Глава 5

Пустота снова ждала его. Он стоял на самом краю, как, казалось, всегда. Шатко балансируя между отчаянием и безумием. Он задумался, в какую сторону упасть. Назад, на пыльную землю, которая разрубит его на куски, или вниз, в темноту, откуда он может не вернуться. — Это не имеет значения, — пропел голос, смутно напоминающий голос Диего. Интересно, если он обернется и последует за голосом, увидит ли он своего брата, стоящего в пыли мертвого мира? Сможет ли он простить себя за то, что представил его здесь? Это место плачущих шрамов, щебечущих стеклянных глаз и безумия, безумия, безумия, вытекающего из дыры внутри него. — Я просто подумала, что он сумасшедший. — О, я уверен, что и это тоже, — голос Лютера сотряс землю под ногами, и он беззвучно провалился в пропасть. Он почувствовал, как кошмар отступает, и внезапно осознал, что это было. Он также осознал, как чертовски громко говорил Лютер. — Ч... — и, Господи, всё болит. — Чёрт, — он снова почувствовал ломоту в теле. Голова болезненно гудела, кожа неистово пульсировала в тех местах, где у него красовались синяки. Дышать было трудно, воздух в лёгких казался густым. Он почувствовал, что снова ускользает, и начал сопротивляться этому. Однако реальность пропала, прежде чем он успел ухватиться за неё. Он не хотел снова видеть шрамы или стоять перед пустотой. Он хотел, чтобы эти чертовы глаза перестали таращиться. Но бодрствование причиняло боль, его конечности весили тонну, а время постоянно сливалось воедино, что только причиняло ему больше дискомфорта. Он потянулся к Лютеру, ему нужен был якорь. На этот раз не было ни адреналина, ни резкой секунды ясности. Его инстинкты взяли отпуск. Уже одно это должно было быть знаком, но Пятому требовалось нечто большее. Ему нужно было убедиться в этом. — Ты ведь не собираешься снова меня бить? Он заставил себя открыть глаза, все свелось к блеклым действиям и невнятным мыслям. Свет причинял боль, но лицо Лютера появилось в поле зрения. Облегчение было ощутимым. Доказательство, по крайней мере для какой-то малюсенькой части Пятого, что он был в безопасности с Лютером, и проснётся он тоже в безопасности. — Прости, — хотел сказать он, потому что чувствовал себя ужасно. Лютер не заслуживал боли, которую он ему причинил. Хотя однажды он сбросил его с лестницы. Сбросил его с лестницы, когда Пятому просто нужна была его помощь. Лютер был придурком. — Отвали, Лютер. Его брат рассмеялся, тепло и всепоглощающе. Его смех накрыл Пятого, словно океанский прилив, прогнавший холод из его костей. Он прогнал щебечущие глаза и плачущие шрамы. Для Пятого пропало всё, кроме ощущения присутствия брата и глубокого ритма его сердца. Это было все, что ему нужно. Он позволил себе снова скользнуть под завесу сна, сдаваясь, отпуская. Пока шаги Лютера не изменились. Именно из-за этого он пришёл в сознание, вернувшись в реальность гораздо плавнее, чем Пятый мог вообще надеяться. Он снова почувствовал своё тело. Сначала очень слабо: до него дошёл звук шагов, он почувствовал близкое дыхание Лютера, тепло груди, к которой его (как бы это не смущало) прижимали. Затем он резко проснулся, его тело невыносимо болело, но разум наконец прояснился. Он поднял голову, почувствовав, что ему стало легче. Они были в каком-то месте, где было гораздо темнее, чем раньше, а шаг Лютера стал более жёстким и отрывистым. Когда брат окликнул его, слова, произнесённые им, не сразу дошли до Пятого. Потребовалось некоторое время, чтобы до него наконец дошёл их смысл. Ладно, может быть, он еще не совсем пришел в себя. Пятый растерянно моргнул, глядя на брата, и неожиданно обнаружил, что не может связать и двух слов. Наконец он ответил: — Привет, Лютер. — Мы почти вернулись. Он, вероятно, имел в виду мотель. Одна эта мысль поставила всё на свои места. Теперь Пятый понял, где он находился. Он был на лестнице мотеля, они почти вернулись в свой номер. — Хорошо. Холод вернулся, начиная с пальцев, волоча лед по его конечностям. Пятый не часто замечал холод. Холод был неотъемлемой частью его жизни, и он стал олимпийским чемпионом, умело игнорируя его. Сорок пять зим, которые высасывали жизнь из земли, свет с неба и тепло из всех возможных вещей на планете, научили Пятого очень многому, как, например, справляться с холодом. Правило номер один: держите все конечности как можно ближе к себе. Он не мог свернуться в клубок, но он мог убрать руку с шеи Лютера, даже если это заставляло его чувствовать себя менее защищенным. (Лютер не собирался бросать его, ему нужно было расслабиться.) Правило номер два: старайтесь не дрожать. Дрожь сжигала калории, которые он не мог позволить себе потерять. Он мог подавить большую часть своих физических реакций, обычно с гораздо большей легкостью, но даже сейчас это было возможно. Подавление дрожи было искусством, которое Пятый довёл до совершенства. Поэтому, чувствуя себя под мнимой угрозой, он крепко сжал челюсти и напряг ноющие мышцы, скрестив руки на животе. Грудь Лютера была тёплой. Странно, что ему вообще было холодно. Лютера это нисколько не беспокоило. — Здесь холодно? — его собственные слова казались вялыми, язык внезапно отяжелел. Ему хотелось стряхнуть эту летаргию, но он знал, что в ближайшее время она не пройдет. Не раньше, чем он получит возможность нормально выспаться. Лютер секунду обдумывал его вопрос, прежде чем ответить: — Да, немного. Хорошо, что сейчас только апрель, а если он правильно помнит свои календари, то апрель – это весна. Ночью было холодно, и, учитывая, что на улице стало темно, уже наступали сумерки. Да, это объясняло, почему ему было холодно. Это тело было тонким и слабым, не очень хорошо удерживающим тепло. Никакого слоя накачанных мышц, чтобы согреть его. Кроме того, Лютер был тёплым. Физический контакт с человеком был нелегкой задачей для Пятого. Он смутно помнил времена, когда позволял кому-нибудь дотронуться до себя. Например, совершенно обычные объятия его братьев и сестёр. Клаус обнимал его за плечи, Бен по ночам прокрадывался к нему в комнату, чтобы забраться под одеяло. Бен всегда любил обниматься, и после первых нескольких миссий и кошмаров, он часто вторгался в кровать Пятого, чтобы избежать кошмаров. Пятый всегда насмехался над ним, но никогда не прогонял. Он скучал по Бену. Он знал, что Бен обнял бы его, когда Пятый вернулся к ним. В тот день его никто не обнял. Возможно, это было к лучшему. Пятый был уверен, что он бы спонтанно воспламенился, если бы они это сделали. Он был так взвинчен, что ураган под его кожей плясал, кричал и бился в восторге и агонии, видя их. Апокалипсис превратил многое из детства Пятого в далекую смутную мечту. В долгие, холодные ночи, погребенные под горой снега и щебня, Пятый сворачивался вокруг Долорес и притворялся, что ему тепло. Он проводил дни и недели, гадая, каково это, когда кто-то прикасается к его лицу. Он гладил себя по щеке и притворялся, что это делал кто-то другой, но от этого становилось только хуже. Ему потребовались годы, чтобы перестать притворяться. К тому времени, как он это сделал, он уже забыл, о чем мечтал в первую очередь. А потом комиссия нашла его, и они провели его через гамбит десенсибилизации. Они делали и другие вещи, которые давали ему возможность контролировать себя. Они использовали скальпель и постоянно говорили ему не беспокоиться о других вещах. У каждого прикосновения был скрытый мотив, все они чего-то хотели, и больше чем в половине случаев их действия причиняли ему боль. Затем в течение двух лет он позволял себе прикасаться только к мертвым или умирающим. Он не заслуживал ничего другого. У его братьев и сестер не было таких зацикленностей, таких соображений. Они не колебались и не думали, когда тянулись к нему. Он, когда мог, избегал их, это, по крайней мере, было легче, чем позволить им прикоснуться к себе. Или, что ещё хуже, самому захотеть прикоснуться к ним. Все остальное он просто игнорировал. То, чего он не мог избежать, он забывал, даже когда это происходило. Внутренняя борьба внутри него была слишком велика. Однако избежать объятий Эллисон немногим раньше он не смог. Он знал, что эти объятия нужны не ему, а ей. Она нуждалась в нем, даже если Пятый был ошеломлён, что из всех людей утешение она искала именно у него. Как бы то ни было, он проигнорировал эти объятия, потому что для него они ничего не значили. Он также не смог избежать объятий Лютера, уж точно не тогда, когда он знал, что телепортация закончилась, и он едва мог двигаться от боли. Его торс сильно пульсировал, и у него, вероятно, было сломано ребро, судя по тому, как больно ему было дышать. Его ребра, вероятно, уже были сломаны, но он смутно помнил, как сильно ударился о землю возле заправки. Это, вероятно, только ухудшило их состояние. Так что Пятый не был большим поклонником прикосновений. Он бы, конечно, им был, если бы мог полностью доверять людям, но в любом случае это не имеет значение. Ведь в настоящее время он не любил прикосновения, но Лютер был тёплым, и Пятый был почти уверен, что он не смог бы самостоятельно подняться по лестнице. Лютер нёс его на руках, и это было не самое худшее, что могло случиться. Это, конечно, было совершенно неловко, и Пятый знал, что это не помогает его попыткам удержать своих братьев и сестер от бесполезного любопытства, но могло быть и хуже. Пятый мог бы остаться в сознании, пройти весь путь по парковке с братьями и сестрой, только чтобы добраться до лестницы и... Поток его мыслей резко остановился. Он понятия не имел, что бы он сделал. Вероятно, умер бы от унижения. Но он смог всего этого избежать, что уже было хорошо. Лютер добрался до верхней площадки и остановился. Он снова повернулся лицом к лестнице, и Пятый заставил себя подняться. Если бы Лютер остановился, он, возможно, захотел бы слезть с рук брата. Комната была недалеко, всего через несколько дверей. Пятый определенно хотел уйти. Руки Лютера напряглись, твердые мускулы мягко сопротивлялись его усилиям. Пятый проигнорировал то, как перевернулся его живот. — Куда это ты собрался? — голос Лютера звучал у него в ушах, слишком близко, и Пятому потребовалось немало усилий, чтобы не отпрянуть от него. Ему некуда было идти, хватка Лютера была слишком сильной. — Отсюда я уже могу идти пешком, — он знал, что его слова звучали неубедительно, он говорил то же самое, что и раньше, только другими словами. Лютер не слушал тогда и не будет слушать сейчас. И это было неприятно, ведь единственное, для чего ему нужен был Лютер, это: — Лестница, — он смотрел на них, а не на Лютера. Брат оказал ему услугу. — В прошлый раз, когда ты это сказал, ты снова упал в обморок. — Упал в обморок, — повторил Пятый. Он растерянно моргнул, пока до него не дошёл смысл слов. Это было не то слово, которое Пятый использовал бы, чтобы описать всю эту ситуацию. Вырубился, переутомился, устал. Эти слова были лучше. Обморок казался слабым, непреднамеренным, и это заставляло его чувствовать себя уязвимым. Из уст Лютера это слово звучало так, будто он считал Пятого уязвимым, а это уж точно было не то, с чем обычно соглашался путешествующий во времени убийца. В памяти всплыло отчётливое воспоминание о том, как Лютер потянул его за запястье, словно он был чертовым уловом. Он смерил брата злобным взглядом. — Ты слишком резко поднял меня, идиот. — Ну, может быть, я сделал это, чтобы подчеркнуть свою точку зрения. — Ты недостаточно умен для этого, — прозвучал резкий ответ, но это было правдой. Пятый знал, что у Лютера не хватит предусмотрительности нарочно его подставить. Диего фыркнул с верхней ступеньки, завершая свой подъем. Эллисон была рядом с ним. Они оба смотрели на Пятого. У него снова скрутило живот при воспоминании о Диего в магазине, спрашивающем его о последней работе и смотрящим на него глазами, которые видели что-то, что ему не нравилось. — О, хорошо, ты все еще здесь, — сказал он, возможно, слишком грубо, его голос сочился неумышленной враждебностью. Он не получил удовлетворения от реакции Диего, Эллисон подошла к нему, полностью закрывая его поле зрения. Пятый заметил что-то на ее лице, что-то в том, как она смотрела на него. Он не мог понять, жалость это или что-то другое. В любом случае, ему это не нравилось. — Что? — Пятый, мне нужно, чтобы ты был честен с нами. Дискомфорт в животе снова скрутился, трепеща, как пыль, поднятая ветром. Он взял себя в руки, заставил себя дышать нормально, не дрожа и не напрягая мускулов. Его внутренности зашептались от ужаса, но бесстрастное лицо Пятого не выдало его. Но даже в этом случае он не доверял словам. Он смотрел на нее так же, как она смотрела на него, и ждал. — Откуда у тебя эти синяки? Синяки? Пфф, ей придётся быть более конкретной. У Пятого было много синяков, так много, что он, вероятно, не смог бы точно сказать, откуда они, но смог бы предположить. Это его тоже не интересовало. Синяки не убивали его, так что это было несущественно. И все же ее тон раздражал его. Любопытство, требовательность и желание знать больше, чем это было уместно. Пятый не собирался оправдываться, чтобы просто удовлетворить ее капризы. Он не был ребенком, и его уж точно нельзя было запугать злобным взглядом. — О, ну я не знаю, — прошипел он, полный раздражения и сочащийся сарказмом. Он хотел, чтобы она ушла, он знал, что вежливые расспросы не остановят его, и она, очевидно, не собиралась верить ему, если он скажет правду (правда заключалась в том, что он был в порядке, просто устал и замерз по какой-то причине). — Возможно, я получил их, когда ужинал со шведами. Это было хорошее предположение. Он был уверен, что большой белокурый олух оставил несколько хороших синяков. Он все еще не мог поверить, что не смог свернуть парню шею. Убийцы высшего класса обычно были усилены, но предполагалось, что Пятый всегда будет сильнее. Иногда он действительно ненавидел это тощее маленькое тельце. — Я серьезно. — Как мило, — ему было на это наплевать. Эллисон могла быть такой любопытной, какой хотела. То, что Пятый не мог телепортироваться, еще не означало, что он не способен игнорировать ее требования. Она резко дернулась и потянулась к нему. Пятый мог бы среагировать, но сдержался. Он уже ударил Лютера раньше, и у него были бы серьезные неприятности, если бы он поднял руку на Эллисон. Лютер был неунывающим и определенно заслуживал это. Эллисон была мягкой и хрупкой. Мягкая, хрупкая и все еще способная причинить ему боль. Она прижала руку к его груди, ее прикосновение зажгло огонь агонии в его теле. Он прикусил язык, чтобы не закричать, вдохнул горящими легкими, стараясь не задохнуться... Кровь, это была кровь. На его груди, на их телах, в сене, повсюду. Он чувствовал ее запах, исходящий отовсюду, и холод, о боже, холод. Он потерпел неудачу. Он потерпел неудачу, и они умрут так же как и он... Он похлопал себя по груди, на одно ужасное мгновение оказавшись среди сена, его семья истекала кровью и была мертва вокруг него. Но он был в порядке, крови не было, он просто болел от усталости, и его тело горело от двух недель непрерывной борьбы. Его мысли внезапно с визгом остановились, потому что в промежуток между секундами все, что его разум мог сделать, это закричать на него. Затем он полетел в обратном направлении, каждое взаимодействие с его братьями и сестрами выходило на передний план его мозга, кусочки вставали на место, внезапно он всё вспомнил. Клаус в ванной комнате. Разговор с Диего в магазине, вопросы о крови. Лютер нес его, поднимая слишком быстро, чтобы он потерял сознание (нарочно или нет этот ублюдок это сделал, он не знал), а теперь Эллисон. Эллисон, которую он утешал и старался поддержать разговором, когда в этом не было необходимости. Эллисон, которую он почти не видел, которая не пришла к назначенному сроку в прошлом, которая даже не уделяла ему времени. Теперь она просила его быть честным, в то время как сама... (Она беспокоится о тебе.) Нет, ты идиот! Неужели ты не понимаешь? Это было согласованное решение, они работали вместе. Вместе, против него. И с какой целью? Жалость, почему они смотрели на него с такой жалостью? Он ничего не мог поделать с тем, как эта мысль скрутила его. Он боролся со всеми инстинктами, которые велели ему телепортироваться или атаковать. Вместо этого он уставился на нее, гнев клокотал у него в горле. Он хотел разорвать ее на куски и хотел, чтобы она почувствовала его гнев. Она наблюдала за ним, отступив на безопасное расстояние, как трус. У нее был выжидательный взгляд, как будто она ждала. Ждала, что он что-нибудь скажет, отреагирует на ее проступок. Слова пузырились, как яд, отдавая горечью на его языке. — Что ты хочешь от меня услышать, Эллисон? Пока ты скакала по Далласу, играя в свой проект тщеславия, я на самом деле пытался спасти людей. Он пытался спасти её. Её, её глупого мужа и её глупого ребенка в другой временной шкале. Он пытался спасти её глупых братьев и глупую сестру. Он пытался спасти их всех. (Почему они этого не видят?) От нее не было никакой помощи, она попала в ловушку собственного нарциссизма, ее эго контролировало ее действия и заставляло ее делать из себя огромную дуру. Пятый был оскорблен тем, что именно сейчас, после того как он оттащил их, брыкающихся и вопящих, от грани трех смертей, она хочет помочь. И как помочь? Тревожа его раны? Заставляя его вспомнить, как он снова подвел их, как они умерли снова. Он не нуждался в напоминании. Это не помогло. — Если ты хотела бы помочь, то пришла бы, когда я попросил, — он поймал себя на том, что улыбается ей, потому что тогда его просьба была простой. Цена была чертовски высока, но просьба была простой. Приди в переулок в назначенное время. Она так глубоко погрузилась в свои собственные стремления, что не смогла уложиться в простой срок. Пятый не нуждался в ее помощи. Он не нуждался ни в одном из них. Он трижды спасал их и без этого. (Ты же знаешь, что это неправда. Без них ты бы не справился.) Диего встал между ними, огрызаясь на обоих. Он снова повернулся к Пятому с тем же выражением лица, что и в магазине. — Эти синяки отвратительны, чувак. Пятый отвел взгляд. Он не мог – взгляд, который бросил на него Диего, был просто невыносим. Этот проклятый взгляд жалости, который заставил его внутренности кричать. Они уже плакали, извивались, злились и боялись. Он слишком устал. Слишком устал, чтобы разбираться со всем этим дерьмом. Диего вздохнул, пораженный или разочарованный, Пятый не мог точно сказать. — Ты хотя бы знаешь, откуда они у тебя? Что ж, это был глупый вопрос. — Конечно, — сказал он ровным голосом, несмотря на то, что его желудок все еще сжимался. С чего бы Диего вообще спрашивать о чем-то подобном? У Пятого было много синяков, но это не означало, что он не мог рассказать кому-то, как он получил большинство из них. Он никогда не делал ничего подобного ни для кого, кроме Долорес, и даже она никогда не заботилась об этом так сильно. — Хорошо, — только и сказал Диего. И он пошел прочь. — И это все? — крик Эллисон был громким и возмущенным, и Пятому потребовалось все его самообладание, чтобы не вздрогнуть. Обычно его это не так сильно беспокоило, люди могли кричать все, что хотели. Ему не нравилось, когда Эллисон кричала, не нравилось, когда она прикасалась к нему или даже смотрела на него. Он хотел, чтобы она заткнулась и ушла, оставив его одного. Диего бросил на нее взгляд, который Пятый не смог прочесть. Весь разговор они вели у него перед глазами, и Пятый ничего не видел. Он слишком устал для этого, слишком устал, чтобы разбираться в лицах, угадывать намерения, разбирать слова, интонации и значения. Это было утомительно, и между его братьями и сестрами происходило что-то такое, в чем Пятый не участвовал и чего он не понимал. Хуже всего было сознавать, что это, скорее всего, из-за него. Он не мог этого отрицать. Не сейчас, когда Диего практически выдал, что у них была семейная встреча без него. Его исключили (он ушел, когда не должен был снова уйти), и теперь он не мог избавиться от ощущения, что они (намеренно) замышляют заговор против него. Все это казалось... неправильным. Диего посмотрел на Эллисон так, словно просил ее подождать. Ждать чего? Что они задумали? И когда Эллисон снова посмотрела на Пятого с кучей вопросов и невысказанным разочарованием, Пятый понял, что ничего хорошего из этого не выйдет. Паранойя терзала его грудь. Даже больше, чем боль, которая еще не утихла. Он попытался отвлечься. Но он не мог продолжать игнорировать тот факт, что все его тело болело, как будто его переехали. Болели не только мышцы, но и те места, где, как он теперь знал, он, скорее всего, получил адские синяки. Теперь болели его суставы, как будто он был сделан из ржавых петель, и ничего не чувствовалось правильным. Он не хотел думать об этом. Это напомнило ему о вонючих грязных лачугах, о страхе, что он не проснется, о боли от голода и жажды, о том, что голос Долорес становится пронзительным от беспокойства. Он действительно не хотел думать о боли в суставах или о том, как отдаленные части тела шепчут очевидный вывод, прежде чем он сможет полностью избавиться от него. Пятый не заболел. Он не заболел. Он просто устал. Эллисон, Диего и их заговор могут пойти к черту. Он был в порядке. Только Лютер и его здоровенные руки были достойны присутствия Пятого. Это была единственная причина, по которой он больше не требовал отпустить его. Он доверял Лютеру и не мог себе представить, что этот большой идиот замешан в том, чем занимались двое других. (За исключением того, что он, вероятно, был замешан, и даже Пятый не обманывал себя этим – он не ходил, потому что ему было слишком больно, чтобы попытаться, и Лютер, несомненно, был как раз кстати.) Он все равно попытался подняться на ноги, когда они остановились у двери. Он знал, что Лютер захочет уложить его в постель, но он не коснётся ни единой нитки на этих кроватях, пока не сотрет кровь с кожи и волос. Ему было наплевать, что подумают другие. Он нуждался в душе, это было приоритетом номер один, и он слишком долго ждал этого. Лютер снова попытался остановить его, как и следовало ожидать. — Я сам зайду. — Нет, — Лютер сжал его. Пятый подавил желание снова ударить брата. Вместо этого он снова обнял Лютера за плечи, удерживая себя с некоторой собранной силой. Это движение вызвало боль в груди и боку, пронзившую его насквозь острой болью. Он проигнорировал его с тяжелым вздохом, который вырвался вместе с именем его брата. — Опусти меня, — пожалуйста. Он не знал, как еще попросить. Лютер со вздохом остановился и наконец подчинился. С певучим облегчением ноги Пятого наконец коснулись земли. Его колени, словно желатин, дрожали от напряжения. Возможно, он слишком сильно прижимался к Лютеру, но большой идиот, казалось, не возражал. Они держали друг друга за плечи, Пятый держался одной рукой, а Лютер поддерживал его, обхватив рукой за бок. Лютер ничего не сказал, не сделал никаких движений, которые могли бы выбить Пятого из колеи. Он ждал, и Пятый никогда не был так благодарен. Он знал, что это было терпение, о котором он молча просил. Его давали, и если бы Пятый не пытался сохранить самообладание, он мог бы сказать спасибо. — Это действительно разумно? — голос Эллисон, сочащийся недовольством и скрывающий сардонический вопрос между строк. Пятый посмотрел на нее, изучая секунду. Она стояла у двери, скрестив руки на груди, небрежно держа карточку-ключ от номера двумя тонкими пальцами. Ее глаза были усталыми, затуманенными тем, что могло быть гневом, возможно, разочарованием. Она наблюдала за ним, и от этого у Пятого мурашки побежали по коже еще сильнее, чем от того, с чем он уже боролся. Она вела себя как идиотка. Специально оттягивая момент, чтобы заставить его страдать, чтобы заставить его корчиться. Он ненавидел, когда иногда смотрел на Эллисон и вместо того, чтобы видеть мягкий ум своей сестры, видел острые накрашенные ногти, красные туфли и безупречные светлые волосы. Он ненавидел себя, когда мысленно сравнивал свою любимую сестру с тем единственным человеком, которого он, вероятно, ненавидел больше самого себя. Он ненавидел видеть архитектора своих страданий, таящегося в глазах того, кого он отчаянно хотел... хотел... (Ты просто хочешь, чтобы они любили тебя, как ты их любишь. Ты так боишься, что они не ответят тебе взаимностью. Больно видеть, как кто-то, кого ты ненавидишь, отражается в них. Ты боишься, что они увидят тебя таким же, каким видела она.) Он с усмешкой отмахнулся от неё. (И попытался не обращать внимания на то, как его внутренности кричали от отрицания.) — Ты не поймешь, что значит «мудрый», даже если тебя укусят за задницу, — Возможно, ему не следовало говорить этого вслух. Он сказал это не для нее (возможно, это было из-за клеветы Долорес, но он не собирался ни в чем признаваться). Она слышала, как он бормочет, слышала его тон. — Повтори, — потребовала она, и тогда он действительно увидел это. Все эти острые улыбки и острые ногти, и острые-острые-острые. Он не хотел видеть сестру в таком состоянии. Он не хотел, чтобы в его голове возник этот образ, который сжимал его сердце и полз вверх по горлу. Он чувствовал дрожь в своих конечностях, чувствовал, как его контроль ускользает сквозь пальцы. Как песок сквозь песочные часы, секунды, которые текли безостановочно. Пятый увидел куратора, требующую от него большего. Он видел, что его братья и сестры отвернулись от него, потому что он был слаб и они не нуждались в нем. Он видел, как они снова и снова умирали в окровавленном сене, потому что нуждались в нем. Он увидел пустоту, зияющую на него с того места, где должны были быть глаза его сестры, холодную и голодную, желающую от него чего-то, чего он не мог дать. Разве он уже не дал им достаточно? Его контроль соскользнул, и он попытался поймать его обратно. Мир вокруг него закачался, и в глазах загорелся красный свет. Ему хотелось разозлиться и закричать на них, чтобы они хоть на секунду поняли, какая буря бушует у него под кожей. — Или что? — потрясенный и хриплый, но сильный от самодовольной ярости. Теперь он стоял сам по себе, вдали от Лютера. — Ты собираешься использовать свою силу на мне, как на своей дочери? — иди на убийство, не оставляй ничего позади. Эллисон выпрямилась, как будто он ударил ее физически. Боль на ее лице была как прилив крови между его зубами. Это было тошнотворно и вызывало рвотные позывы, но заполняло пустоту. Она боролась с его контролем, угрожая разорвать его надвое. Он хотел сделать ей еще больнее, как она сделала ему. Возмездие. (Это не куратор, Пятый. Это Эллисон.) Она все еще причиняла ему боль. (Она этого не хотела.) Он хотел, чтобы Долорес заткнулась, он не посмел бросить вызов женщине, стоящей у двери, иначе она выиграет. Чтобы она не увидела трещину и не ударила его, когда он отвлечется. Диего снова встал между ними, разрушая чары гнева, затопившие Пятого. Внезапно рациональное бормотание Долорес стало намного громче. Эллисон была его сестрой, и он, вероятно, только что сказал самое худшее, что только мог сказать. Пятый облажался. Снова. — Заткнитесь, вы оба. — Диего был глупым, но, возможно, не полным идиотом. Пятый спел бы ему дифирамбы, если бы его горло не сжалось, а язык не скрутился в свинцовый узел во рту. Дверь не могла открыться достаточно быстро, и если бы не жжение в груди и пальцах, он бы разорвал пространство и прошел сквозь него, чтобы попасть внутрь. У него была одна цель, одно предназначение. Ванная, душ, подальше от Эллисон, подальше от подкрадывающегося ужаса и удушающей вины. Ему нужно было смыть это, ему нужно было дышать, ему нужно было упасть где-нибудь в безопасном и одиноком месте и собрать кусочки себя вместе в тишине и покое. Клаус сказал что-то, что потерялось в грохоте, но Пятый уловил вторую половину. — О, вы нашли Пятого. — Ещё бы, — он поймал себя на том, что сплевывает. Автоматически и непроизвольно, его реакции вырвались из-под контроля. Он захлопнул за собой дверь ванной с гораздо большей силой, чем требовалось. В течение блаженной секунды единственным звуком было его собственное дыхание. Он позволил себе утонуть, глубоко и прерывисто дыша. Кафельный пол был холодным под его ладонями, холодным у щеки. Он не был уверен, упал ли он в обморок или нет, но ему было все равно. Он слишком устал, и кровь его была слишком горячей. В голове у него стучало, а внутренности вопили. Острые когти боли впились в его мышцы и кости, и все, чего он хотел, это утонуть или уснуть, или и то, и другое. Он знал, что не должен этого делать. Когда он закрыл глаза, пустота разверзлась и поглотила его. Что-то ворвалось в его сознание, выдернув из темноты. Его глаза открылись, яркий флуоресцентный свет ударил в череп. Он поморщился, когда боль снова схватила его, пытаясь отвернуться от звука и света. Стук раздался снова, быстрые удары сзади, которые выбивали ритм из его головы. Он зарычал, отталкиваясь от кафельного пола, так что теперь, по крайней мере, он сидел. Его окружение вернулось, туман рассеялся. Он моргнул, оглядывая ванную комнату, смутно припоминая, как попал сюда, но не то, как оказался на полу. Он ведь не телепортировался, правда? Он рассеянно потрогал свое лицо, обнаружив, что да, из носа снова пошла кровь. — Возможно, я пытался, — рассеянно подумал он, вспоминая, как он лаял на Эллисон, словно дикий пес. Возможно, он снова телепортировался из-за паники. Опасный тип телепортации, в котором он постоянно промахивался. Ему не хватило сока на последнюю порцию, слава тому Милосердному божеству, которое улыбнулось ему на мгновение. Пропасть дважды за один день – это уже слишком для его уязвленного самолюбия. Он вздохнул. Его тело определенно болело, как будто он пытался снова телепортироваться. Покалывающая боль в пальцах, грубое жжение в груди. Странно, что он никак не мог вспомнить тот момент, когда попытался потянуть пространство и потерпел неудачу. Оно затерялось в тумане эмоций. Он мог только вспоминать об этом с каким-то отстраненным стыдом. Вероятно, ему придется извиниться перед Эллисон. Он подождёт и, возможно, извинится, когда она этого заслужит. Но тем не менее, извиниться ему необходимо. Стук повторился, хотя теперь, когда его чувства вернулись под контроль, он понял, что это больше похоже на тихий стук в дверь ванной. — Пятый? — Ваня, ее голос был кротким и тихим из-за двери. У Пятого снова скрутило живот и перехватило дыхание. От удара его ребра и грудь пронзила острая боль. Э, нет. Он не собирался терпеть очередное испытание его (теперь уже несуществующего) самообладания братьями и сестрами. Ни от кого, и уж точно не от Вани. Его никогда не поймают за тем, что он говорит это ей в лицо, но она тоже может пойти к черту. Ему не хотелось думать, что она замешана в том, что происходит между Эллисон, Диего и, возможно, Лютером и Клаусом. Потому что это означало бы их всех. Все они работают против него. К сожалению, он уже начал привыкать к этому, но, по крайней мере, знал почему. Здесь и сейчас? Он не мог разобрать. Вероятно, они решили, что он сошел с ума. На самом деле, вычеркните слово «вероятно». Они действительно считали его сумасшедшим. Он слышал, как Эллисон говорила это, но не мог вспомнить, когда именно. Но это не имело значения. Ей не нужно было этого говорить. Пятый видел это по тому, как она на него смотрела... Жалость в их глазах. Он начал понимать, и кровь застыла у него в жилах. Видели ли они раненое животное, нуждающееся в эвтаназии? Смех клокотал в нем, мысль щекотала и жгла в груди сильнее, чем любая боль, или треснувшая кость, или изношенная мышца. Она сорвалась с его губ в приступе икоты, капая из него, как тошнота, просачивающаяся из пустоты внутри. Неужели эта мысль причинила ему такую боль только потому, что могла оказаться правдой? — Пятый? Он проглотил смех, проглотил безумие, отчаяние и мучительную боль внутри себя, которая не имела ничего общего с его ранами. Он оттолкнул ее, закрыл рот и больше не смел издавать ни звука. Он оглянулся на дверь как раз в тот момент, когда Ваня заговорила снова, тихо и умоляюще. — Пятый? Можно мне войти? Я хочу убедиться, что с тобой все в порядке. Неужели это правда? Или она здесь, чтобы смотреть на него глазами, полными жалости? Он не был уверен, что сможет выдержать ее взгляд. С остальными всё прошло достаточно плохо, а теперь ещё и Ваня... Предполагалось, что Пятый – это тот, кто всё держит в себе. Он не мог позволить ей увидеть его стоящим на коленях, смеющимся над собственным безумием, пытающимся обрести хоть какое-то подобие человечности в грязной ванной мотеля. Он был выше всего этого. Что бы они ни увидели, что-то жалкое, что-то дикое или вообще ничего, это не имело значения. Он докажет им, что они не правы, с той же стойкостью, с какой он доказал, что пустошь не права. Он не перестанет защищать их, даже если они этого не захотят. Он слишком долго мечтал о том дне, когда снова встретит их, и слишком многим пожертвовал, чтобы защитить их. Они думали, что он псих. Но не важно, что они думают о нем, главное, что они живы. — Пятый? — снова позвала Ваня, и голос её звучал все настойчивее. Пятый понятия не имел, сколько терпения у Вани хватит на него, но учитывая все, через что ей пришлось пройти, вероятно, не так уж много. — Д-дай мне минутку, — он выругался, услышав, как надломился его голос. — Хорошо, — отозвалась она тихо, но почти счастливо, что он наконец ответил. Пятый чувствовал себя не в своей тарелке, поднимаясь на ноги. Он поправил рубашку и галстук, откинул назад волосы и снова вытер кровь с лица. Он воспользовался раковиной, чтобы не упасть, борясь с головокружением, нахлынувшим на него. — Эй, можно мне войти? — сказала Ваня через дверь после затянувшейся паузы. Казалось, прошла не целая минута, но Пятый знал, что ему понадобится все время в мире, чтобы собраться с мыслями. Этого у него не было, поэтому он вернулся к двери и приоткрыл ее ровно настолько, чтобы выглянуть наружу одним глазом. — Что? — Ты в приличном виде? — это был глупый вопрос, она видела сквозь щель, что он все еще одет. Пятый закатил глаза. — Чего ты хочешь, Ваня? Она вздрогнула, совсем чуть-чуть, почти незаметно, но Пятый заметил это. Он хотел извиниться, но вместо этого отвернулся от двери. — Я просто... Эй! — она толкнула дверь, как будто боялась, что он вот-вот закроет ее за собой, и приоткрыла ее еще немного. Она угрожала вывести Пятого из равновесия, и он тяжело оперся на дверь, чтобы остановить ее. — Подожди, не надо. Я просто хочу поговорить. — О чем? — выплюнул он, чувствуя себя разбитым. Она подняла бутылку со спиртом, белую рубашку и несколько пакетов с марлей. — Диего сказал, что тебе понадобятся пакеты со льдом. Я принесла медицинский спирт. Пожалуйста, Пятый. Я просто хочу убедиться. Убедиться в чем? Он прищурился, оглядывая ее с головы до ног. Она тоже выглядела измученной, под глазами залегли темные тени, лицо было слишком бледным. Она недавно приняла душ и переоделась в белую рубашку, похожую на ту, что перекинула для него через руку. Она наблюдала за ним со спокойным терпением, которое заставляло его чувствовать себя неловко. — Пожалуйста, Пятый. Мы все будем приставать к тебе, пока ты не впустишь одного из нас. Он вздохнул, понимая, что она права. Если они делают такие усилия, чтобы подглядывать за ним, они не остановятся, пока он не сдастся. Эти упрямые дураки. (Ты никогда не думал, что они, возможно, заботятся?) — Нелепая мысль. — Что? — спросила Ваня. — Что такое? Мы тебя достали? — Нет, только не ты, — вздохнул он. (Впусти ее, Пятый. Это единственный выход.) Его грудь все еще болела там, где Эллисон дотронулась до него. (Она не способна причинить тебе боль.) Это была большая жирная ложь, и Долорес знала это, но он не мог отругать ее, потому что ее не было рядом, и он делал все возможное, чтобы держать все это в секрете. Это становилось все труднее. — Пятый, что происходит? — Ваня все еще ждала за дверью, наблюдая за ним через крошечный зазор, который он оставил, зажатый между его весом и ее ногой в заторе. Это проклятое выражение жалости, которого он так боялся, появилось на ее лице. — Ничего. Его сестра недоверчиво подняла бровь, и это чуть не сломило его решимость. Именно так она смотрела на него, когда они были детьми и он планировал что-то глупое и рискованное (как он часто делал тогда). Именно такой взгляд он представлял себе, как она смотрит на него в апокалипсисе, когда он придумывает какой-нибудь безрассудный план, чтобы выпутаться из последней передряги. Это был взгляд, который он мог бы представить на Долорес, если бы действительно попытался. — Серьезно, — сказала она. — Я не уйду, пока ты меня не впустишь. Он моргнул, слегка шокированный ее самоуверенностью. Кроткая маленькая Ваня выросла. Пятый бы гордился, если бы это не было направлено на него. Он быстро справился со своим удивлением, одарив ее враждебным взглядом, который, как он мог только надеяться, показался ей пугающим. Его голос звучал напряженно, даже для него самого. — Почему ты такая упрямая? — он еще немного прислонился к дверному косяку, переставляя свою позу так, чтобы можно было прислониться головой к косяку и все еще смотреть на нее. — Почему ты такой упрямый? — возразила она, встречая его взгляд собственным легким взглядом. Это было почти игриво. — Я не упрямый, я просто хочу помыться, без вас, один. Я не ребенок, Ваня, мне не нужна помощь в купании, — он попытался придать своему голосу немного снисходительности, но в основном это был монотонный протяжный голос. Он полагал, что мог бы сыграть и на этом тоже. Полное спокойствие. К этому времени он уже достаточно окоченел, чтобы притворяться. — Нет, но никто не видел тебя, и мы беспокоимся. — Насчет чего же? — он почти боялся ответа. — Не будь таким упрямым, Пятый. Он не мог сказать, было ли ее раздражение искренним, и она ожидала, что он догадается, или это было намеренное молчание. Поэтому Пятый ничего не сказал, ожидая, что она уточнит. Она смотрела на него пустым взглядом, потом растерянно, потом разочарованно, потом почему-то грустно. Все это произошло за несколько секунд, и она вернулась со своим жалостливым взглядом. — Ты ранен? — Нет. — Ты боишься, что мы осудим тебя, если это так? Тоже нелепая мысль. Их мнение, очевидно, ничего для него не значило. Для него важны были только их жизни. (По крайней мере, они живы, чтобы думать вообще.) (О, это имеет большее значение, чем солнце, сияющее в небе, но ты никогда не признаешь этого.) — Заткнись. На лице Вани отразилось понимание, и Пятый поймал себя на том, что отшатнулся, словно она его укусила. Он оттолкнулся от двери, пытаясь закрыть ее. Но он устал, а у Вани теперь были силы. Дверь слегка заскрипела, когда ее распахнули, и Ваня зашла в комнату. Пятый отступил через ванную, шипение вырвалось из его зубов, как утечка воздуха. Ваня закрыла дверь и жестом указал на унитаз, опустив крышку. — Сядь. Он пристально посмотрел на нее. — Серьезно. Я не собираюсь причинять тебе боль. Почему она сказала это именно так? Как будто он был испуганным бродягой на улице. Вместо этого он присел на край ванны, все еще пристально глядя на нее. Она все равно улыбнулась, шагнув ближе, загораживая люминесцентные лампы над раковиной, заставляя ее тень маячить. Он посмотрел вниз, одной рукой схватившись за ткань на груди. Затем она присела перед ним на корточки, потянувшись к его руке, и ее глаза снова наполнились ужасной жалостью. Он зарычал на нее, сам того не желая, и отстранился, когда она протянула руку. Она остановилась, встретившись с ним взглядом. Это, вероятно, не помогало его имиджу. Он слишком устал, чтобы злиться, но она была права, полагая, что он ей не доверяет. Как бы он этого не хотел. — Эллисон сделала тебе больно, да? — мягко спросила Ваня. — Она не это имела в виду. — Заткнись. — ага, не помогает. Ваня поморщилась, что было гораздо лучше, чем если бы она вздрогнула, но её реакция всё равно резало его чувство вины. Ну почему он не может заткнуться? — Правда, — она потянулась к его руке, сжатой на его рубашке, ее глаза были теплыми и мягкими. Это было слишком, и когда она наконец преодолела пропасть и ее пальцы встретились с его кожей, ему потребовалось все его усилие, чтобы не прыгнуть. Он закрыл глаза и позволил ее словам захлестнуть себя. — Она волнуется, а ты никогда ничего нам не рассказываешь. Он вздохнул, она притянула его руку к себе, нежно, медленно и невыносимо терпеливо. — Я всегда говорю тебе именно то, что тебе нужно знать. — Твои раны не в счёт? Он посмотрел на нее. Какое значение имели его раны? Несколько синяков и сломанных ребер. В одиночку ему приходилось переживать и похуже. Теперь, когда они вели себя так, он уже не знал, можно ли им доверять. — Вы все сговорились против меня. Она моргнула, выглядя искренне удивленной. — Нет, нет, нет. Пятый, мы не... — взгляд вернулся, как будто он только что снова разбил ей сердце. Он отвернулся, чувствуя, как жар снова поднимается по его коже. Ему хотелось оттолкнуть ее, но он не смел пошевелиться и нарушить хрупкий контроль, который ему удалось сохранить. Она все еще держала его за руку, проводя большими пальцами по костяшкам пальцев мягкими повторяющимися движениями. — Мы не сговорились против тебя, Пятый, — сказала она после долгой паузы. — Мы просто беспокоимся. Беспокоитесь о чём? О нем самом? Он не мог поверить в это, никто никогда не заботился о нем раньше, и он не собирался позволить себе погрузиться в детские фантазии. Они не видели его почти двадцать лет, и он только разрушил их жизни, пытаясь спасти их. Он не мог придумать ни одной веской причины, по которой им было бы не всё равно. Лютер уже все объяснил, этот большой идиот. Возможно, ему следовало понять намек. Он знал, что не сделает этого. Он не мог отказаться от них, не после того, как это было единственной вещью, которая поддерживала его жизнь в течение стольких десятилетий. — Пятый? Неужели он отключился? Возможно. Его мозг не работал в обычном темпе, но мысли все еще крутились и кружились вокруг него бесконечно. — Можно посмотреть? Он посмотрел на нее сверху вниз. Она снова потянулась к нему одной рукой, играя краями его галстука. Другая ее рука все еще сжимала его пальцы. Он посмотрел на свою руку, лежащую рядом с галстуком. Он чувствовал себя еще хуже. Что еще она могла сделать ему, кроме того, что уже сделала? Он уже видел, как она умирает. Он уже трижды терял её. Он полагал, что сам факт того, что она стояла в этой ванной с ним, прорываясь сквозь его броню, как настойчивый хищник, должен был быть достаточным благословением для него. Он вздохнул, чувствуя, как его броня неуверенно спадает. Он слишком устал, чтобы продолжать эту борьбу. Она потянула за кончик его галстука, мягкого и гладкого, который легко развязался. Она поднялась с корточек перед ним, протянув обе руки, чтобы снять его через голову. Он попытался остановить дрожь, но его самоконтроль был слишком слаб, и он все равно вздрогнул. Ваня остановилась, и он почувствовал, что она смотрит на него. Он знал, что его лицо исказилось, отражая отвращение, закипающее в нем. Он поскальзывался, но держаться уже было не за что. Она издала тихий горловой звук, похожий на жужжание или воркование. Звук, который люди издавали для маленьких детей или испуганных животных. Пятый иронично зарычал. — Я не животное, — отрезал он. Она полностью отстранилась от его слов, забрав галстук с собой, быстро стянув его через его голову. — Нет, Пятый, я никогда не говорила, что ты животное, — она снова присела перед ним на корточки, обеими руками подбирая ту, что он оставил у себя на коленях. Она провела большими пальцами по мягкому узору на его обратной стороне, отвлекая, но было странно приятно. От этого у него по руке побежали мурашки, которые было трудно не заметить. — Прости, если я когда-нибудь заставляла тебя чувствовать себя таким, — она помолчала, прежде чем произнести эти слова, а когда заговорила, то сделала это в полной тишине. Он никак не мог ее не слышать, и ей казалось, что она сама в этом убеждена. Высасывая все звуки из воздуха, пока не остался только ее голос. Он посмотрел на свою руку, которую она держала в своих руках. Глупо, что ее руки, такие мягкие и нежные, так уверенно держатся за его руку. Удивительно, что она могла смотреть на него с такой жалостью и все же говорить, что не видела никакого животного. Пятый вздохнул, ошеломленный и измученный. Смущенный. Она снова преодолела расстояние между ними, мягкими пальцами обхватив его лицо. Он видел её приближение, но все равно отпрянул, машинально и не думая. На этот раз она не ожидала от него ничего подобного, хотя и знала, что он так поступит. — Я не причиню тебе вреда. Он ненавидел то, что ей пришлось это сказать. Ему было невыносимо больно это слышать. Он ненавидел себя за то, что ему это было нужно. Наконец он поднял глаза и встретился с ней взглядом. Печальные карие глаза смотрели в ответ, проникая в его сердце и умоляя найти общий язык. Она обхватила его щеку одной рукой, ее пальцы благословенно холодили его кожу. Он не прижался к её руке, хотя небольшая его часть хотела этого. Он и не отступил. Он закрыл глаза от жалости на ее лице, проглотив свой стыд. Чувствуя себя опустошенным и потрясенным, он наконец кивнул ей, давая странное разрешение, которое, как он чувствовал, она искала. Ему больше нечего было дать, и все же он боялся, что она найдет что-нибудь, что можно взять. Но это не имело значения. Если они и считали его сумасшедшим, то это не имело значения. Если она выхватит у него доказательство его слабости, он решил, что это тоже не будет иметь значения. Ничего не имело значения. Только их жизни. Она не умерла в сарае в Далласе пять десятилетий назад. Все остальное было несущественно.