коему Йит. Между ними вечно шла война, и по всей видимости не в сторону победы великой расы, да и занимались они пропагандой и искажением информации, писав в своих манускриптах о том, что летающие полипы после одной большой битвы, и вправду проигранной ими, ушли под землю, изредка делая набеги на маленькие города. На самом же деле под землю ушли лишь те янголты, чьи владения располагались на месте проживания великой расы, впрочем, и те вскоре были эвакуированы из оккупированных территорий. В свою очередь летающие полипы наносили тысячи ударов по окружным городам, не захватывая их, а лишь уничтожая население, после чего возвращаясь, чтобы подготовиться к новой вылазке. Главы государства знали об этой проблеме и затыкали своими рычагами давления, или просто убивая чудом выживших созданий, не позволяя им распространять находящуюся под семью печатями информацию. Именно благодаря этому Уингейтом не были записаны эти сведения, хоть тот и посещал заброшенные города в своих снах и во время амнезии. Разумеется, в крупных городах центральных частей эта проблема была не знакома. Читая остальные строчки, я все больше убеждался, что великая раса, сколь бы она умна и могущественна не была, была подвержена обычным, свойственным даже людскому обществу недостаткам и слабостям. Они скрывали от основной массы многие факты, в том числе и то, что на земле янголтов была куда больше, и что они вовсе не капитулировали, уйдя под землю, как я говорил выше. Однако и помимо великой расы и войны с ней написано было немало. Оказывается, что янголты не чувствовали и не воспринимали температуру, одинаково себя ощущая как при абсолютном нуле, так и невероятно высоких температурах. И несмотря на наличие рта, янголты питались радиацией, в независимости от её источника, будь то космическая, выделяемая солнцем, или от простого куска активированного урана, впитывая её поверхностью тела. Ротовая полость же использовалась только при недостатке радиационной энергии, тогда они могли поглотить и панцирных созданий, населявших нашу планету. Про быт сказано было немного, разве что из-за особенностей строения их аналога нервной системы, спали они подобно некоторым морским млекопитающим, лишь наполовину, при этом не прекращая движения. Таким образом янголты могли не тратить едва ли треть жизни на сон и не зависеть от времени, работая с одинаковой отдачей полные сутки. Благодаря все той же системе, координатора отличающейся от нашей, они могли погружаться в анабиоз, даже сравнимый с контролируемым летаргическим сном. И если их раса находилась вблизи уничтожения, янголты закрывались в своих городах, уходя под землю и, выбрасывая особый фермент, отключали сознание, резко становясь твердыми и покрываясь прочной пленкой серо-белого цвета. И только одна тема никогда не затрагивалась в их записях, лишь изредка упоминаясь осторожными намеками. С самого начала было ясно, что подобные создания не могли развиться на нашей планете. Вне сомнений, их домом было космическое пространство и, учитывая их максимальную непохожесть на нас и какую либо другую форму жизни, оно находилось в мириадах и бесконечных триллионах световых лет от нас. В этом направлении проглядывалась некая ненависть и даже страх. Пару раз попадалось уже знакомое нам слово Нглор-Хор, и изредка за ним следовало выражение «колыбель забвения». По нашим предположениям это и был их дом, по неизвестным нам обстоятельствам покинутый ими. На тот момент я и думать забыл о надписи, переведенной ещё многие дни назад: «Многоликие вновь прилетели, теперь они поселились в телах Маритов, конусообразных отродий с юга. С тех пор, как они заняли Нглор-Хор прошло более трех миллиардов циклов и теперь их расе из Йита, что за седьмым измерением, вновь стало тесно.» Помнив я это, передо мной бы открылось сразу два занавеса, но к сожалению, или даже к счастью, память подвела меня. Продолжив свой путь, мы не заметили, как в полу появились те самые борозды, которые впервые мною были приняты за кровостоки. Однако даже под покровом тьмы, они мне показались странными, что-то было не так с их цветом, хотя что именно, я сказать сразу не мог. Они были словно коричнево-черные, что отличало их от видимых нами ранее и от них в воздухе все сильнее начинало пахнуть железом. И что интересно, в прошлый наш спуск подобного замечено не было. Запах словно собирался в маленьких канавках в полу, что невольно наталкивало на самые ужасные мысли, по началу принятые даже мною бредовыми. Между тем, к железному запаху, шедшему прямо из-под наших ног, начинал примешиваться уже слышимый нами при входе в залу смрад. И как было мною сказано, изначальный запах морских прибоев сменился уже совсем невыносимым гниющим зловонием, возникающим возле моргов и старых, разграбленных нуждой кладбищ. Мы продолжали наше шествие вдоль стены ровно до того момента, пока Филлип Уоррен все-таки не решился опустить луч. Нашим глазам предстало зрелище, которые все мы и не раз представляли, но не желали в него верить, ибо один факт его существования перечеркивал все доводы разума, теплящиеся в наших головах. У меня закружилась голова, когда я узрел характерный блеск, ало-белого цвета, отражаемый тонкой струйкой запекшейся по бокам крови. По отметинам, оставленным потоком на стенках, можно было понять, что раньше уровень крови был в разы больше, и что мы попали лишь на конец ужасной пьесы. Андрю Мэйт, опешив при открывшимся его взору событиям, залепетал. Из его уст слышались неуверенные и совсем уж бредовые теории, кои он говорил, лишь для того, чтобы успокоить себя, и кои не имели и малейшего смысла. Я же, пусть уже и догадывающийся о причине металлического запаха, шедшего из-под ног, застыл, не зная что делать. Было ясно лишь одно, здесь, во все ещё живой обители забвения, произошло нечто, заставившие погребенные под эонами легенды и обряды вновь восстать из своих усыпальниц, дабы напомнить о себе. Наша группа остановилась, словно бы в трансе, уставившись на тоненький ручей сбегающей с подкупольной платформы крови. Наши ноги, больше не слушавшие доводы разума, управляемые лишь животными инстинктами, сами направили шаг в центр залы, где вверх стремился колонная платформа. Я вновь увидел причудливую мозаику, выложенную по всему полу, однако сейчас в ней я обнаружил куда больше скрытого смысла, знание о котором пришло мне в те ночи, когда сон ещё был властен надо мной. Уклон постепенно увеличивался, едва не становясь отвесным. По мере нашего приближения, запах, шедший сверху, из подкупольной платформы лишь усиливался и я отчетливо различил в нем гниющее мясо. Первым подъем дался молодому Дэвид Экли, который, встав во весь рост и направив фонарь в сторону алтаря, покачнулся, едва не упав на нас, облокотившись на право стоящую колонну. Он не издал ни звука, даже приглушенный стон не вырвался из его окаменевшего горла. Первые секунды мы лишь гадали, какое зрелище предстало выходцу из Вермонта. Несмотря на то, что сам он едва ли находился в сознании, его скованные мышцы по прежнему стискивали ручку фонаря, чей луч падал в центр платформы, и когда я, второй кто поднялся в алтарную залу, распрямился среди хоровода колонн, то моим глазам предстало нечто такое, что никогда не будет мною забыто. Если я скажу, что увиденное мною было человеком, то погрешу против истины. Те бесконечно обезображенные останки, лежащие на алтаре, совсем без кожи и волос. Лишь многодневно гниющая плоть с выпученными глазными яблоками и, о боже, нет, в более не смею говорить об этом, прошу боже, да ежели ты есть, избавь меня от виденья этого! Я не врач и в анатомии ведаю не больше обычного человека, но даже мне было ясно, что над тем, что когда-то было человеком, провели филигранные операции и издевательства, дабы довести его до подобного состояния. Я не думал и не желаю думать о том, кто и зачем это сделал, однако на первый вопрос ответ к сожалению мне известен. Мне не было ведомо, остался ли я в сознании, или уподобился Экли на короткий промежуток времени, ибо когда я смотрел на эту массу бескостных останков, терял какое-либо обозначение времени. Я не заметил, как омраченный в лице Филлип Уоррен, медленно поднявшись, проследовал к алтарю; как Андрю Мэйт, стиснув зубы от омерзения, осмотрел все колонны и подходы к зале. Все это мне рассказали уже позже, когда мы поднимались в лифте, я же, придя в себя через несколько минут, проковылял к Филлипу, с беспокойством смотревшему на меня. Над всей нашей командой воцарило молчание, мы не имели понятия, что говорить. Слова были излишни. Тишина длилась до того момента, пока Дэвид не опомнился, с дрожью в голосе прокричав: — Боже мой! Да это… Да это же Биллингтон! Всемилостивый боже, что они с ним сделали?! Замолкнув лишь на секунду, он вновь разразился в дьявольском смехе, пошатываясь из стороны в сторону. Однако подошедшая на крики, вторая часть нашей экспедиции успела спасти Дэвида он полета головой вниз, подхватив его в последний момент и унеся в сторону лифта. Разумеется, по началу мы и не думали слушать переутомленного юнца, в шоке увидевшего в бесформенных останках близкого друга, по этому, лишь тот скрылся во мраке, продолжили осмотр. И ведь поводов для этого было немало. Вокруг алтаря, со всех сторон, помимо наших, на полу находились отпечатки: пятиконечные и круглые, словно растекшаяся по бумаге клякса. Обычно те находились в кольце, оставленном какой-то жидкостью или желеобразным веществом, однако находились и такие, где он отсутствовал. Следы поднимались и спускались с алтарной платформы одной цепочкой со стороны заваленной обсерватории. Как следует изучив их, Стивен Дрейк, оставшийся с нами, с уверенностью и легкой ухмылкой в голосе сказал, что если здесь кто: то и был, то одиноко ему явно не было. Следы принадлежали по меньшей мере трем созданиям и, судя по их свежести, те покинули главную залу совсем недавно. Однако как бы долго и пристально нам не хотелось изучать следы, то, что находилось на алтаре, требовало куда больше внимания. И нет, я говорю даже не про обезображенные, бескостные останки, хотя они, разумеется, приманивали взгляд более всего, но про то, что лежало в стороне от них. На дальней его части, вблизи колонны со знаком Уббо-Сатла, великого прародителя, неаккуратно брошенный, на полу нашел свой покой том. Но нет, если я скажу, что-то был обычный том! Боже! Да все лжецы мира покажутся несущими кристальную истину пророками! Оно несомненно имело форму книги, да, но её размер, боже милостивый. Мне никогда не приходилось видеть подобного рода писаний! Лишь в высоту она была три с половиной фута, что уж говорить о ширине? Та и вовсе насчитывала пять с лишним футов. Я первый подошел к ней и попытался поднять. Несмотря на исполинские размеры, сама книга не была уж столь тяжелой ношей. Её обложка, вырезанная в неизвестном мне металле с ничтожной, по всей видимости, плотностью, несла на себе самые ужасные и неописуемые барельефы, что только видела Земля. Я не осмелюсь описать и тысячную часть того непотребства и надеюсь, что Мискатоник, коли она к нему попадет, закроет к просмотру, давая возможность лишь нескольким доверенным лицам. Подняв книгу и как можно быстрее положив её на хоть сколько-нибудь не запачканную часть алтаря, Филлип Уоррен резко оттолкнул меня и открыл первые страницы. Они, разумеется, создавались не из бумаги и не из кожи, также их материалом был и не папирус, нет. Они имели странную структуру накрест лежащих волокон, состоящих из тончайших, отсвечивавших ржавчиной нитей, при этом оставаясь невероятно крепкими и износостойкими. Я не имею и малейшего понятия, из чего они были сделаны, однако величию их создателя несть границ. Однако и на этом наше удивление не закончилось. Переплет книги, исполненный в совсем несвойственном ни единому народу стиле и способе, до сих пор не носил на себе следов разрушения, что присуще даже совсем новым изданиям. Но даже несмотря на это, по книге было предельно ясно, что написана та даже не миллионы, а целые эоны назад. Это проявлялось в самом духе, исходившем от страниц, то неописуемое чувство древности и несчитанных созданий, повидавших книгу на своем веку. Язык, что использовался при написании, на всеобщее изумление был не акло, а некий другой, неизвестный даже самым опытным языковедам из команды Пизли. Эта книга была тем самым, что мы привыкли называть провал в знаниях. Ни язык, ни способ соединения, ни сплетение страниц, нам не было известно ничего… Теперь над всей нашей экспедицией нависал вопрос. Что дальше делать? Я и Филлип Уоррен утверждали, что теперь здесь делать нечего, если мы не хотим повторить судьбу останков справа. Он наконец поверил в существование янголтов, столь сильным был шок после увиденного, и долго извинялся, что принимал мои слова за бред. В свою очередь Андрю Мэйт упрашивал нас хоть немножко продлить пребывание в храме, дабы получше изучить и запечатлеть фрагменты письменности. Однако абсолютное большинство голосов оказалось на нашей стороне, ибо увиденное переубедило далеко не только Филлипа. Было принято решение возвращаться, несмотря на то, что благодаря переводчикам тогда мы и впрямь могли найти множество новой информации, доселе скрытой за занавесом языка. Решив этот вопрос, из него тут же вылился новый, неимоверный важности, однако прежде по какой-то причине не поднимавшийся. Что делать с теми аморфными останками? Оставлять их здесь было бы преступлением как со стороны научной, так и общественной этики. Но как нам следовало их транспортировать? Кому-то из толпы пришла идея связать верхнюю одежду, сделав из нее брезент, и завернуть тушу туда. Так мы и сделали, покидая проклятый храм с мешком, чье ужасное содержимое понемножку просачивалось сквозь швы, и непомерных размеров книгой, кою несли сразу два человека. У лифта нас ждала остальная часть отряда с бедным Экли, совсем вышедшим из ума. Теперь он кричал о том, что видит, как статуи сходят с мест и заводятся в дьявольском танце, что в дальних тенях туда-сюда мечутся огромные слизни с людьми в руках и наконец что из-под земли он слышит, как ревет жизнь Ада и как бестелесные дьяволы один за другим поднимаются из ворот преисподней. На счастье в команде оказался бывший врач, так что тот как мог, успокаивал разбушевавшегося Дэвида. И все же в той вылазке случился ещё один инцидент, который даже я склонен называть галлюцинацией, столь ужасен и неправдоподобен он был. Когда мы все уже разместились в лифтовой шахте, Экли посетил очередной приступ, он завертелся, все части его тела сковали судороги, и тот закричал, тыча пальцем во тьму: — Вон! Вон! Вон они! Они пришли закончить начатое, но мы забрали у них всё! Теперь вышедшие из забвения демоны смотрят на нас! Всеми своими ужасными сферами! И я бы не придал столь сильного внимания вновь разыгравшемуся потоку потрясенного воображения, если только не вновь появившийся запах морских прибоев и пронзительный свист, на секунду разрезавший немоту, прежде нарушаемую лишь сдавленными стонами Экли. Во время подъема никто не проронил ни слова, даже Дэвид Экли, уснувший неспокойным сном. Все думали о том, что нам следует сказать остальным. Как им объяснить происхождение останков, которое сами то не знаем, как разъяснить причину сумасшествия молодого человека, и наконец как книга попала в наши руки? Если бы мы сказали правду, то они сочли нас сошедшими с ума, а соврав, это было бы столь заметно и неправдоподобно, что нам попросту не поверили. Даже за раздумьями путь наверх оказался невероятно долгим, а ужасный смрад, исходивший от связанных рубашек, не давал забыться, уподобившись Экли. Повторялось все то, что было в предыдущие разы: барельефы, рисунки, казалось бы умалишенные мысли. Я не желаю в очередной раз описывать наш подъем, ибо выше то сделано не единый раз. Скажу лишь, что высокочастотный свист еще долгое время звучал в наших ушах, повторяясь с равной периодичностью и словно приказывавший нам спуститься обратно. Глава 6 Последний из участников вылазки покинул провал в куполе, когда луна поднялась над кронами самых высоких деревьев. Оставшаяся в лагере часть экспедиции ещё бодрствовала, ожидая нас. Мы провели под землей значительно меньше времени, чем в прошлый раз. Однако то, как выглядел каждый из нас и что в первую очередь достали, заставляло лица присутствующих исказиться в гримасе отвращения, граничащего со страхом. Первым заговорил вышедший из толпы Кларк Пизли, по нему было видно, что тот готов ко многому, вне зависимости от степени ужаса поведанного нами: — Я попрошу вас лишь о том, чтобы вы рассказали все, не утаивая ни единого слова или факта, а мне видно, что вы можете упустить многое. Однако все же надеюсь на ваше благоразумие Я вновь переглянулся с Филлипом, выражение лица второго говорило само за себя, нам и вправду придется вновь пережить, то, что было под землей. Короткое молчание прервал Андрю Мэйт, все же успокоившийся после нашего отказа о продолжении вылазки. Его голос был столь монотонный и казалось бы невозмутимый, но одновременно дрожащий в самом основании, что речь впилась мне в сознание до конца дней: — Прошу всех присутствующих сесть, было бы не лишним, если кто-нибудь открыл бутылку коньяка, помнится парочку мы брали. Поверьте, это понадобится, — После фразы Мэйта по толпе пошел ропот, но все сказанное им было немедленно исполнено, и не прошло и десяти минут, как у каждого в руке находилось по стакану с огненной жидкостью. Филлип Уоррен, не дожидаясь остальных, залпом осушил свою порцию и, кажется, слегка расслабился. Мною же был сделан лишь один аккуратный глоток, в общем, не изменивший ничего. Вся экспедиция, кроме бедняги Дэвида Эшли, собралась возле костра и порядком развеялась, когда Андрю Мэйт продолжил свой монолог, — Я знаю, что мои слова прозвучат странно, но прошу вас полностью мне верить, в противном случае все сказанное будет подтверждено ещё по меньше мере десятью свидетелями, из которых семеро большинство знают уже не единый год. Прежде всего мне бы хотелось извиниться перед человеком, который организовал всю исследовательскую программу, Говардом Ниченсом. В последнее время, вернее, после первого спуска в храм, при всем уважении, он считался мною едва ли не сумасшедшим. Порой тот нес такой бред, казалось мне, что удивлялся, как ему удалось заполучить профессорскую степень при столь сильной впечатлительности. Вы должны понимать, до пары последних часов я был абсолютным приверженцем традиционной истории, и уж тем более сказки про нечеловеческие цивилизации не вызывали у меня ничего большего, чем насмешки. В начале экспедиции, когда мы только нашли храм, в моей голове витало только две теории: либо это великий золотой город из местных преданий, который вполне мог быть реальным, либо увядший во влажных и болотистых землях не открытый до сих пор народ, стоящий на одном уровне развития с древним Римом. По правде сказать, первую я отмел сразу, а вот вторая была вычеркнута лишь пять часов назад, когда мы нашли то, что лежит в мешке. Мне тяжело говорить правду, но Говард Ниченс не соврал и не приукрасил ни единого слова. Город, что лежит под нами, а это именно город, а не храм, был построен не людьми и далеко не двенадцать или пятнадцать, да хоть двадцать тысяч лет назад! Вам будет тяжело представить зодчих, что вырезали в неземном камне кирпичи, служащие материалом для постройки, боюсь это попросту невозможно, если вы не спускались в храм и не видели статуй, ибо их образ столь непривычный и несвойственный ни единому живому существу, открытому учеными, что даже самая больная фантазия не смогла бы породить подобное. Я не преследую цель внести в вашу душу страх или беспокойство, все, что сказано мною, есть лишь истина, которую просили вы сами, Кларк, так что прошу приготовиться к самому ужасному и не отрицать услышанное. Экспедиция началась с разделения на две группы: я, Говард Ниченс, Филлип Уоррен, Дэвид Эшли, Джебедиа Бишоп в первой, Стивен Дрейк, Энтони Райс, Сэт Уэйтли, Сэм Тиндл и Аптон Джермин во второй. Моя часть, во главе с Филлипом Уорреном, отправилась вдоль левой стены, постепенно переводя записи, чей язык был преимущественно анакло, тот самый диалект, позднее вылившийся в привычный акло. На нашей стороне была позднейшая история, как их называет доктор Ниченс, янголтов: строительство именно этого города, одного из позднейших; быт ужасных созданий на земле; война с одной расой, все же здесь знакомы с рукописью Уингейта Пизли? Так вот, все мы сошлись на мнении в том, что война янголтов шла именно с теми конусообразными монстрами, кои именовались великой расой Йит, это подтверждает ещё и одна из надписей, переведенная сразу после первой вылазки. Тогда, из всего вышесказанного можно заключить, что янголты и таинственные летающие полипы, что жили в черных базальтовых башнях — одно и то же. Однако прошу не паниковать, кроме этого нам стало известно, что великой расе был свойственен обман и искажение фактов для поддержания репутации. На самом деле летающие полипы не такие уж и агрессивные, это доказывает хотя бы то, что Уингейт Пизли жив до сих пор. Однако и обольщаться не надо, все здесь в огромной опасности, сдается мне, Биллингтон пропал не случайно. Нам следует прекратить активные действия, тем более какие-либо спуски в храм, даже не до главной залы, и вести себя по возможности максимально нейтрально. Они не должны узнать, что об их существование знает кто-то, кроме, — Тут Андрю перевел взгляд на меня и тихо пролопотал, — Говарда Ниченса… Над лагерем вновь нависло молчание, теперь у каждого по коже пробегали мурашки, когда ветер свистел, неспешно приходясь среди ветвей деревьев. Андрю Мэйт удивительно изменил свою позицию по сравнению с той, которая была под землей. Я даже думать не желаю, что поспособствовала такой резкой смене мнения. — Но все-таки, что находится в мешке? — Вновь подал голос Кларк Мэйт поднял глаза. Боже, сколько крика и боли было в них. Его, прежде ярко-голубая, радужка стала на миг полностью черной, после чего Андрю встал, подойдя к мешку, и распустил узел. Ранее ощутимый, пусть и сильно приглушенный смрад, с новой силой разошелся по поляне, казалось даже сильнее, чем было в главной зале. В то же мгновения отовсюду послышались возмущенные возгласы тех, кто ещё не увидел содержимое. В свою очередь те, чье внимание изначально было приковано к странно пахнущему мешку лишь изумленно, не отрывая взгляда, смотрели на ужасные останки, не смея произнести ни слова. Я не желал освежать образы в своем сознании, так что отвернулся, однако лишь запаха хватало для того, чтобы картина, исполненная отвращения вновь представала пред моим затуманенным внутренним взором. Но похоже больше всего подобное зрелище не благоприятствовало Филлипу Уоррену, ибо тот, едва прошло тридцать секунд, поднялся с переносного стула и туго натуго завязал импровизированный мешок. — Нечего тут смотреть! И так все ясно, Биллингтона больше нет, Дэвид был прав, больше они никому не могут принадлежать! — Своим обычно низким голосом проговорил Филлип — Но это только ваша часть, Андрю, — Обратился Кларк Пизли к Мэйту, — Что насчет второй? Тут уже пришла очередь говорить Стивена Дрейка. Высокий мужчина поднялся, ибо тот привык расхаживать во время разговора: — Я полностью согласен с Мэйтом насчет дальнейшего проведения работ, однако могу пополнить сведения о письменности на стенах. Сам не владея акло ни в малейшей мере, я много услышал о янголтов со слов Эндрю Райса и Сэма Тиндла, однако являются они столь фантастическими, что до сих пор вызывают у меня немало вопросов. Думаю, ныне присутствующим лучше будет ознакомиться с записями Райса и Тиндла, дабы не искажать информацию. Что же касается того, — Тут Стивен Дрейк сделал паузу, указав пальцем на мешок, — То мы поспели к центру уже к тому времени, когда останки были найдены первой группой… На этих словах собрание было решено закончить, ибо все порядком устали, а у большинства еще и кружилась голова от прожитого, увиденного или услышанного. Люди разошлись по палаткам, когда луна начала скрываться за горизонтом. Разумеется, ни о каком сне и речи идти не могло, тем более у меня, не знавшего покоя уже несколько недель. Все это время я думал о том, какая титаническая работа нам предстоит по переводу книги, если он вообще возможен. Мне никогда не приходилось работать с расшифровкой ранее неведомых мертвых языков, а тот факт, что представленный в книге язык был таковым у меня не вызывало сомнений. Уверенности в том, что здесь подойдут привычные методы, такие как логико-комбинаторный или сравнительный не было, в силу столь сильных отличий от какого либо земного или описанного в оккультных писаниях языка. Возможно, думал я, все-таки копии Некрономикона и темной книги Эйбона смогут в этом помочь, может, в них записан один и тот же стих или же даже глава, ибо повторение в подобного рода фолиантах — не редкость. В таком случае пришлось бы прибегнуть к сравнительному методу, и это представлялось лучшим исходом. Но я не имел и малейшего представления, как нам следует сопоставлять фрагменты, не зная даже приблизительной алфавитной конструкции и лингвистического фундамента, использовавшегося в формировании этого языка. Мы буквально могли лишь догадываться, блуждая с завязанными глазами в лабиринте странных иероглифов и завивающихся колец, которые образовывали абсолютно асимметричные буквы, чередующиеся с первыми. Первая мысль, пришедшая мне на ум, разумеется была соотношением с записями на акло, носящих религиозный характер, изредка встречавшихся на стенах лифта, уже давно переписанных на бумагу. Было много вероятно, что среди иероглифов найдется и тот странный крест с закругленными концами на левом нижнем и правом верхнем лучах. И если оно в действительности так, то по расположению его в тексте и количеству употреблений, мы с бы легкость сопоставили слова, получив их перевод. И хоть я и сказал, что записи на стенах шахты лифта встречались не часто, все это было крайне относительно, ибо в сравнении с общим объемом барельефов, даже находящаяся за тремя печатями тайны библиотека Ватикана показалась бы любительским сборником книг. В общей же силе нами было выписано более трех тысячи различных слов на акло из разных частей речи, как основных, встречающихся и в нашей грамматике, так и совершенно чуждые земным лингвистам. Среди них можно было выделить любопытный экземпляр, который объединял в себя одновременно и прилагательное, и союз, выступающий в роли связки между предложениями. Но представленный выше расклад носил крайне оптимистичный вариант развития событий, в действительности же у меня были великие опасения на этот случай. Все таки какой бы сакральный смысл не нес этот иероглиф в анакло, в других языках он мог быть даже неизвестен, как чужд современным земным представителям. На этот случай у нас не было заготовленных вариантов, да и времени, ибо если те, кто все это время спали под землей в действительности проснулись, а в этом сомнений у меня на тот момент уже не осталось, мы могли лишь молиться, чтобы заря следующего дня застала каждого из нас живым. Но я был готов ко всему, и поэтому лишь усталость от многодневной бессонницы отошла на второй план, как первая попытка по переводу книги была незамедлительно начата. Стоя на пороге, мною овладевала нерешительность в действиях, я не знал, с чего следует начать и поэтому моим первым шагом было выписывание, как мне казалось, разных букв-иероглифов. И только это заняло у меня непозволительно большое количество времени. Каждый раз, когда мне казалось, что я наконец перенес на бумагу последний иероглиф, как следующая строка, носящая в себе едва отличавшийся от десятков других, в общем неразличимо похожий символ, заставляла перепроверять все выписанные ранее. Первые три дня я занимался исключительно этим, и под конец срока, страницы и текст на них начал сливаться, прыгая с места на место. В общем итоге, просмотрев лишь четверть от всего объема книги, я отличил более восьми тысяч трехсот сорока иероглифов и еще по меньшей мере тысячу букв. Некоторые из них, будут предоставлены ниже, вместе с переводом самого фолианта. За время перевода, я обнаружил довольно интересную особенность языка: все знаки делились на около восьмисот групп, в каждой из которой находилось еще по десять подгрупп. Если говорить поверхностно, то к каждой группе относились схожие иероглифы: с одинаковым расположением линий и точек, углом и резкостью закругления, геометрическими принадлежностями. К подгруппам же я отнес наличие отличительных знаков, однако которые не меняли символ, а дополняли его. Самыми распространенными являлись полукруг с правой или левой стороны; волнистая линия, идущая от левого нижнего угла к правому верхнему; три точки, располагающиеся исключительно в правом нижнем углу; круг, чуть меньше самого знака, рисовавшийся над ним и один в один знак интеграла, встречающийся чаще всего. К непопулярным же относилось ещё два вида, они встретились мне лишь пару сотен раз на просторах того немыслимого количества страниц, в то время как остальные многие тысячи и десятки тысяч. И когда я увидел один из них, меня швырнуло в пот, ибо тот уже был мне знаком… Тот самый знак креста с завихрениями на двух из четырех концах: справа снизу и слева сверху, пишущийся под основным иероглифом… О назначении каждого из них мне оставалось лишь гадать, однако самая вероятная и правдоподобная теория заключалась в том, что эти дополнения означали некие фонетические связи, такие как смягчение, длительность, умалчивание и тому подобное. На этом моменте, уже титаническая работа, проделанная мною, лишь начиналась. Теперь, когда в моем распоряжении находились все иероглифы, или по меньше мере большая их часть, мне предстояло тщательно просмотреть оставшуюся часть книги, после чего надо мной нависало бесконечное сравнение. Сравнение столь непомерного объема текста многие десятки раз, что голова шла кругом от одной лишь мысли. Весь манускрипт насчитывал около десяти тысяч страниц, что поистине поражало, на данный же момент я пронумеровал всего две тысячи триста восемьдесят шесть. Довольно занятным было то, что рисунки на просторах книги были крайней редкостью, а даже когда они и попадались, то представляли собой довольно сумбурные и непонятные сюжеты. Ничего подобного я раньше не видел, разве что некоторые знаки и пентаграммы походили на лишь описанные и даже не показанные в запретном издании Некрономикона, ещё не подвергшегося цензуре сразу после перевода Алаусом Вормием. Однако единственно виденье таковых заставляло задуматься о безымянном авторе, которому, похоже, моральные законы и устои нашего мира были чужды. Но и среди без этого редких рисунков, куда меньше попадалось изображений совсем уж фантасмагорических существ. В иной раз, бросая взгляд на один из таких, мне казалось, что какая-то часть их тела пропадает и вновь появляется через долю секунды, будто сам рисунок был исполнен в отличных пространствах от тех, в которых живем и существуем мы. Я не писатель, да даже если им и являлся, у меня не было бы никакой уверенности, что мне подвластна сила, дабы описать хоть ничтожную долю от их естества. Кто-то представлял собой несчетное количество пурпурных сфер, другой — беспросветно бурлящий поток газа, словно крадущийся средь страниц. Все они будут представлены вместе с переводом ниже, и поэтому не вижу смысла вдаваться в подробности. По окончательному подсчету страниц оказалось одиннадцать тысяч триста семьдесят две, на каждой из которой в среднем находилось около тридцати тысяч знаков. На моей памяти ничего даже близко схожего по объему я не видел, книга по правде была колоссальных размеров, а сколько информации она носила и на какие вопросы та могла отвечать, на которые в других фолиантах были остановлены лишь темные намеки, я даже не мог себе в полной мере представить. Теперь мне предстояла та работа, которую я как можно дольше отсрочивал, то, о чем я говорил выше — сравнение. Не будет ложью сказать, что вначале действия, принимаемые мною, больше походили на блуждание вслепую. Я брал случайные отрывки текста из любых попавшихся мне источников и пытался подставлять их в, как мне казалось, схожие места. Разумеется в моем распоряжении были не все экземпляры и иногда мне откровенно не хватало источников, но и среди тех, которые я все-таки взял с собой оказалось немало редких, предоставивших куда больше пользы: таблицы Somnia Stellarum от древнеримского сумасброда; Oculus Grot, чудом найденная после страшного пожара в Севилье и Песнопения Дхолов. Но как я сказал, вначале я действовал неосознанно и ничего толкового у меня не вышло, разве что пару раз мне вроде как удавалось сопоставить одно или два слова, и то, те, которые в источниках были выделены и представлены как пример. Правда их сходство было скорее фундаментально, нежели фактически и являлись полностью лишь догадкой. После первого неудачного штурма неприступной крепости дальше я начал делать первые осознанные шаги. Я подумал, что тексты, описывающие те самые пентаграммы в Некрономиконе, и шедшие после их самих здесь, были идентичны, ведь как известно старый араб не стеснялся заимствовать фрагменты из других книг, правда как ему удалось бы скопировать и перевести текст из документа, одно существование которого до этого момента было неизвестно никому? Но какие-либо логические догадки тогда меня не интересовали, мною впервые овладели зародыши решительности, и я принялся за дело. Но столь же быстро, как и выстроились, все мои надежды рухнули, разбившись о суровую реальность, ибо помимо того, что ни одно слово не повторялось в нужной последовательности, так и сам объем текста различался в два, три, а иногда и все пять раз в пользу ковчега древности. Но я не упомянул одного, все время сопоставления текстов меня преследовало загадочное чувство того, что я упускаю некоторые подробности и связи, впрочем, которых вроде бы не было. Однако внутренне чувство логики подсказывало мне, что у книг явно больше общего, нежели строение или рисунки на страницах. Но в чем она проявлялась и где была эта тонкая нить взаимосвязей я сказать не мог, она словно была скрыта за непроходимой прозрачной стеной, которая давала мне обзор, но не проход к выходу. Я все больше опускал руки, нет, мне не удастся перевести эту книгу, у меня недостаточно знаний в лингвистике, да и справочного материала не столь много. Что же касается тех слов, которые я якобы смог перевести, все они были опровергнуты, в процессе. Я не сдвинулся с мертвой точки. По правде сказать, все эти дни я не покидал предела палатки более чем на пять минут и представлял собой печальное зрелище. Мешки под глазами и разросшиеся морщины на лбу заметно состарили меня, и всех участников экспедиции такая метаморфоза не на шутку перепугала. Разумеется все знало, что назвать успешным мою работу нельзя, и по лагерю поползли сплетни о том, что книга окончательно сведет меня с ума. В общем то, неправы они не были. Я и вправду стал намного раздражительнее и чутче, каждый раз прислушиваясь к самым тихим порывам ветра. Все дошло до того, что Филлип Уоррен, однажды придя ко мне, был послан к черту после его просьбы передать дело нашим товарищам. Я ведь так и не извинился за тот случай, прости, Уоррен, но думаю, теперь ты все понимаешь. В тот день Уоррен демонстративно принес в палатку зеркало, чтобы показать, в кого я превратился за долгие дни непрерывных работ. Теперь я думаю, что судьба и вправду существует, ибо я не нахожу другого объяснения тому, что Филлип оставил зеркало у меня, бросив его в порыве ярости на кровать, и чудом не разбил. Однако каким бы меня не сделала эта книга, в душе я остался Говардом Ниченсом, тем ещё барахольщиком. Именно поэтому через пару минут я встал со стула и подобрал зеркало, на котором не осталось ни царапины. Вернувшись на рабочее место и поначалу отложив его налево от себя, я вновь принялся за перевод, бессмысленно перелистывая страницу за страницей. Переворачивая очередную, меня вдруг отвлек слабый порыв ветра со стороны входа. Я застыл, придерживая страницу перпендикулярно остальной книге. Лишь обернувшись назад, мой взгляд мгновением скользнул по грани зеркала, и в эту секунду меня переклинило. Что-то в отражении было не так. Увидев, я сразу потерял это из вида, так что мне ещё долго пришлось всматриваться в зеркало, выискивая предмет моего замешательства. И действительно, эта вещь была столь мала и невзрачна, что меня поразил один факт ее обнаружения мною. Знак божества, тот крест со спиралями. В храме они были на левой нижней и правой верхней её части. И тут, над одним из иероглифов, было также. Но как это возможно? Текст же отражен, все символы должны быть перевернуты. Неужели… Боже… Все это время текст был отзеркален? Да, вот в чем была вся проблема. Та прозрачная стена пала, теперь процесс должен был сдвинуться с мертвой точки, а быть может, и решиться. Соорудив незамысловатый штатив, я настроил его, чтобы мне не пришлось изгибаться в попытке считывания текста и с невиданным ранее рвением начал работу. Разумно было предполагать, что раз текст шел отражено, то и начало его было в привычном для нас, Землян, конце. Я не верил своим глазам, теперь то, над чем я бился столькие ночи казалось не более чем практической работой на третьем курсе Мескатоника. Буквально двадцатый абзац из Somnia Stellarum, «глава о Рождении» была с точностью до слова скопирована отсюда. Одинаковые иероглифы повторялись с той же последовательностью, что и слова в древнегреческих писаниях, сомневаться не приходилось, я одолел это препятствие. Теперь в моем распоряжении находилось более тысячи переведенных слов, однако крайне ситуативных по большей мере. Но и это было только началом, проведя ещё недолгое количество времени, на странице триста семьдесят восемь пятой главы Песнопений Дхолов начиналась молитва «идущий забвению» самая загадочная часть книги, так и не нашедшая объяснения у адептов мистики: Нет жизни без забвения, ибо лишь семя хаоса знает его. Оно владеет мирами из тени, куда идут слова молитвы. В углах между снами, забвение обретается вновь, навечно запечатанное там тем, кому нет истинного имени на этом свете. Йог-Сотот — брат ему, но и тот не владеет вратами к провалу в пространстве, где оно забывает миры. Безымянный туман, Бытие, вот кто последний видел того в смутной дымке звездных завихрений. Мир знает его отродий, но и те не выдадут себя, пока в этом не будет необходимости. На Этом лежит печать Азатота и ползучего хаоса. Мир забыл о забвении и теперь ему не бывать! Йа! Йа! На-а’фран, лос бил’на-рт тултр лахт! Как детей, вышедших из забвения, мир знает Его и как отцов, ушедших в него. Ниша’лаатр фрац! Калирту! И так далее. Разумеется, это ничтожная часть всей молитвы, я не вижу смысла полностью её приводить. На восьмой странице с конца, она повторялась и в Тарнул-Тартогуле, так называлась эта книга, исходя из остального текста. Теперь дело оставалось за малым, я практически не открывался от отражения, лишь изредка подыскивая новые главы для сопоставления. Вскоре же я и вовсе отложил все лишнее, оставив на столе лишь Тарнул-Тартогул, так как переведенных мною пятнадцати тысяч слов хватало мне для спокойного перевода. Удивительно, как данный язык был одновременно схож и различен едва ли не со всеми языками, представленными в запретных фолиантах или даже современном мире. Ужасно вульгарное написание, которое нашло свое отражение в Р’льехионе, по преданию на котором говорил ещё само отродье миров Ктулху; лингвистические основы без сомнения походили на таковые в гиперборейском; строение предложений из анакло; количество символов и их внешнее сходство с древне-китайским, это можно перечислять бесконечно! Влияние этого языка на культуры других народов не только из нашего мира невозможно было не заметить! Его осколки теперь мне казались повсюду и только тут, в Тарнул-Тартогуле, собирались в единое целое. Однако во время перевода я не особо вникал в сам смысл, оставляя его сокровенные тайны на более осознанное прочтение уже после окончания работ. Боже… как же я ошибался… Я проклинаю судьбу и себя за свою настойчивость, которые все-таки заставили меня закончить начатое, несмотря на все преграды. Ведь так подумать, не прочитай я, не узнай всей ужасной истины, я бы принял тот сон за обычные последствия пере утомлённости, с голой накрывшей меня уже как пять недель. Конечно, я узнал слишком много о забвении, о том, о чем сами звезды нарекли молчать. Те, что спали под землей не дали бы мне уйти, помня это, ибо они дали клятву и не смеют ее нарушить. Так что у меня осталось лишь два пути: забвение и безумие. И все же, во всем виновата эта дьявольская книга, будь она трижды проклята. Кто бы не был её автором, то безымянное создание, родившееся ещё до начала времен, я всецело заверяю — он и его творение есть опасность для всего нашего мира и целостности мироздания, оказавшегося столь хрупким. Пусть мне и осталось недолго, я не беру на себя ответственность за все грядущие поколение и их бытие, но и уничтожить рукописи не в силе. Я заклинаю прочитавшего мое посмертное письмо передать все бумаги Мискатоникскому университету под вечное хранение без возможности показа обычным людям! Умоляю вас, только этим мы сможем избежать судьбы, постигшей безвинных созданий, оказавшихся в конусообразных телах великой расы Йит, когда те вновь перенеслись во времени, спасаясь от рока, непостижимого даже им! Я беседовал с доктором Армитейджем и он рассказывал мне о произошедшем в Данвиче летом 1928 года, возможно, моим читателям эти события так же известны. Но они носят совершенно другой характер, как бы ужасны и неописуемы не были. То существо вызвали люди, да ведь и оно само лишь наполовину было извне. «Не вызывай того, кого не сможешь вернуть обратно», кажется так писалось в Некрономиконе. И Уэйтли придерживались этой фразы. То, что пришло в наш мир благодаря человеку, способно быть им изгнано. Но здесь, боже! Людям даже не известны их имена, что говорить об их роке! Мы беспомощны, так же как муравьи не могут противостоять звездам. Всему человечеству следует прекратить какое-либо вмешательство и исследование предшествующих цивилизаций. Они оставили свой отпечаток везде, и в заледенелых городах на юге, и в пустыне Виктория в Австралии, и даже тут, в низовьях реки Мадейра. А ведь после нашей экспедиции возможно, проснулись не только здешние особи. Их тревожил ещё Уингейт Пизли пару лет назад, но нас спасло его неведение. Когда я впервые читал его рукопись, мне показалось, что он сошел с ума, но боже, как же я его теперь понимаю! Он говорил не только о йитианцах в своей последней мольбе о прекращении раскопок: «Это значило, что существовали и другие, еще более древние и непостижимые создания, скрывавшиеся в подземных безднах, тогда как на поверхности, сменяя одна другую, появлялись и исчезали разумные расы, нередко даже не подозревавшие о страшной угрозе, что таилась до времени где-то глубоко внизу, во внутренних областях планеты.». Теперь я полностью поддерживаю Уингейта и молю не показывать ему эту рукопись. Бедному старику и так недолго осталось, так пусть он проведет остаток жизни в счастливом неведении. Я оставлю перевод первых трехсот страниц ниже, вместе со своего рода словарем. Если вы действительно захотите закончить начатое, то знайте, вся судьба не только человечества, но всей нашей планеты, в ваших руках. Я же бы предпочел стереть себе память или вовсе не узнавать чудовищной правды о сотворении нашего мира и понятий, которые мы приняли как абстрактные. Здесь же я приведу только один отрывок, и то, чтобы лишь вся грядущая картина сложилась воедино: «Что же есть забвение? Та ужасная сила и слабость, величие и ничтожность, созданная, лишь чтобы мрак внешних сфер сгущался под его натиском. Но даже тот, кто в безвременье породил туман памяти, предпочитает молчать, когда звезды нашептывают его имя. Из него все приходит и в него все уходит, он забывает сферы бытия, когда ключ и врата зовет его по имени. В мире нет безумцев, что поклоняются ему; в центре первой галактики, в Нглор-Хор, его дети несут память о величии, но кому дозволено узреть их? Сам хаос скрыл туманы забвения и памяти за дальними углами, где время — лишь направление движения, а пространство — великий обманщик. Мир не переносит его, искажаясь каждый раз, когда тот свергает свой смех. Небытие, вот единственный дар того смрада и вечности памяти, которое названо его детьми Транул. Но не стоит полагать, что раз Он скрыт за дальними мирами, его гнет невозможно почувствовать в пределах сфер. Его дети хранят память и единственные способны призвать фантом Того, смеющегося за углами. Но ведь и лишь Он, бесплодный призрак, ничтожное сечение изначального архетипа, опустит забвение на бытие целых миров. Звезды рассыпаются в пыль, а планеты покрываются язвами, когда Транул приходит вновь. И сферы превращаются в бесформенный прах, когда Его дети открывают сияющий проход семиконечных врат, исполненных зеленым пламенем. Но что есть участь планет и звезд, по сравнению с судьбой цивилизаций и рас, которых ждет вечное забвение! Не в сферы и не за предел, не в бытие и не во смерть, но в беспредельное и кристально чистое забвение, которое неведомо никому, кроме самого Транула. Из него невозможно вернуться и все, что когда-либо существовало о попавшем туда, будет забыто. Истинный ужас, страшнее которого лишь провал вне времени и пространства за пределами сфер вне сна. Финальный хаос, где под богомерзкий рокот там-тамов и протяжные стенания флейт спит отец всего мироздания, имя которому Азатот.» Глава 7 Я прекратил свою работу пятого ноября, когда на улице ещё светило солнце, но ходящие по небу облака намекали на грядущий сезон дождей. После той вылазки около месяца назад и знаменательной речи Андрю Мэйта занятий для присутствующих было немного, так что большая их часть сидела у очага целыми днями, разве что редко выбираясь за хворостом. За время моего затворничества была проделана лишь весьма любительская судмедэкспертиза кровавого месива, найденного в храме, в результате которой было установлено: останки принадлежат двум людям, убитым с промежутком в пару дней самым зверским методом. Одной из жертв являлся мужчина средних лет, примерно моего возраста, второй же — юноша, лет двадцати, что наталкивало на пугающие теории о том, что молодой Экли вовсе не ошибался насчет Биллингтона… Когда товарищи увидели меня, стоящего посреди лагеря с полными ужаса и отчаяния глазами, многие из них подумали, что мне так и не удалось перевести Тарунл-Тартогул, таки сдавшись. Ради их же блага я сам не хотел показывать открывшиеся мне тайны, так что лишь молча кивнул на вопрос Кларка Пизли, с ухмылкой окрикнувшего меня: — Что, Говард, ни уж то эта чертова книга сломила даже тебя? А я ведь сразу говорил, ты не лингвист, нечего тебе там искать… Среди присутствующих я не увидел лишь Филлипа Уоррена и, когда поинтересовался где же он, услышал, что тот занят структуризацией каких-то данных о янголтах, в том числе тех, которые переписали члены команды Стивена Дрейка с восточной части храма. Только тогда я вспомнил об этом, должно быть, эти рукописи могли окончательно раздвинуть завесу тайны древней цивилизации, полную картину которой не открыла даже проклятая книга. Ненадолго задержавшись у костра, перекинувшись парой слов и рассказав о «неудавшемся» процессе перевода, я направился обратно к палаткам, однако, миновав свою, прошел к месту жительства Филлипа Уоррена. Заметив, что я вошел, он подпрыгнул, бросаясь в мою сторону с выражением торжества, довольства, но одновременно и озабоченности на лице. Он схватил меня за плечи, словно и вовсе не узнавая, но спустя мгновение совершенно нетипичным для него голосом, Уоррен начал суматошно рассказывать плоды своего исследования: — Говард, боже, как я счастлив, что ты наконец то прекратил свое бесполезное ковыряние в этом нечто. Забудь об этом! Надписи, переведенные Эндрю Райсом и Сэмом Тиндлом, носят куда больший смысл! Мы имеем дело с цивилизацией, которой, вдумайся, больше шести миллиардов лет! Они не здешние, их матерью не является Земля, они старше её и первыми прилетели на ещё молодую планету, когда здесь бурлили вулканы. Их история поражает до глубины души, и кажется я понимаю, почему янголты так ненавидят отродий расы Йит, но даже пальцем не тронули Уингейта Пизли, когда тот нарушил их покой. Ты был полностью прав, нам стоит закончить любое вмешательство и каким либо образом донести правду до общественности, чтобы та не приняла нас всех за безумцев. Мне бессмысленно тебе что-то пересказывать, ты сам обязан прочесть рукописи, чтобы здраво оценить опасность, нависшую над нами. Мы все здесь — заложники собственного любопытства и все мы за это поплатились или ещё поплатимся. Но ты, ты знаешь больше нас, я понимаю, что скорее всего ты поведал нам далеко не все и осталось в тайне ещё слишком много, однако то к лучшему. Говард, умоляю, нам следует покинуть это место как можно скорее Уоррен успокоился, он отпустил меня и, смотря в мои глаза, ждал ответа: — Уоррен, я знаю слишком много, ты даже представить себе не можешь, что мне открылось за последние пару недель. Я не меньше тебя осознаю ту ношу, выпавшую нам, но боюсь, что я обречен, — тут я замолчал, думая, сказать ли Филлипу о том, что перевод все-таки прошел успешно или утаить тот факт, — Филлип, я оставлю все записи у себя в палатке, но прочитаешь ты их только после… — Я сделал небольшую паузу, так и не решившись сказать, — А сейчас, дай мне рукописи, и я уйду Уоррен вновь помрачнел, по его выражению можно было заметить, что едва зародившееся семя надежды на мое понимание завяло, и он быстро двинулся к столу, собирая кипы бумаг. — Я расположил записи в их логически верном хронологическом порядке, Эндрю и Сэм видимо от волнения перетасовали их всех еще в лифте, — Недовольно сказал Уоррен и отвернулся, заканчивая тем самым диалог. Я же был этому только счастлив, мне хотелось поскорее вновь уединиться и хотя бы для себя, уже не имевшего никакой надежды, открыть истину. Как я и предполагал, рукописи представляли собой историю янголтов, этих удивительных созданий, вышедших из самого забвения и вселявших ужас во все существующие расы. Первые дети Вселенной, лишенные божественности, появившиеся совсем не шесть и даже не восемь миллиардов лет назад. Их рождение датируется возникновением первой галактики более тринадцати миллиардов лет назад. На дальних просторах Вселенной, за Фамальгаутом и Вегой, за Сириусом и Полярной звездой, за седьмым измерением и даже Яддитом, в центре безымянной галактики, неизвестной земным астрономам в первые мгновения рождения сфер появился туман, что являлся семенем посланца Иных миров и крадущегося хаоса Ньярлатхотепа. О том тумане говорилось в Тарнул-Тартогуле, и он назывался Транул, Вечное забвение. Но прежде, чем его собственный создатель и праотец всего сущего запечатали того вне миров, он оставил потомство в центре той самой галактики. Это место невозможно описать, ибо забвение пребывало там достаточно долго, чтобы исказить пространство до форм и понятий, непостижимых человеку. То место названо Нглор-Хор, или, как сказано в Тарнул-Тартогуле, колыбель забвения. Янголты, являясь первыми отродьями мира, жили долгие миллиарды лет нетронутыми, пока вокруг рождались и умирали звезды, восходили и затухали самые развитые цивилизации, однако не имевшие ни малейшего понятия об отродьях забвения. Янголты же развивались и питали силы из оболочки их мира, где нет тверди, кроме как телесного камня, подвластного в гранении лишь им. Они не нуждались в пище, да и взять им было ее неоткуда, в своем доме они были единственными обитателями. Янолты получили энергию из радиации, это многое объясняло в строении их тела. В Нглор-Хор вышедшие из забвения, из-за отсутствия твердой поверхности, ибо там был лишь густой эфир, не строили сооружений. Да в общем то они им и не нужны. Также как в пище, янголты не нуждаются в сне или отдыхе, а так как семьи для них тоже нехарактерное понятие, дома были совершенно бесполезны. К слову о семьях, они размножались делением, при этом не нуждаясь в партнере, что делало их еще и бесполыми. И хоть янголты и были невероятно развитой цивилизацией, как генетически, так и умственно, они ревностно чтили память о тех, кто создал наш мир, об иных богах и их посланнике. Но все поменялось, когда вселенная породила на свет другую, ещё более развитую цивилизацию захватчиков и паразитов, чья жажда к знаниям уничтожала целые миры. Шары металлического цвета, парящие в пространстве и владеющие столь сильными телепатическими способностями, что могли переносить свое сознание в тела других существ. Янголты назвали их многоликими за эту способность, ещё не подозревая, что они станут их заклятыми врагами до конца самих времен. Мне привычнее называть их йитианцами, хоть то и некорректно, ибо Йит — последний мир перед земным, который поработили эти создания. Йитианцы впервые вторглись в Нглор-Хор из-за недостатка ресурсов на своей планете, они попытались перенести свои сознания в полипоподобные тела янголтов, но это далось им с такой непомерной тяжестью, что за это время большая часть их легиона была разбита отрядами расы, вышедший из забвения, и йитианцы отступили. Это послужило началом войны, длинной бесконечность, в которой никогда не будет победителя. Янголты ещё долгое время терпели нападения великой расы, успешно отражая их раз из раза, ибо физическое воздействие было бесполезно против них. Но однажды, когда очередной легион йитианцев прибыл в Нглор-Хор, произошло нечто, не описанное на фресках в забытом городе и о чем янголты умолчали во всех источниках. Какая-то неведомая катастрофа, в ходе которой были уничтожены не только создания великой расы, но и которая вынудила янголтов раз и навсегда покинуть родные места. Так или иначе, йитианцы завладели колыбелью забвения после миллиарда лет войны, они вытеснили истинных хозяев, оставляя их скитаться меж планет, в поисках нового подходящего пространства. За это время они успели побывать и на Яддите, оставив единственные упоминания о себе на вершине горы Цхо-На; и на звезде, родом с которой владыка Ктулху; и в седьмом измерении, откуда позже пришли два брата близнеца Лгор-хол и Длуинскор, но их внимание привлекла радиация молодой звезды в созвездии Ноденса, Солнце. Они прилетели в нашу систему, когда планеты только начали зарождаться. Из всех их, янголтам приглянулась кипящая и парящая, третья от Солнца. На ней не было ничего живого, да и быть не могло, и лишь на восточном полушарии бурлило надменное отродье, Уббо-Сатла. Но она ничего не могла сделать янголтам, так что те оставили хранительницу табличек в покое. Вместо этого, они начали возводить города из телесного камня, привезенного ими с собой из Нглор-Хор, и порядком изменили свой образ жизни. Столь сильная гравитация была янголтам непривычна и, прежде передвигаясь лишь полетом, используя в межзвездном пространстве крылья и парус, теперь им пришлось приспосабливаться к наземному существованию. Разумеется их умение летать никуда не делось, однако ныне они стали это делать совершенно иным способом. Вместо крыльев, со временем деградировавших, янголты научились с такой скоростью закручивать свое тело, что поднимались в воздух, левитируя на месте. Для перемены направления они использовали парус, как-то было и с крыльями. Строительство было всецело позаимствовано у других цивилизаций и именно из-за того, что у янголтов прежде не было опыта в этом, поселения их казались лишенными какого-либо смысла. В моем сне очертания домов были крайне размыты, поэтому данные сведения и были так важны, они могли заполнить пробелы в знании их архитектуры. Вначале города вырастали как побочное явление вокруг храмов, тех по истине исполинских сооружений, к одному из которых мы нашли дорогу. В барельефах не описывалось, почему и как зародился такой странный стиль, весь из завихрений, кривых линий и нагромождений, но почему-то описание забвения в Тарнул-Тартогуле, как черные завихрения, сами давали ответ, при этом оставаясь немы. Таковы были первые миллионы лет прибывания янголтов на Земле, когда та была молода и еще мертва. Прошло двести пятьдесят миллионов лет, планета начала остывать, незримые сущности, как Умр’Ат-Тавил, оставили ее грядущему, а уровень Земли значительно поднялся и скрыл в недрах хранителя печатей и некоторые города вышедшей из забвения расы. Но даже несмотря на это, теперь в подземных, городах кипела жизнь и жажда к познанию. Именно в то время на землю впервые прилетела другая, кардинально отличающаяся от янголтов раса, возводившая свои циклопические города там, где сейчас лежат ледники Антарктиды. Старая раса, как та названа в Некрономиконе, с пятиконечными головами и бочковатыми туловищами, поначалу и вовсе не заметила присутствия на земле других цивилизаций, считая себя исконными и первыми властителями молодой планеты. В то же время янголты сами не желали себя выдавать, озлобившись на других существ после того, как были изгнаны из дома. Все продолжалось спокойно, города старцев не разрастались на пределы континента, а вышедшие из забвения бесшумно наблюдали за своими новыми соседями. Первое соприкосновение произошло когда увеличивающееся в размере государство старой расы полностью захватило южный континент и добралось до одного из городов янголтов на побережье. Старцы умолчали об этом в своих летописях, да и кто бы упоминал подобное. Звездоголовых отродий, которых было более пяти тысяч, уничтожили самым зверским методом, по сравнению с которым даже судьба профессора Лейка выглядит куда гуманнее. Прежде всего им порвали крылья, дабы исключить возможность побега. Вслед та же участь постигла и голову, после чего все соки старцев были слиты в огромные чаны и переданы храму. При этой бойне не был убит ни единый янголт, и лишь те счастливчики из числа старцев, которым удалось сбежать, велели прекратить распространение в этом направлении и начать наращивать военную силу. Однако янголты и не думали о глобальном конфликте. Как показал налет, старцы им не противник, а захват новых территорий их вовсе не интересовал. Янголты сами по себе, хоть и стали куда менее дружелюбны по отношению к другим, все-таки были нейтральны в большинстве своем и могли спокойно ужиться, если соседи их не беспокоили. Но со временем старцам понадобились рабы, которые должны были выполнять всю грязную и тяжелую работу. Они долго искали подходящую форму для них, наиболее практичную, при которой те смогли бы переносить больший груз без потерь. И ведь я не зря сравнил янголтов при первом взгляде на них с шогготами, ибо эти бесформенные создания были сделаны по полному подобию вышедшей из забвения расы. Шогготы и впрямь невероятно походили на янголтов, но не только способностью растекаться в аморфные лужи, но и самим строением тела, ведь хоть на скрижалях старцев говорилось, что шогготы могут создавать нужные органы из протоплазмы, на самом же деле все они хранились внутри их, прямо как у янголтов. К этому времени большинство поселений уже полностью скрылись под землей, и только многомилевые башни торчали из почвы, а камень, из которого вышедшие из забвения строили свои города, привезенный ещё из Нглор-Хор, закончился, вынуждая возводить новые поселения из темного базальта, именно поэтому более поздние строения и башни, как те, что упоминал Уингейт Пизли, отличались от найденной нами. Прошло ещё несколько тысячелетий, и вновь Землю населили иные хозяева, даже не подозревавшие о тех, кто дремал в её недрах. То было звездное отродье Ктулху и его раса осминогоподобных существ, прилетевшая с дальних звезд. Однако властители древности не ведали о янголтах, это спасло нашу планету от ещё одной кровавой войны, чей исход уже не был столь очевиден. Эра сменялась эрой, года летели, сливаясь в миллениумы, а на поверхности Земли одна цивилизация замахала и уступала место другой. Пока янголты развивались в глубине, изредка выбираясь на поверхность для добычи ресурсов или постройки новых городов, вся планеты погрязла в чудовищных войнах, в результате которых великий град Р’льех был затерян в пучинах морей. Тем временем из космоса последовала другая угроза, с Юггота, что на краю солнечной системы, на Землю хлынули толпы насекомообразных Ми-Го, вместе с их двумя ужасными божествами Ран-Тегот и Гатанатоа. Они оккупировали все северное полушарие планеты и начали беспощадно выкачивать полезные ископаемые. Они рыли свои тоннели повсюду, где только обнаруживали следы металлов, и однажды Ми-Го поплатились за свою неосторожность. В очередных раскопках, они наткнулись на город забвения, войдя в контакт с представителями янголтов. Но жители с удивлением обнаружили, что выходцы с Юггота понимали их речь и даже могли говорить на ломаном анакло. Похоже, эти отродья были из одной части мироздания, а возможно даже из одной галактики… Янголты не стали убивать пришельцев, так как Ми-Го, почувствовав свое не выигрышное положение, сразу отступили. После этого в то же поселение была отправлена официальная делегация со стороны насекомообразных, и в следствие долгих переговоров среди глав цивилизаций был заключен контракт, согласно которому Ми-Го должны были уйти в горы, добывая ископаемые лишь там, а Янголты не нарушать начерченных границ. Однако затихшие до времени старцы ненадолго отступили в тень мира, однажды найдя врага, которого не смогли победить и вновь напав на него. Старая раса собрала свои лучшие наработки в военном деле и отправилась в то самое поселение янголтов, где некогда были убиты тысячи из собратьев. Старцы заметили, что электромагнитные импульсы могли ослаблять вышедших из забвения, но все же не убивая их, заставляя отступить. Благодаря неожиданному открытию и скоординированному нападению, старцам удалось загнать исчадий забвения под землю, в их изначальные города. Однако как только весть об этом достигла других городов янголтов, как те начали действовать. Вместо грубой силы, благодаря которой передовые войска бы спокойно уничтожили захватчиков, янголты придумали способ, как избавиться сразу от всей цивилизации старой расы, ослабив их, если не уничтожив. На барельефах старцев этот период времени скрыт за самолюбием пятиконечных, лишь упоминаясь как «переломный момент увядания». Из-за схожести строения янголтов и шогготов, вышедшие из забвения решили наделить вторых сознанием, сделав так, чтобы они восстали и уничтожили своих хозяев. Поймав одного шоггота, отбившегося от основной колонны, исчадия забвения передали им клетки, способствующие развитию нейронных связей и передававшиеся в небольшом объеме при соприкосновении особей. В считанные недели старцы отступили из захваченного города, в попытках защититься от столь же неожиданного, как их самих, нападения. Разумеется, сами янголты не обошли бойню стороной, загнав по итогу всех старцев обратно в начальные города Антарктиды, куда они некогда прилетели. Пусть старой расе и удалось подавить первое восстание шогготов, магнитными полями уничтожая клетки янголтов, после этой ужасной катастрофы, потерявшие более половины своей популяции старцы уже не оправились, начав свой безысходный путь деградации до второй революции протоплазменных слизней и полного, безвозвратного увядания. Тут же заканчивались рукописи Эндрю Райса и Сэма Тиндла, уступая место записям нашей группы. На этом моменте истории спокойная жизнь янголтов подошла к концу. Раса конусообразных существ, называемых отродьями забвения моритами, что прежде жила на территории современной Австралии, вдруг обрела невероятно развитое сознание. Лишь за пару десятилетий они воздвигли огромные библиотеки и залы на континенте, а их удивительные приборы, как летающие аппараты, опережали все технологии иных цивилизаций на тот момент. Населявшие те места янголты, опасаясь за свою безопасность, решили проникнуть в поселения моритов для сбора информации. Без сомнения, произошло нечто такое, что убило в ранее безумных слизнях их существо, заменив на разум иной, куда более великой расы. И это была раса многоликих тварей, та, что выдворила янголтов из их дома в Нглор-Хор. Та непомерная тяга к знаниям и порабощению миров привела их не Землю, даже не подозревая, что тут йитианцев дожидались те, о которых сами они давно позабыли. В янголтах вспыхнула жажда мести и лишь только все подозрения подтвердились, как вышедшие из забвения объявили войну конусообразным отродьям. По началу казалось, что у йитианцев нет и единого шанса на победу, несмотря на все их новейшие разработки. Янголты уничтожали их тела, разрывая на куски своими клешнями, всякий раз перелетая с места на место, как отряд подкрепления прибывал из крупных городов. В общем и целом, этот отрезок истории я уже описал выше, когда мы были в храме, не вижу особого смысла повторяться. Янголты все это время издевались над великой расой, не уничтожая ее, а лишь вырезая целые города и давая им восстановиться вновь, это и стало их роковой ошибкой. Ибо не прошло и двух веков, как лучшие умы великой расы создали оружие, способное расщеплять и приостанавливать процессы в звездной плоти янголтов с помощью мощнейших электромагнитных волн. Никто точно не знает, догадались ли йитианцы до этого сами, или их способность перемещения во времени и сознаниях в очередной раз пригодилась им. Великая раса загнала тех янголтов, которые жили на их территории под землю, как писал в своих мемуарах Уингейт. И другие города ничего не могли с этим поделать. Магнитные поля были столь сильны, что даже отдаленное применение давало разительный эффект, заставляя отступать янголтов на расстоянии пятисот и даже шестисот метров. Однако по той причине, что города великой расы не выходили за пределы континента, а янголты с других точек планеты не совались к ним, йитианцы подумали, что смогли очистить всю Землю от, как они их назвали, летающих полипов. Но янголты не желали так просто сдаваться. Под мраком ночи все жители покинули оккупированные города по воздуху, забрав с собой все священные писания, и переправились в древнейшие города забвенной расы в амазонских джунглях, те города, над которыми мы сейчас находимся. Ведь без сомнения, то поселение, в котором расположен храм — далеко не единственное. Оно является лишь частью всей столицы этих тварей и совсем поблизости должны быть ещё десятки таких же. После чудовищного поражения янголты были вне себя от злости. Они во что бы то ни стало хотели уничтожить цивилизацию многоликих, но из-за промедления больше не были на это способны. Однако все-таки при невероятно странных обстоятельствах, описанных на барельефах столь туманно, янголты смогли собраться с силами и… На этом моменте барельефы, до этого шедшие в прекрасной сохранности, резко стали непригодными для прочтения. Неминуемый рок, упомянутый лишь намеком, которого йитианцы столь боялись, что перенесли все свои сознания в считанные дни, как только узнали об этом. Что-то в его описаниях было схоже с катаклизмом, произошедшим в Нглор-Хор, однако все же то было весьма туманно. Многоликие даже не думали противиться ему, ведь против даже они были беззащитны. Неописуемая катастрофа, от которой можно только бежать до скончания веков, но так и не спастись. Вместо надписей на барельефе был изображен рисунок, единственный на всех стенах. Один единственный рисунок… Объятый огнем сияющий проход семиконечных врат… После этого момента, записи вновь пошли обычным чередом. Однако ни расы Йит, ни конусообразных существ больше не упоминалось. Янголты окончательно ушли под землю, войдя в гибернацию, ожидая чего-то. Над ними бежали века, одна цивилизация сменялась другой, а их башни полностью скрылись под землей или заросли травой, превращаясь в самые настоящие курганы, под которыми было похоронено забвение. Взошли и затерялись в океанских пучинах Гиперборея и загадочный Му. Цивилизация сверх людей покинула поверхность и начала свое вырождение, а ящероподобные строители Ирема нашли одну из башен и переняли язык, не использовавшийся уже более двадцати миллионов лет. На этом рукописи подошли к концу, оставляя меня в ещё большем замешательстве. Я смутно догадываюсь, что именно произошло с теми конусообразными существами, как с этим связан семиконечный рисунок, упоминавшийся в Тарунл-Тартогуле, и почему нигде, кроме как в рукописях Уингейта и на барельефах в главной зале, о моритах не встречалось даже малейшего упоминания… Забвение. Вечное забвение. Калирту… Глава 8 После прочтения я окончательно сдался, теперь мне стало ясно, что бы не было мною предпринято, они все равно достанут меня. Но я не хочу, чтобы меня забыли, чтобы Оно, вечное забвение, смотрело на меня из-за черного тумана своими ало-яркими очами. Я не видел его самого, лишь тонкий намек на его истинную сущность, и я вовсе не про барельефы или рисунок на куполе. Финал моего безумия, кульминация всего ужаса и невообразимого космического расчета. То, о чем никто не должен знать на Земле, чтобы та осталась привычной для нас, и чтобы все упоминания о человеческой расе не были стерты, подобно таковым о моритах. Как я говорил, больше двух месяцев меня мучала бессонница, давно бы уже убившая другого, не избранного человека. А я ведь даже не попрощался со своими друзьями… если вы это читаете, то знайте, я выбрал путь, при котором мои страдания стремятся к нулю. После того как я отложил рукописи, меня вдруг потянуло в сон, причем с такой силой, что словно вся усталость за эти долгие недели разом настигла меня. Я еле дошел до кровати и, упав на нее, безвозвратно окунулся в забвенные грезы. С самого начала сна я понял, что что-то не так, словно сама его структура теперь воспринималась иначе. Я летал в космических пространствах, где царили только шары пурпурного цвета, однако которые являлись всем сущим на свете под призмой истины. Бесконечно долго продолжался мой полет вне сфер, пока я не услышал смех?.. Да, без сомнения, это было что-то подобное смеху, однако единый звук которого заставлял содрогаться от первобытного страха и вселенского безумия. Он нес меня, влек в самые далекие места вне пространства, я даже не спал в полном понимании этого слова. Я был между миром грез и реальностью, в этом чудовищном пространстве, где Он был закрыт самим Азатотом и Ньярлатхотепом! Я больше не боюсь произносить эти слова, мое сознание обречено и без них, но правду я донести обязан. Последнее, увиденное мною в хоть сколько-нибудь здравом рассудке, были врата, врата горящие зеленым пламенем, из которых доносился смех, та дьявольская карикатура на смех, что слышали все, кто видел Вечное забвение. Меня спас лишь тот факт, что я не осмелился взглянуть на Него. Мои глаза увидели лишь ничтожную часть того смеющегося нечто из самого начала времен, тот проклятый звездный туман памяти и забвения. Но самое ужасное, то, что поразило меня до глубины души, заставляя содрогаться каждый раз, как я вспоминаю о нем. Последнее, что я увидел, был глаз или тот кусок протоплазмы, что выполнял идентичную функцию. Он беспрестанно бегал, ни разу не задержался на одном месте, он смотрел в самую душу и даже дальше, в саму мою память. Алый, как кровь, и горящий светом всех звезд во Вселенной, которые непрестанно уйдут в него, когда ВЕЧНОЕ ЗАБВЕНИЕ позовет их своим смехом! На этом сон закончился, сменяя каждую секунду моего бытия нестерпимым бременем. Я до сих пор не застрелил себя, лишь чтобы спасти своих друзей от той же участи, но теперь, когда мой долг исполнен, я могу наконец-то избавиться от страданий! Я иду к тебе, Джеймс Мур!» В палатку заглянуло осеннее солнце, а поседевшие от услышанного очевидцы не могли проронить и слова. Теперь все, как им казалось, совпадения, которые преследовали их на пути, сошлись в единое целое, открывавшее поистине ужасную картину жестокой реальности. Первым послышался низкий голос Филлипа Уоррена, лишенный, казалось бы, самой жизни. — Так значит, ему все-таки удалось… Но постойте, кто такой этот Джеймс Мур? Да и разве вы помните, чтобы с нами было тридцать человек? Во всех документах написано двадцать девять! А что он имел в виду, когда приводил пример из Тарнул-Тартогула? — Помнится, он писал, — пробубнил Джон Эванс, — что оставит какой-то переведенный фрагмент, разъясняющий многое. Быть может, это он? — доставая скомканный листок бумаги из-под основной рукописи, сказал Эванс. Это было продолжением молитвы из Somnia Stellarum, которое Говард Ниченс по какой-то причине побоялся включать в основную рукопись. Нет жизни без забвения, ибо лишь семя хаоса знает его. Оно владеет мирами из тени, куда идут слова молитвы. В углах между снами забвение обретается вновь, навечно запечатанное там тем, кому нет истинного имени на этом свете. Йог-Сотот — брат ему, но и тот не владеет вратами к провалу в пространстве, где оно забывает миры. Безымянный туман, Бытие, вот кто последний видел того в смутной дымке звездных завихрений. Мир знает его отродий, но и те не выдадут себя, пока в этом не будет необходимости. На Этом лежит печать Азатота и ползучего хаоса. Мир забыл о забвении и теперь ему не бывать! Йа! Йа! На-а’фран, лос бил’на-рт тултр лахт! Как детей, вышедших из забвения, мир знает Его, и как отцов, ушедших в него. Ниша’лаатр фрац! Калирту! В семи концах — его начало, В тот мир ведет проклятый путь, И пусть Иные в вечности пребудут, Тот смех остановить им ни за что!