Welcome home

*** Дверь общежития вообще не изменилась. Хёнджин убеждается в этом, наверное, в тысячный раз за последние десять минут, пока стоит перед ней и не решается зайти внутрь. Его не было здесь несколько недель, и, на самом деле, он не верил, что сможет когда-нибудь сюда вернуться. Не в его ситуации, когда его агентство даже не попыталось его защитить. Чисто логически Хёнджин может это понять — портить репутацию из-за какого-то борзого мальчишки не захочет никто, но оказаться просто выкинутым за борт из-за даже непроверенных слухов оказалось очень больно. Да, он ни разу не святой, да, его могло заносить и точно заносило на поворотах, да, он делал много того, о чём сейчас жалеет, но неужели он совсем не заслуживает второго шанса? Всё вокруг убеждало в этом, и он почти поверил. Почти сломался. Телефон в руке вспыхивает новым уведомлением от Чана. «Мы ждём тебя, Джин-а» Хёнджин нервно выдыхает. Машинально пролистывает переписку вверх, цепляясь взглядом за поддерживающие сообщения хёна. Тот всё это время словно чувствовал его неуверенность, его боязнь оказаться ненужным и мягко пытался убедить в обратном. Они все пытались, и он правда благодарен им за это. Он тогда так боялся, что они разочаруются в нём, что не мог смотреть им в глаза, но, вопреки своим самым страшным страхам, не услышал от них ни слова осуждения. Наоборот, они постоянно были рядом, поддерживали, когда он тонул в стыде, вине и ненависти к себе и плакали, когда он уезжал. Хёнджин всегда знал, что его ребята самые замечательные, но за это время он окончательно убедился в том, что без них не хочет и не может. И теперь ему безумно страшно, что они научились жить без него. Он ещё пару минут нервно крутит ключи в руках и наконец тянется к замочной скважине. Но дверь открывается сама, и удивлённый Хёнджин сталкивается взглядом с Чаном. — Я уже думал, ты тут ночевать собрался, — укоризненно улыбается тот. До Хёнджина вдруг доходит, что хён, видимо, всё это это время стоял за дверью и лицезрел все его душевные метания через глазок. Это не удивляет — очень в стиле Чана ненавязчиво быть рядом, давая возможность разобраться в себе, но всё же очень неловко. Он хочет объясниться, правда, сам не зная, в чём именно, но Чан шагает навстречу, за запястье перетягивает его через порог и крепко обнимает. Хёнджин неловко наклоняется, чтобы хотя бы уткнуться лбом хёну в плечо, а не стоять столбом — он самый высокий в группе, и из-за этого все объятия с ним получаются до обидного дурацкими. Чану, кажется, тоже не особо удобно — он отстраняется почти сразу, и Хёнджин очень старается не выдать своего разочарования. Вся его нетактильность словно испарилась подчистую за эти месяцы, и сейчас ему очень хочется — кого он обманывает, ему необходимо — быть как можно ближе ко всем ребятам. Может быть, кто-нибудь будет не против его обнять. Это «может быть» очень пугает, но загнаться всерьёз он не успевает — Чан забирает у него сумку, и, не дав даже расшнуровать кроссовки, за локоть подтаскивает к ближайшей тумбочке. Игнорируя недоумевающий взгляд, заставляет на неё сесть. Подходит вплотную, утыкается подбородком в макушку и снова обнимает. Так, словно не собирается отпускать никогда. Крепко, защитно прижимает к себе, шепчет негромкое: — Наконец-то ты дома. Мы очень скучали, Джинн-и. И Хёнджин ломается. Смаргивает предательски подступившие слёзы, вцепляется пальцами в знакомую плюшевую толстовку, утыкается лицом куда-то хёну в плечо и всё-таки плачет. Впервые за долгое время с облегчением, потому что так не встречают тех, кому не рады. Чан баюкает его в объятиях, гладит по голове: — Всё закончилось, хороший мой, ты дома. Ты с нами, и мы тебя больше не отпустим, слышишь? Всё хорошо, всё наладится… Хёнджин согревается от тепла рук, словно оттаивает изнутри и наконец-то чувствует себя в безопасности. Он был бы не против просидеть так всю ночь, потому что да, он безумно скучал и наконец-то ему не пусто и не больно, но всё-таки заставляет себя отстраниться. — Я никому не сказал, что ты приезжаешь, подумал, ты не любитель шумихи и встреч с фанфарами, — негромко говорит Чан, помогая снять куртку. — Спасибо, — искренне благодарит Хёнджин. С его эмоциональностью, в последнее время совсем вышедшей из-под контроля, эта встреча была бы максимально неловкой. Он и так плакал перед ними слишком много. В дальнем конце коридора хлопает дверь, слышатся тихие шаги и из-за поворота появляется Джисон. Он собирает плечом неудачно подвернувшиеся косяк и шкаф, невнятно ругается себе под нос, но всё ещё продолжает практически спать на ходу. Они, как-то засёкшие его ночные похождения, долго и радостно считали его лунатиком, но потом, к разочарованию большинства выяснилось, что Хан абсолютно точно в курсе того, что ему ночью жизненно выпить стакан воды из холодильника и не важно, ценой скольких сбитых по дороге вещей. У них не то чтобы очень широкий коридор, и Джисон, которого периодически неплохо так пошатывает, ожидаемо сталкивается с Хёнджином. Сталкивается, сонно хмурится, потирает плечо и немного разлепляет глаза. Бормочет: — Доброй ночи, Хёнджин. Закрывает глаза обратно и бредёт дальше по коридору. Хёнджин переглядывается с Чаном, и они, стараясь не ржать в голос, одновременно начинают загибать пальцы на манер обратного отсчёта — пять, четыре, три… На счёт «ноль» Джисон останавливается. Хёнджин практически видит, как у него над головой медленно заполняется строка загрузки. — Хёнджин? — неуверенно переспрашивает он и оборачиватся. Заторможенно трёт лицо руками, пытаясь проснуться, смешно хмурит брови. Сонный Хан очень наивный и очень тормознутый, и Хёнджин уверен, что мог бы убедить его в любой чуши. Например, в нашествии пришельцев. Или в необходимости бороться за права зубочисток. Или в том, что Хёнджин явился к нему в кошмаре, чтобы отомстить за одолженную и безбожно испорченную соусом любимую толстовку. Но сейчас прикалываться не хочется, и он просто тепло улыбается: — Привет. — Хёнджин! — удивлённо хлопает глазами тот, ещё с секунду висит, и бросается навстречу с восторженным воплем. — Бро, ты вернулся! — Тише, — предупреждающе шикает Чан, оглядываясь на тёмный коридор, но уже поздно, и из ближайшей комнаты сонно, но от этого не менее возмущённо интересуются: — Какого хрена?! Три часа ночи! У Хёнджина пазл в голове не складывается, потому что в первой от прихожей комнате живут Феликс с Чанбином, а ругался абсолютно точно Минхо, но додумать эту мысль он не успевает: Джисон с разбегу запрыгивает на него, повисая на плечах. Хёнджин от неожиданности пошатывается, шагает назад, спотыкается о свою же сумку и, оглушённый испуганным воплем Хана, окончательно прощается с равновесием. Он уже мысленно бронирует билет на экскурсию в ближайший травмпункт, но почти у самой земли их самоотверженно ловит Чан. Подхватывает под руки, но, понятное дело, на весу не удерживает, и на пол они валятся уже втроём. К сожалению, не бесшумно. — Я сейчас пойду убивать, — пока ещё довольно дружелюбно предупреждает Минхо. — Я передумал, я еду обратно, — стонет Хёнджин, пытаясь оперативно выпутаться из бесформенного клубка рук и ног, — там тихо, там спокойно… — Я с тобой, — полузадушенно отзывается откуда-то снизу Чан и охает, кажется, получив локтём под рёбра. — Да слезьте уже! Джисон! — Я не могу! — возмущается тот. — Хёнджин лежит на моих ногах! В мимолётной тишине приближающиеся шаги слышатся очень отчётливо. — Нам крышка, — констатирует очевидное Джисон. Чан страдальчески вздыхает. Хёнджин давит нервное хихиканье и закрывает лицо ладонями. Ближайшая дверь распахивается, и их слепит бьющим прямо в лица светом фонаря. Повисает оглушающая тишина, и Хёнджин отчётливо представляет, как у Минхо брови ползут на лоб. — Привет, хён, — наконец вежливо здоровается он, потому что молчание уже становится явно неловким. — Не поможешь? Ещё пару секунд ничего не происходит, но потом Минхо наконец отводит фонарик от их лиц, пристраивает телефон куда-то на тумбочку и подходит ближе. Всё так же молча хватает Джисона и Хёнджина за шкирки, как нашкодивших котят, и начинает растаскивать в стороны. Гиперактивный Хан дёргается в попытке помочь и цепляется за ближайшую полку в попытке встать. Хёнджин не успевает сказать, что она всегда держалась на соплях. Полка с грохотом рушится. Минхо испуганным котом отпрыгивает куда-то вбок, Чан фейспалмит, Хёнджин и Джисон переглядываются и начинают истерично ржать. Звук открывшейся дальше по коридору двери они благополучно пропускают и удивлённо вздрагивают, когда почти над их голосами раздаётся невозмутимое: — Я даже не буду спрашивать, что вы тут делаете, хёны. Чонин стоит, привалившись к стене и скрестив руки на груди, и явно думает, что у них не всё в порядке с головами. Хёнджин думает, что для их макнэ он слишком серьёзный. Чонин с Минхо на пару довольно оперативно растаскивают живую кучу перед ними на трёх отдельных человек, и Хёнджин наконец-то может нормально вздохнуть. И, конечно же, попытаться потискать такого сонного сейчас, лохматого и очень милого макнэ. — Йен-а! — он радостно тянется к Чонину, готовый получить по рукам за вторжение в личное пространство, но тот брыкается очень слабо, даёт потрепать себя по голове и даже обнимает в ответ. Вау. — Так, всем спать, — наконец разогнувшись, хлопает их по плечам Чан. — Не хватало ещё остальных разбудить. Джисон, до этого пытающийся незаметно распинать свалившиеся с полки (вместе с полкой) вещи по углам, явно радуется возможности отложить уборку на неопределённое время и, пожелав всем доброй ночи и ещё раз стиснув Хёнджина в объятиях, моментально исчезает. Хёнджин оборачивается, чтобы забрать свою сумку, и сталкивается взглядом с Минхо. — Ты вернулся, — смотрит на него исподлобья тот, и это в принципе первые слова, которые Хёнджин от него слышит. — Да, — соглашается он, неуверенно делая шаг навстречу. Может, есть хоть маленький шанс, что Минхо тоже соскучился и даст себя обнять? — Ясно, — хмурит брови тот. Недолго молчит и добавляет, — без тебя в нашей комнате было так тихо. И уходит обратно в спальню к Ликсу и Чанбину. Хёнджин правда старается не принимать это всё близко к сердцу, ну потому что это Минхо, с его уже привычным и, видимо, жёстко ограниченным лимитом на немудацкое поведение, но обида всё равно болезненно копошится где-то внутри. Он поджимает губы и старательно глушит её, чтобы не портить себе и другим настроение, но получается не очень. Чан с Чонином как-то непонятно переглядываются, но ничего не говорят. Чан мягко подталкивает Хёнджина в сторону их с Минхо комнаты, Чонин подхватывает с пола его сумку и идёт следом. Заходить к себе немного страшно, потому что Хёнджин прекрасно знает, что за время его отсутствия с его половиной комнаты могло произойти что угодно. Буквально. Как говорится, свято место пусто не бывает, а тут этого места было много и с весьма призрачными перспективами на возвращение хозяина. А его одногруппники достаточно аварийные, чтобы при попытке зажечь парочку свеч случайно спалить пол-общежития, так что да, Хёнджин почти морально готов вернуться на пепелище. Он тяжело вздыхает, зажмуривается и толкает дверь. Нащупывает выключатель, врубает свет и неуверенно приоткрывает один глаз. Комната выглядит нетронутой. Абсолютно. Аккуратно заправленная кровать, сдвинутые к окну мольберты, пустой письменный стол, пакеты в углу — всё осталось таким же, каким он оставлял. Тогда он был уверен, что его выгонят из группы, и целый вечер, давясь слезами, с какой-то мазохистской дотошностью собирал вещи. Все, до последней мелочи, чтобы с корнями вырвать себя из истории общежития и не оставить себе ни грамма ложной надежды на возвращение. — Хочешь, мы поможем тебе всё вернуть обратно? — вдруг негромко предлагает стоящий за спиной Чонин. Ловит непонимающий взгляд и продолжает, — Ну, вещи там по местам, картины обратно на стены. Без них здесь как-то очень пусто. — Я думал, вы это быстро исправите, — смущённо трёт затылок Хёнджин. Он тогда специально сказал всем, что они могут делать с его половиной комнаты всё, что угодно — ему казалось, что, например, Джисон будет в восторге от возможности завесить своими постерами ещё целую стену — но вместо радостей и благодарностей почему-то получил только нечитаемые взгляды. Он тогда даже не пытался понять, что они значат и в ответ не смотрел — слишком боялся увидеть в глазах самых близких людей презрение или разочарование. Слишком боялся увидеть подтверждение тому, что он им такой больше не нужен. Но Чонин сейчас смотрит так же — почему-то удивлённо и даже расстроенно: — Ты такой дурак, хён. Это твоя комната. И мы ждали тебя. Мы верили, что ты вернёшься, даже если ты сам в это не верил. Хёнджин смаргивает подступившие слёзы. Макнэ, словно чувствуя это, обнимает его со спины, кладёт подбородок на плечо и переходит на шутливый тон: — Ты бы слышал, как Чан ругался со всеми подряд. Даже нам страшно было. — Чан? Ругался? С агенством? — испуганно переспрашивает Хёнджин и находит взглядом лидера. — У вас были проблемы из-за меня? — Нет, — фыркает Чан, — проблемы были у них. Будут знать, как забирать моих людей. Хёнджин плавится внутри от гремучей смеси любви и благодарности. Отводит в сторону повлажневшие глаза и натыкается взглядом на кровать Минхо. Абсолютно голую кровать с одним матрасом и без намёка на подушку и одеяло. Он удивлённо оборачивается. Чан, считав его немой вопрос, загадочно улыбается: — Ой, это такая интересная история! — Ага, — согласно кивает Чонин и хитро щурится, — знаешь, говорят, хён здесь не спал. Совсем. Потому что… — Ложь, — громко перебивает их из коридора Минхо и протискивается мимо них с подушкой и одеялом, — всё, что они говорят — наглая ложь. Здесь просто плохо работал кондиционер, ясно? — А сейчас? — насмешливо поднимает бровь Чан. — Что сейчас? — раздражённо закатывает глаза Минхо. — Сейчас хорошо работает? — Кто? — Кондиционер. — Да, хорошо. Я его починил. Вчера. Не успел переехать обратно просто. — А Феликс сказал, что тебе… — хитро начинает Чонин. — Йен-а! — угрожающе шипит Минхо, и макнэ благоразумно замолкает. Но не замолкает Чан: — Что тебе просто было очень пусто и неуютно без Хёнджина, и что ты не собирался возвращаться сюда, пока он не вернётся. У Минхо горят уши. Он швыряет в Чана подушкой и заваливается на кровать, с головой укрываясь одеялом: — Ненавижу вас, просто уйдите. — И мы тебя любим, Лино-я, ты такой милый, — воркует Чан, возвращая ему подушку, и ласково треплет Хёнджина по голове, — доброй ночи, Джин-а. Мы рады, что ты наконец здесь. Чонин согласно кивает, ещё раз тянется обнять Хёнджина — кто и куда дел их нетактильного макнэ? — и невозмутимо уходит за Чаном. Хёнджин закрывает за ними дверь, переодевается в домашнее и гасит свет. За всё это время Минхо не издаёт ни звука и в принципе не шевелится. Хёнджин не удивится, если тот умер от смущения. Уже лежа в кровати он поворачивается и негромко говорит: — Я тоже скучал, хён. — Ты вернулся, чтобы мешать мне спать, да? — сразу же ворчливо отзывается Минхо. — Если вдруг ты забыл, у меня всегда под рукой салфетки. Так что заткнись и спи. Завтра вставать рано. — Доброй ночи, хён, — улыбается Хёнджин, и, получив в ответ привычный неразборчивый ответ, впервые за долгое время спокойно засыпает. Утро начинается с невнятного ворчания Минхо и льющихся из недозашторенного окна солнечных лучей. Он жмурится, переворачивается на бок — и чуть не слепнет ещё сильнее, потому что рядом обнаруживается Феликс. Улыбающийся в сто крат ярче летнего солнца. — Хёнджин-а, прости, мы тебя разбудили, — виновато шепчет он, и от одного взгляда тёплых и ласковых глаз лед и пустота внутри тают окончательно. — В смысле «мы»? — сонно возмущается Минхо. — Это ты всех разбудил. Заявился без приглашения и… — Не ворчи, хён, — мягко улыбается Феликс, — я же соскучился. Хёнджин близок к тому, чтобы позорно разреветься, потому что ну чем он заслужил таких людей в своей жизни? Пытаясь вернуть себе душевное спокойствие, он приглашающе раскрывает руки и буквально секунду спустя ловит в объятия счастливого Феликса. Тот маленьким тёплым котёнком устраивается под боком, крепко оплетает руками и ногами и чуть ли не мурлычет от удовольствия. Хёнджин зарывается носом в светлую макушку и боязливо косится на часы. Но до подъёма ещё целых полчаса, и он выдыхает, притягивает Феликса поближе и проваливается в уютную дремоту. Которая буквально через десять минут безжалостно нарушается хлопком их двери и радостным воплем Чанбина: — Хёнджин! — Какого фига?! — шипит Минхо с соседней кровати, и Чанбин испуганно замирает посередине комнаты. — Хён, я не знал… — Я сообщу, когда в следующий раз решу устроить день открытых дверей, — Хёнджин не знает, кто и когда обпоил Минхо валерьянкой, но по интонации понятно, что ворчит тот сейчас больше для проформы. Чанбин тоже это понимает и, явственно ощутив безнаказанность, активирует режим сумасшедшей фанатки. С дебильно восторженным лицом, оглушающими хлопками в ладоши и речитативом, плавно переходящим в ультразвук: — Джин-и, ты наконец-то вернулся! Мы так рады, так рады, так рады! Ликс, двигайся, я тоже хочу обниматься! К середине тирады Хёнджин глохнет на одно ухо, к концу — на оба, и пропускает момент, когда Феликс начинает несогласно мотать головой. Только понимает, что кажется сейчас умрёт, потому что Чанбин, недолго думая, заваливается на них сверху. Их с Феликсом полузадушенные недовольные возгласы смешиваются с восторженным воплем Чанбина, страдальческим стоном Минхо и агрессивным стуком за стенкой от Чана. Хёнджин только сейчас понимает, как устал от тишины. Сынмина он находит на кухне. Тот, не отрываясь от готовки, здоровается, радостно улыбается и машет рукой в жесте «иди сюда». Не пытается задушить, оглушить или убить. Хёнджин выдыхает, мысленно награждая Сынмина почётным званием самого адекватного в общежитии. И тут же получает полотенцем по голове. Почётное звание моментально отбирается обратно. — За что?! Сынмин смотрит внимательно и серьёзно: — За то, что сомневался в нас. За то, что боялся, что мы отвернёмся. — Но… — Хёнджин в замешательстве, потому что об этом страхе он никому не говорил. — Это было видно, хён, — отвечает на незаданный вопрос Сынмин. — Всем нам. Ты ходил так, словно мы тебя обплевать собрались, с позором выгнать из общежития и с удовольствием забыть. Это больно, знаешь ли. Хёнджин виновато морщится, хочет сказать, что он правда не хотел их расстраивать, что он им безоговорочно доверяет, что время без них было, кажется, худшим в его жизни, но Сынмин закрывает ему рот ладонью и смотрит в глаза: — Просто знай, хён, мы твоя группа. Мы столько с тобой прошли, и мы всегда будем на твоей стороне. А теперь садись завтракать, наверняка голодный с дороги. Сынмин ещё раз — теперь с озорными чёртиками в глазах — хлопает его по спине полотенцем и наливает в любимую кружку Хёнджина его любимый чай. Подтягиваются остальные, и, когда все восемь стульев на их уютной кухне оказываются заняты, Хёнджин наконец-то верит, что всё хорошо и он наконец-то дома.