мои глаза опять к тебе прилипли

Darlin', darlin', darlin' I fall to pieces when I'm with you I fall to pieces             Его имя хочется произносить как молитву: Нова почти уверена, что в случае чего — он её помилует, что не сделал бы никто другой.       Отец Ренато.       Ренато.       Ре-на-то.       Язык щёлкает по нижнему ряду зубов, делая два шажочка по нёбу. Звонкая согласная, перетекающая в глухой, протяжный звук.       Нова, кажется, уже готова предать весь мир ради него. Только бы он по-прежнему смотрел на неё такими глазами — тёплыми, как римское солнце.       Между ними слишком много «не»: неправильно, нельзя, ненависть, неуместно.       Неправильно, что Ренато хочется поцеловать её руки и губы при каждой встрече.       Нельзя ей чувствовать щемящее тепло где-то в груди, при виде его солнечных глаз.       Ненависть, поглощающая Нову; она никогда не сможет отделаться от мысли, что предаёт всех вокруг — и себя в том числе.       Неуместно, всё то, что творится в мыслях при виде друг друга.       «Мы лишь недостойные слуги», — говорит Ренато, но Нове почему-то хочется стать достойной только для него.       Она словно нищенка, просящая милостыню — хватается за ту крупицу доброты и поддержки, которую он дарит, как хваталась бы за последние крошки хлеба.       Ренато много делает того, чего не должен делать в их положении: делится с Новой своими воспоминаниями из детства и юности, рассказывает любимые моменты из книг, угощает её мятными леденцами, чьи фантики постоянно шуршат в кармане его тренча, сто́ит ему туда запустить руку.       Каждую их встречу он приносит ей её любимый чёрный кофе с молоком, и без сахара. А сам оказывается невозможным чаёвником. Нова иногда думает, что в Гнездо Ренато идеально бы вписался при всей неидеальности ситуации. Сидел бы со всеми на общей кухне, потягивал травяной чай вместе с Шеном и смотрел передачу про капибар; приходил бы послушать игру Таллиса на гитаре и непременно дал бы ему пару советов; смеялся бы с Хорхе над шутками Оникса, обсуждал все насущные дела с Люсьеном и Веспер и всегда улыбался Нове.       Жаль, этому никогда не бывать.       Когда он впервые целует её, у Новы внутри взрываются мириады и мириады звёзд и вселенных, рушатся целые стены, которые она так усердно возводила на протяжении всей своей жизни. Крушатся все установки и правила между ними. And it's nice to be ugly in each other's arms, So we can grow over all the things we were before. ***       Будет ли это предательством веры, если Ренато скажет, что сомневается в миссии Церкви? Сомневается в чистоте их — и своих — помыслов.       «А что потом будет с Новой?» — иногда спрашивает себя он. Моли́ться о ней перед сном — вот, что истинное предательство веры. О таких, как она, не молятся — подобных ей сжигают на кострах.       Ренато однажды приснилось такое: агония, страх в янтарных глазах, запах подпалённой плоти. И громкие женские крики. Её крики. После этого он и начал просить Господа о невозможном — сохранить ей жизнь.       Целовать Нову в придорожном мотеле — первородный грех, но почему же так приятно? Кажется, он стал понимать Адама и Еву. Понимать и принимать. Так же, как и принимал поцелуи Новы, так же, как и понимал, где погладить, чтобы тихий протяжный стон вырвался из груди.       Всё, что они сделали в тот вечер — грехопадение, но, кажется, уже всё равно.       Чтобы ни случилось, Ренато готов подставить свою щёку , но не позволит этого сделать ей.       Обязательство и долг перед Церковью висит над ними дамокловым мечом, но разве это важно, когда он до сих пор помнит запах её волос, голос, просящий его о бóльшем, тепло её рук, неспешные поцелуи, рассыпающиеся на плечи и грудь, губы и лицо, блеск её глаз; шелест одежды, мольба, скрипы кровати, счастливый взгляд.       Нова — лучшее Его творение, кто бы что ни говорил.       «Разве она может быть дьявольским отродьем, когда золото её глаз честнее, чем блеск креста всякого праведного?» — размышляет Ренато, перебирая халцедоновые чётки в своих руках.       Ему больно видеть безразличие в глазах её отца кардинала Бароне, каждый раз, когда он упоминает Нову при нём. Другое дело — информация об Источнике: глаза кардинала сразу загораются предвкушающим блеском победы. Ренато в такие моменты чувствует, как омерзение и тошнота подкатывают к горлу липким комком. Неправильно.       — Что ты боишься потерять больше всего, Ренато? — спрашивает Нова в тот вечер, лёжа на его груди после секса.       Он до сих пор помнит тепло её дыхания на своей щеке, тонкий цветочный запах рыжих волос и стук своего сердца. Ренато соврал, если бы сказал, что больше всего боится потерять связь с Богом — это уже давно не так.       — Больше всего, Нова, я боюсь потерять тебя.