Часть 1

Время было совсем еще не позднее, считай, детское было время, но Дикон отчаянно зевал и чуть ли не засыпал в седле. Должно быть, оттого, что во дворце было душно: надорская болезнь вроде отступила, но духоту Дик до сих пор переносил скверно. А может, дело было во дворцовой скуке, которая окутывала и пропитывала насквозь. Они с эром возвращались с очередного обязательного для обоих приема: дня рождения принцессы. Королева была по-прежнему прекрасна, хотя юношеская влюбленность Дикона миновала и развеялась бесследно; и именинница была очаровательна и, пожалуй, обещала с возрастом стать ничем не хуже своей матушки — она и сейчас уже покоряла сердца новых оруженосцев, слетавшихся к ней, как варастийские мотыльки на пламя костра (Дикон, столько всего повидавший и переживший за прошедший год, не мог смотреть на вчерашних унаров иначе как на мальчишек). Короче, вечер был настолько хорош, насколько может быть хорош праздник при дворе; и тем не менее не миновало и часа, как Дикон отчаянно заскучал и поневоле принялся раздумывать о том, насколько лучше и интереснее можно было бы провести время дома. Его эр, похоже, придерживался того же мнения, иначе бы он не поспешил откланяться сразу, как это сделалось прилично — после первых четырех танцев. Сейчас эр Рокэ плавно покачивался в седле на полкорпуса впереди Дика и что-то негромко мурлыкал себе под нос, отчего в сон клонило еще сильнее. Дик яростно встряхнулся и принялся размышлять о том, что после ужина, наверное, еще получится дописать начатую главу.       У входа эра с его оруженосцем встретил Хуан, поклонился и доложил, что дома все в порядке, а в приемной дожидается мэтр Серж Мишо. Эр вскинул брови — похоже, он был удивлен, и удивлен не на шутку.       — Мишо? — переспросил он. — Что ему тут понадобилось? Гоните в шею. А хотя... Нет, погодите. Идемте, Окделл, это будет полезно для вашего общего образования.       Еще один ненужный разговор? Создатель, зачем?!       Мэтр Мишо, впрочем, оказался довольно приятным господином — из тех, что с первого взгляда внушают расположение. Очевидно, сам из ординаров или даже вовсе из нетитулованных, он держался со скромным достоинством человека, знающего свое место: из тех, кто не стремится всеми силами пробиться наверх, однако же и унижать себя не позволит. Побольше бы таких достойных людей! Его седины, белые, как снег, но все еще пышные, были чуть длиннее, чем носили Люди Чести, но все же не такие длинные, как того требовала нынешняя столичная мода; аккуратная бородка была подбрита, подстрижена и причесана. Короче говоря, мэтр, хоть и одетый на современный лад, как будто бы сошел с портрета времен Регентства.       Нимало не смущаясь ледяным взглядом герцога Алвы — эр Рокэ нацепил свою лучшую мину «вы кто такой, я вас знать не желаю», — почтенный старик рассыпался в поклонах и положенных по этикету любезностях. Дику, как всегда, сделалось даже неловко за своего эра: с одной стороны, где герцог Алва, а где какой-то там мэтр, но с другой — все же пожилой человек, в отцы ему годится (герцогу Алве, в смысле; самому Дику мэтр вполне годился в деды, если не в прадеды)...       — Так что же вам угодно? — осведомился эр Рокэ, на полуслове прервав очередное «никогда бы не осмелился, если бы не...»       — Монсеньор! — провозгласил почтенный старик, нимало не обидевшись и не смутившись. — Охваченный порывом вдохновения, я...       — Короче?       — Я хотел бы презентовать вам сонет собственного сочинения, посвященный вашей персоне!       Рокэ хмыкнул и протянул руку. Почтенный старец уставился на него в некотором недоумении.       — Ну? Давайте сюда ваш сонет!       Вот тут, похоже, мэтр Мишо несколько возмутился — а может, просто растерялся.       — Но я хотел... я... прочесть вслух!       — Нет уж, увольте. Нипочем не поверю, что у вас его нет при себе в письменном виде.       Мэтр Мишо всплеснул руками, но все же полез в карман и незамедлительно выудил оттуда лист превосходной веленевой бумаги , свернутый трубочкой и перевязанный атласной ленточкой с печатью дорогого красного сургуча. Эр Рокэ невозмутимо взломал печать и развернул «послание».       — Что за прелесть! — заметил он, пробежав его глазами и вздернув бровь. — И рифмы какие знакомые! «Держава — слава», «свободный — народный»... Я их с детства помню! Они ведь были в оде вашего сочинения, посвященной королеве Алисе, или я путаю?       — У монсеньора удивительная память! — воскликнул почтенный мэтр. При этом он отвесил низкий поклон и пышная седая челка упала ему на лицо, так что выражения его Дик не разглядел.       — Ничего удивительного: детская память цепкая, как чесальные щетки, в ней вечно застревает всякая муть, а эта ода была в хрестоматии, по которой учился кто-то из моих братьев. Батюшка ее потом выкинул, но не раньше, чем я выучился читать по-талигойски и запомнил наизусть все подряд. Я даже заметил, что вы ее слегка переделали и опубликовали к совершеннолетию и коронации государя нашего Фердинанда, не так ли? Государь, насколько я знаю, был в восторге!       — Да-да-да... — пролепетал почтенный мэтр. — В восторге... да, государь явил весьма, весьма... снизошел, так сказать, к моим скромным талантам...       — Да-да, — кивнул эр Рокэ, — я тоже был в восторге, явил и снизошел. Я тогда как раз торчал унаром в жеребячьем загоне и не имел счастья присутствовать на коронации лично, однако ж ваше творение дошло и до меня, и я не мог не заметить разительного сходства... Мы с товарищами слегка его переделали и распевали на уроках музыки на четыре голоса в секунду , наш дорогой наставник, мэтр Розенбом, был просто потрясен... А теперь, значит, вы создали третий вариант, уже для меня, в виде сонета. Как это мило!       В ответ мэтр проблеял нечто совсем уж невнятное.       — Однако же, — продолжал герцог, — вы не находите, что мне не по чину присваивать себе творения, изначально предназначенные для коронованных особ? Все равно что, скажем, воссесть на трон?       Мэтр всплеснул ручками и оживился: видно, на это ему было что ответить.       — Ах, право, монсеньор так скромен! — воскликнул он. — Уверяю вас, никто даже и не заметит сходства — на свете мало людей, столь памятливых, как монсеньор!       — А мне самому, стало быть, это должно даже польстить? Что я, так сказать, донашиваю наряд за Алисой и Фердинандом?       Дик скривился; однако мэтр не заметил иронии.       — Не мне об этом говорить, но с истиной не поспоришь: это превосходные стихи, монсеньор! — с достоинством уведомил он. — Они переживут свое время и прославят ваше имя в веках!       Лицо Алвы сделалось задумчивым.       — И то сказать: кто обеспечит нам место в вечности, если не поэты? Кто бы нынче помнил всяких там Раканов и Боррасок, кабы не бессмертные стихи гальтарских классиков?       Мэтр закивал, подался ближе к Алве и перешел на интимный полушепот.       — Если монсеньор дозволит... я изобрел блестящий новый способ сделать их еще более известными!       — Да ну? И какой же?       — А вот, изволите видеть, монсеньор, нынче в лавках, торгующих писчебумажным товаром, продаются этакие бумажные блокнотцы ценою в три суана. Их обычно берут школяры и студенты, чтобы записывать за менторами, и чтобы отдельные листы потом не терялись и не путались.       — Ну-ну?       — И на обложках этих блокнотцев обычно печатают какие-нибудь картинки или нравоучительные изречения...       — И что же?       — Вот! — торжественно провозгласил мэтр; и видя, что монсеньор явно не понимает, пояснил: — Вы могли бы уплатить некую сумму изготовителям таких блокнотцев, и они бы вместо всяких там лубков или таблиц печатали бы на обложках посвященные вам стихи! Хоть бы и вот этот мой сонет. «Славься же, Алва, великий, могучий...» Вы только вообразите: в каждой школе, на каждой парте...       — ...У каждого школяра с младых ногтей вместо таблицы умножения будет маячить перед носом мое имя?! — улыбнулся Алва так нежно и ласково, что престарелого прохиндея разом отнесло на добрых четыре бье. — Убирайтесь-ка вы прочь, мэтр Мишо, и творение свое не забудьте. Глядишь, сумеете его всучить кому-нибудь, кому своей славы недостает и хочется заемной. На вашем месте я поискал бы в Агарисе, там таких много... Хотя нет, постойте! — окликнул герцог, когда мэтр трясущимися руками свернул веленевый лист в трубочку и по-тараканьи засеменил к двери. Мэтр с готовностью застыл в полуразвороте и полупоклоне, явно не зная, чего еще ожидать. — Скажите, любезнейший, а что вообще навело вас на мысль предложить мне это ваше воистину бессмертное творенье? Я же всю вашу братию разогнал еще пятнадцать лет назад, когда только сделался герцогом Алва и ко мне начали сбегаться разные лизоблюды. Что заставило вас подумать, будто что-то переменилось? Да не стесняйтесь, говорите как есть! — добавил он, видя, что мэтр Мишо явно колеблется. Старик помялся еще, покосился на Дика, и наконец, не сходя с места, что было сил вытянул шею в сторону Алвы и громким шепотом сказал:       — Баронесса Сэц-Дамье!       — Что-о? — переспросил Алва и бросил грозный взгляд на издавшего невнятное вяканье Дика. Дик спохватился и промолчал.       — Ну как же, ваша милость, — поспешно пояснил мэтр Мишо, — раз вы платите какой-то там вертихвостке, которая пишет про вас романы, значит, уж точно будете не против...       — Угу, — спокойно, совершенно спокойно сказал Алва, — понятно. Да, я улавливаю ход ваших мыслей. Нет, мэтр Мишо, вы ошибаетесь. Баронессе плачу не я, и я по-прежнему не нуждаюсь в услугах платных песнопевцев. Можете намотать это на ус и передать всем своим коллегам. Желаю здравствовать.       Когда дробный перестук щегольских каблучков престарелого поэта затих в коридоре, монсеньор обернулся к ошеломленному Дику.       — Да, Окделл, — сказал он, — пожалуй, я был неправ. Эта беседа для меня была не менее поучительной, чем для вас. Все же подобную глупость, наглость и пронырливость нечасто разливают в один флакон и настаивают так крепко и забористо. Даже я удивился. А впрочем, полагаю, вы сейчас не в том состоянии, чтобы это обсуждать. Вы устали как собака, голодны как волк и злы как кошка? Я тоже. Давайте переоденемся, а поговорим уже за ужином.       * * *       За ужином Дик первым делом врылся в тарелку с жарким не хуже своего родового зверя. Впрочем, монсеньор от него не отставал. Праздничный пир во дворце они пропустили — и нимало о том не жалели: дворцовые церемонии и злословие царедворцев — не лучшие приправы. Дик предпочел бы поменьше перца и чеснока, но уже почти привык к кэналлийской кухне. Уговорив добавку, Дик от души отхлебнул кэналлийской савьер лечузы — простенького двухлетнего винца, каким не обидно запивать сытный ужин, — и поднял взгляд на своего эра.       — Ну, Окделл, что скажете? — усмехнулся эр — он успел управиться с ужином раньше, и теперь в его бокале колыхалась «Черная кровь». — Как вам понравился мэтр Мишо?       — А мне казалось, что это вы хотели мне что-то сказать, — заметил Дик. — Я предпочел бы послушать вас. В конце концов, это же не мне посвящают сонеты!       — О, не беспокойтесь! Настанет и ваш черед. Когда из скромного оруженосца вы сделаетесь могучим, прославленным и богатым герцогом Надорским...       — Богатым? — удивился Дик. По правде сказать, баронесса приносила недурные доходы — но при всей своей наивности Дик прекрасно понимал, что доходы эти недурны для Дика Окделла и его неизбалованного семейства, но никак не для герцога Надорского. Надор по-прежнему оставался беднейшей из талигойских провинций, и Дику впервые сделалось не по себе при мысли, что он так и не знает, что с этим делать.       — А что вас, собственно, так удивляет? — спросил эр Рокэ.       — То, что я не вижу, каким образом герцог Надорский вдруг сделается богат, — честно ответил Дик.       — Ну, обычно для этого достаточно повесить управляющего и нанять нового, — пожал плечами Алва. — Но в вашем случае, да, все несколько сложнее. Для начала нужно что-то придумать с вашими налогами. Это уж мое дело, вас оно не касается — для этого требуется застать его величество в нужном расположении духа. В следующую войну постарайтесь совершить еще какой-нибудь подвиг, это должно помочь. И не вздумайте ввязаться в какой-нибудь заговор. А остальное мои проблемы. Дальше придется все-таки уволить вашего управляющего...       — А вешать не надо? — переспросил Дик. Идея повесить господина Шейена пришлась ему чем-то не по душе.       — На ваше усмотрение, — великодушно дозволил эр. — Если не считаете нужным, можете не вешать. Но нового управляющего я вам все-таки подыщу, сами вы не справитесь.       — И все?       — Нет, не все. А потом подождать лет пять-восемь.       — У-у!       — Ничего не поделаешь, управление хозяйством — это вам не выигрыш в тонто, деньги на вас сразу не свалятся. Но вы не тревожьтесь, это не так долго, как вам кажется. А на первое время хватит и баронессиных доходов. Так вот, юноша: когда вы сделаетесь могучим, прославленным и, главное, богатым, вокруг вас сразу образуется целая куча желающих вас восславить в стихах и в прозе. Палками разгонять замучаетесь, одних сапог мало будет.       — А вы разгоняли?       — Я разогнал. И вам советую. Никогда не соглашайтесь на славу по три суана, это дешевка и долго не прослужит. Хотя многим льстит, да. Как это ни удивительно.       — Но вы же тоже!.. — спохватился Дик.       — Что «я тоже»?       — Поэтов всяких содержите, — и Дик перечислил несколько фамилий, про которые ему мимоходом упоминали, что это, мол, человек Алвы, Алва ему пенсион платит.       — А, ну, эти! — хмыкнул Алва и снова потянулся за кувшином с вином. — Это еще не все.       — А кто еще?       — Да я всех не помню, — витая струя «Крови» упала с высоты в бокал, сверкая гранатовым ожерельем. — Хуан должен помнить, он у меня такими вещами занимается.       — А они вас восславляют?       — Вам лучше знать. Много вы слышали сонетов и од в мою честь?       Дик задумался.       — Песенку слышал, — сказал он наконец. — Даже две. Да, и еще солдатские частушки. Матерные... — он покраснел.       — Которые, «Алва жопой сел в болото»? Нет? А какие тогда? Ну не хотите — можете не вспоминать, экий вы застенчивый, право слово. Нет, это все не то. Это народное творчество, если про тебя такого не сочиняют — значит, не любят. Мне кое-что прямо в наследство от батюшки досталось, под меня переделали. И это вы еще про фок Варзов не знаете, «Маршал наш — орел известный»... ладно, ладно, не стану. Такое про любого поют, и про вас станут петь... ну, если заслужите, конечно. А насчет сонетов... Лично я такого не заказывал. Если кто и насочинял, то строго по личной инициативе.       Дик покраснел еще сильнее: он вспомнил тот дурацкий сонет, который написал, когда только взялся за первый роман о синеглазом графе, и даже Валентину не показывал. Сонет был на редкость неуклюжий, и обессмертить мог разве что полную бездарность своего автора.       — А зачем же вы их тогда содержите? — спросил он.       — Ну, я просто люблю иногда что-нибудь почитать. А не все авторы, которые мне нравятся, продаются так хорошо, как некая баронесса. Вечная слава, откровенно говоря, мне глубоко безразлична. Как правило, ничего хорошего она не означает, как мы знаем на примере обоих Рамиро. Если пару Кругов спустя историки упомянут, что был такой Рокэ Алва, довольно известный в свое время полководец эпохи, допустим, великого драматурга Ренара, который этому драматургу иной раз помогал деньгами, и этот драматург в благодарность даже посвятил ему свою знаменитую комедию...       — Которую? — спросил Дик.       — Не знаю, — улыбнулся Рокэ, — пока еще ни одной не посвятил, все больше актрисам разным. Согласитесь, актрисам оно и нужнее, и уместнее. Впрочем, я даже и не знаю, сочтут ли потомки Ренара великим. В любом случае, моему бренному праху на это будет совершенно наплевать.