Часть 5

К тому моменту, как Тав и Лидия добрались до таверны, в животах у обеих уже урчало — судя по солнцу, время обеда уже давно прошло. Тав бы потерпела — в былые времена она могла и несколько дней спокойно обходиться без еды; но морить голодом ребёнка ей совершенно не хотелось. Надо отдать девочке должное, та даже не ныла и не требовала ничего, а это было совершенно не в её духе. Всё-таки понимала, видимо, что в эту переделку они попали именно из-за её баловства, и винить во всех лишениях Лидия могла только себя саму. Трактир так сильно изменился за эти годы: если бы не вывеска перед мостом, гордо возвещающая «Последний свет», Тав бы, может быть, прошла мимо. Роскошный фонтан напротив входа отремонтировали, и теперь над его струями сияла радуга, словно символ того, что как бы ни страдали когда-то местные жители — всё позади. После иссушающей жары Гримфорджа Тав с удовольствием набрала в руки ледяной воды и выпила залпом; дочь сразу же последовала её примеру. Жизнь во дворе кипела: постояльцы теперь собирались вокруг этого самого фонтана, довольно подставляясь под маленькие прохладные капельки, разлетающиеся во все стороны; в кузнице кто-то размеренно стучал молотом; в хлеву мычали быки; чьи-то дети бегали вокруг, играя в догонялки — чудесная пасторальная картина. Тав с наслаждением втянула запах мясного пирога — такой дразнящий, такой аппетитный. Рот начал наполняться слюной, но она одёрнула себя: сперва покормить ребёнка, потом думать о себе. — Солнышко, поиграй с другими детьми, пока мама попробует раздобыть для нас еды. Только, пожалуйста, будь хорошей девочкой и ни с кем не ссорься. — Хорошо, но давай быстрее, — она перешла на шёпот и с тревогой заглянула матери в глаза. — Мне здесь не нравится. — Не нравится? — совершенно искренне удивилась Тав. — Здесь же так чудесно. — На тебя смотрят как-то… странно. Тав осторожно оглянулась, пытаясь не привлекать внимание. Несколько человек отвели взгляд, стоило ей мимолётно посмотреть в их сторону. Действительно. Смотрят совершенно точно странно. Лидия была весьма наблюдательна. Неужели… Неужели дело было в доспехах тёмного юстициара? Проклятые земли долгие годы находились под гнётом Шар; и теперь, освободившись от оков Тёмной Владычицы, местные жители, по всей видимости, испытывали праведную ненависть ко всем шаритам. Вот же неудачно вышло: другой одежды у Тав не было. Это прискорбное обстоятельство совершенно не было учтено в её планах — но делать нечего. Придётся справляться с тем, что есть. Так что Тав натянула доброжелательную улыбку и зашла в трактир. В отличие от внешнего двора, внутри трактир практически не изменился: та же мебель, те же чучела на стенах, та же барная стойка. Разве что под ярким солнечным светом всё выглядело ещё краше. Как и ожидалось: за большим деревянным столом сидела целая компания бравых молодцев, пьяных вдрызг — стандартное состояние для Огненных Кулаков, уж Тав ли не знать. Но к её невероятному огорчению, она не заприметила ни одного знакомого лица. Одни зелёные новобранцы. Что ж, ну её-то знать они должны. Хоть и оставила службу много лет назад — бывших Кулаков не бывает. Тем более таких, кто прославил гильдию подвигами. — Доброго дня, товарищи! — приветливо поздоровалась она, стараясь произвести хорошее впечатление. Несколько человек подняли головы, смотря на неё с подозрением; другие же продолжили выпивать, как ни в чём ни бывало; а одна девушка увлечённо пыталась сложить башенку из дюжины пустых бутылок, но дрожащие руки её не особенно слушались. — Позвольте представиться: пламень Тав. Подозреваю, вы наслышаны, — без ложной скромности заявила она. — С огромным стыдом обращаюсь за помощью, но не могли бы вы одолжить пару золотых? — Кто-кто? Пламень Тав? — с удивлением переспросил один из юношей. — Вы меня не знаете? — расстроено пробормотала она. Неужто о ней уже никто и не помнил?.. — Про Тав-то мы знаем! Героическая фигура, — несколько ребят в подтверждение закивали. — Хоть лично и не приходилось пересекаться, но я уверен: она совершенно точно женщина. — Да судя по рассказам, ещё какая! Сиськи — во, — вставил другой юноша, показывая руками округлости, в общем-то недалеко от правды, а сидящая рядом с ним девушка закатила глаза и ткнула его в бок. Тав абсолютно опешила. Никогда, совершенно ни одного раза в жизни её не принимали за мужчину, даже несмотря на короткую стрижку и тембр голоса. Вероятно, всему причиной были как раз эти самые выдающиеся женские признаки, нынче так нещадно сжатые под тугой кирасой. Теперь же Тав с раздражением осознала, что едва ли много людей помнят, как выглядит её лицо — при разговоре с ней даже женщины нередко взгляд не могут оторвать от её бюста. Уже не говоря о том, чтобы описывать её другим людям в каких-либо выражениях кроме «ну та грудастая». Едва они с Гейлом познакомились после крушения наутилоида, Тав была совершенно очарована его тактичностью. До него она не встречала настолько хорошо воспитанных мужчин: когда он с ней разговаривал, то практически всегда смотрел в глаза. Практически — потому что иногда его взгляд всё же мимолётно скользил ниже, но Гейл сразу же одёргивал себя, а на его щеках при этом проступал едва заметный румянец. Зато каким довольным он выглядел, когда дорвался до её груди в их первую ночь… Неужели Тав можно было опознать исключительно по размеру бюста? У неё даже возникла шальная мысль: снять кирасу и продемонстрировать те самые сиськи, которые «во». Да только в таком случае её совершенно точно попросят на выход… — Я женщина! — возмущённо воскликнула она, надеясь, что одних слов хватит. — Да мне, в общем-то, без разницы: мужик ты или баба, — махнул рукой парень. — Долг Огненных Кулаков — защищать несчастных местных жителей от вашей шаритской погани! И если ты сейчас же не уберёшься подобру-поздорову, то нам придётся выставить тебя силой. — Мне просто пришлось надеть этот доспех в силу обстоятельств, — наверное, это звучало как жалкая попытка оправдаться. — Я вовсе не шаритка! Я пламень Тав, клянусь вам! — Ага, заливай. А я в таком случае герцог Рейвенгард, — съязвил юноша, и все остальные солдаты дружно загыгыкали. Тав вздохнула, понимая, что убедить их в чём-либо будет решительно невозможно. Вот так и спасай потом Фаэрун! Никакой благодарности. Ещё и этот мясной пирог так издевательски источал свой аромат совсем рядом… Тав даже всерьёз задумалась насчёт воровства — да только в тяжелом бряцающем доспехе крайне трудно не попасться. И что ещё за пример для ребёнка… Снаружи послышался детский плач — совершенно точно не голос Лидии, но Тав всё же встрепенулась. Вдруг её дочь тоже может быть под угрозой? Так что она поторопилась выйти; всё равно внутри ловить больше нечего. Выбежав на улицу, она обнаружила, что рядом с её ребёнком стоит какая-то женщина. Женщина эта крепко держала за руку того самого ревущего мальчика — наверное, своего сына. Поскольку дама была повёрнута к Тав спиной, выражения её лица она не видела, но судя по тону доносящегося голоса — та была очень зла. — Сейчас твоя мамашка придёт, я ей всё выскажу. Вот воспитала-то! — Он сам начал, — недовольно буркнула Лидия, но затем увидела мать и растерянно забегала глазами, видимо не понимая, защитит она её или будет ругать. Милостью Хельма… Тав тяжко вздохнула — будто им проблем было мало. Просила же ни с кем не ссориться. По-человечески просила. Впрочем, было наивно думать, что Лидия способна провести с другими детьми больше пяти минут и при этом ни с кем не поругаться. Она частенько вела себя грубо и несдержанно, так ещё и проявляла заносчивость, считая всех ровесников глупее. Может, так оно и было — но, по понятным причинам, никому не нравилось слышать это в свой адрес настолько открыто. — Что у вас стряслось? — хмуро спросила Тав, уже морально приготовившись к разборкам. Дама обернулась, встречаясь с ней взглядом, и глаза её мгновенно округлились: судя по всему, увидеть тёмного юстициара в полном обмундировании она никак не ожидала. — Ничего, — сразу же натянула улыбку она, осматривая два огромных меча за спиной у Тав, и толкнула сына себе за спину. — Совершенно ничего не случилось. У вас замечательная девочка… мистер? Какого дьявола?! Они тут все специально издеваются? — Да женщина я! — рявкнула Тав, зло сверкая глазами. Маленький мальчик даже прекратил реветь, а дама нервно сглотнула и поспешила увести его подальше — под крышу, поближе к Огненным Кулакам. — Я же просила тебя вести себя хорошо! Почему ты такая непослушная? — Тав нахмурилась, хватая Лидию за руку с намерениями как можно скорее уйти из Последнего Света, чтобы не нарваться на новые неприятности. — Я просто сказала, что это мой папа проклятие снял и всех здесь спас, а этот мальчик назвал меня лгуньей. Но я же правду сказала! Ну я ему и треснула, чтоб не обзывался. Ну да, ну да. Папа снял проклятие. А мама, видимо, так — просто рядом постояла… Впрочем, Тав даже прониклась — сама бы с удовольствием треснула матери этого мальчика. Ишь чего удумала! Мистера нашла. Да и Кулаки туда же… Неужто по лицу совсем не видно? — Ох, детка, как же я тебя понимаю… Но это всё равно не повод драться. Сколько раз я говорила, что бить можно только в ответ, а первой нельзя начинать! Делать нечего, нужно было идти дальше. Вдалеке возвышались заново отстроенные Лунные Башни — светлый кирпич потрясающе смотрелся на фоне чистого голубого неба. Кажется, где-то недалеко жил Хальсин со своими воспитанниками. Клянчить деньги у сиротского приюта? Ну уж нет, они наверняка сами едва сводили концы с концами. Тем более, что Хальсин был последним эльфом на всём Фаэруне, к кому Тав стала бы обращаться за помощью. Отношения с друидом у неё были, мягко сказать, натянутые. Особенно после той вечеринки, которую устроил Иссохший… Хальсин неровно дышал к Тав буквально с первого дня их знакомства; и, как бы она ни намекала ему на то, что это невзаимно, он упорно эти намёки игнорировал. Не прекратил свои настойчивые ухаживания, даже когда Тав прямо сказала ему, что любит Гейла и близости ни с кем другим не желает. И вот спустя полгода уже замужняя Тав вынуждена была вновь столкнуться с друидом, в зверином нутре которого всё ещё кипели бурные чувства к ней. Хальсин не сделал ничего предосудительного — всего лишь присел рядом (возможно, слишком близко…) да задал пару вежливых вопросов; но на пьяную Тав это подействовало, как красная тряпка на быка. Если бы их своевременно не разняли, друид не отделался бы всего лишь одним фингалом под глазом. Конечно, Тав за свой поступок было стыдно, ужасно стыдно. Хоть Хальсин её и раздражал, но совершенно не заслужил ведь такого отношения. И как же теперь ему в глаза смотреть после такого… Что ж, может быть, хоть в Ривингтоне удастся найти добрых знакомых, у которых можно взять взаймы несколько золотых. Впрочем, там уже и до Врат Балдура рукой подать. По пути Тав заглядывала в каждый ящик и каждую бочку, но находила только объедки да тухлое мясо. Из ценного она сумела набрать целую дюжину стрел — вот только без лука или арбалета они было совершенно бесполезны. Если бы только удалось найти хотя бы самое захудалое стрелковое оружие, Тав смогла бы подстрелить утку или тетерева… — Мам, я устала идти, — всё-таки не выдержала Лидия и впервые за весь день начала жаловаться. — Мы идём уже почти целый день, у меня ноги болят. И кушать хочется. У Тав тоже ужасно болели ноги — тем более, что для обожжённых стоп каждый шаг был мучением; но о себе она старалась не думать. Только виновато свела брови и присела рядом с дочерью. Что она за мать — не может даже еду достать для ребёнка… — Извини, милая… Потерпишь ещё немного? Совсем скоро мы доберёмся до заброшенного форта; там есть крыша, и можно будет нормально заночевать. Спать посреди открытого пространства слишком опасно: даже если эти земли больше и не прокляты, дикие звери и разбойники всё равно никуда не делись. — И долго ещё туда идти? — Видишь то большое здание? — Тав встала и махнула рукой на постройку впереди. — Это Дом Исцеления. Нам нужно всего лишь его обогнуть, и мы выйдем на большую дорогу, которая приведёт нас прямиком к форту. Лидия вздохнула и потянула мать за руку. Раз уже совсем близко, можно и потерпеть. Чем скорее они доберутся — тем лучше. — Так это больница? А чего она такая жуткая? Разбитые окна так и остались разбитыми; кирпичи разрушились ещё сильнее, создавая кое-где огромные дыры, угрожающие полным обвалом некоторых стен; несколько декоративных клёнов превратились в высушенные коряги — так сильно контрастирующие с буйной растительностью, которая виднелась по обе стороны от дороги. Место это осталось нетронутым. Было удивительно, но за почти десять лет так никто и не решился отремонтировать больницу. Вероятно, всему причиной была эта жуткая аура — едва ли кому-то хотелось бы лечиться в подобном месте. Зато вот нежить, судя по всему, стягивалась сюда, как к последнему прибежищу: неприкаянные зомби и упыри шатались вокруг здания, издавая тихое нечленораздельное мычание, а сквозь разбитые окна было видно, что внутри живых мертвецов было ещё больше — Дом Исцеления буквально кишел ими, словно опарышами. — Милая, послушай меня внимательно, — Тав посмотрела на дочь с серьёзностью, стараясь дать понять, что тема важная. — Нам придётся пройти мимо них, но не переживай и не бойся. Если ты будешь очень вежливой девочкой и не будешь показывать свой страх, они нас не тронут. Лидия кивнула и сжала руку матери покрепче. Пока они шли, стараясь вести себя совершенно непримечательно, зомби даже не смотрели в их сторону. Упыри, покачиваясь, перешли дорогу перед ними, клацая зубастыми челюстями — Лидия тихонько пискнула от страха, но стоило Тав грозно посмотреть на неё, как сразу же взяла себя в руки. На ступенях главной лестницы сидела медсестра-нежить: она вздыхала и грустно крутила в руках скальпель, видимо скучая без работы. Шокированная этим зрелищем Лидия чуть не свернула шею, с удивлением разглядывая её одежду — больше всего девочку поразила косынка, совершенно закрывающая глаза. — Не пялься на неё, — шепнула Тав дочери, но было уже поздно. Девушка-зомби поднялась на нетвёрдых ногах, обрадованная вниманием к себе со стороны, как ей показалось, единоверцев, и поковыляла вслед за ними. — Вы больны. Позвольте исцелить вас, — с улыбкой произнесла она, вытягивая руку со скальпелем. — Ма-ам? — прошептала со страхом Лидия, едва поспевая за матерью, ускорившей шаг. — Не бойся. Я её знаю. Она ничего нам не сделает, если не будем ей грубить, — ответила также шёпотом Тав, а затем обернулась и обратилась к нежити. — Благодарю, сестра Лидвин, но мы вынуждены отказаться. — Неужели вы не ищете исцеления от ваших страданий? — с искренней заботой произнесла медсестра. — Я могу погасить свет, что слепит вас. Позвольте помочь… Она догнала их, почти доставая ладонью до плеча Тав — та совершила рывок в сторону, ускользая от мертвецких объятий, и взяла на руки Лидию, чтобы идти быстрее. Хоть дочь и была уже тяжеловата, Тав и не такой вес доводилось тащить на себе. Она приобняла ребёнка, почувствовав, что та дрожит всем телом, и ускорила шаг, изо всех сил стараясь вспомнить доктрины Шар — наслушалась от Шэдоухарт, пока та не стала селуниткой. — Воздержись от принуждения, сестра Лидвин, ибо только жаждущие объятий Госпожи Утрат смогут познать их. — В свете присутствие; во тьме отсутствие, — не унималась медсестра, очень сильно желающая хоть кого-то полечить. — Прошу, пожелайте милости Владычицы, и я своей рукой направлю вас. Глаза Лидии наполнились слезами: она была одновременно напугана и возмущена такой настойчивостью. Наконец, она всё же не выдержала. — Да отстань ты со своей мерзкой Шар! Это плохая богиня! Нет-нет-нет. Вот надо же ей было ляпнуть… Это был тот редкий случай, когда Лидия усвоила наставления матери, что Шар — это злое божество, поклоняться которому нельзя; но совершенно пропустила мимо ушей наставления отца, что чужую веру нужно уважать. Тав бы даже засчитала это себе за победу — ей ведь так хотелось, чтобы ребёнок больше прислушивался к ней. Вот только в данном случае это оказалось совершенно некстати. Сестра Лидвин замерла; улыбка начала исчезать с её губ, и даже плечи опустились, выдавая обиду. Но эта обида от неуважения к ней самой совершенно померкла на фоне неуважения к Владычице Шар — самое страшное оскорбление, которое только можно было нанести медсестре Дома Исцеления. — Ещё совсем дитя, а сколько злобы и ненависти, — процедила она, перехватывая скальпель покрепче. Тав попыталась бежать, но перед ней встали два упыря, привлечённые громким возмущением Лидии. — Невежество ещё можно простить: Ночная Певунья милосердна и готова принять заблудшие души. Но пренебрежение её милостью не достойно прощения. Чёрт, чёрт, чёрт. Тав нырнула вбок, забывшись и прижимая дочь к себе очень крепко; но та даже не пискнула, несмотря на больно впившиеся ей в живот стальные пластины кирасы. Вокруг не было нормальных укрытий: в Доме Исцеления нежити было ещё больше, чем снаружи. Тав озиралась по сторонам, пытаясь быстро придумать, где ребёнку будет безопаснее всего, и взгляд её зацепился за яблони с другой стороны дороги — живые, крепкие. Только бы добежать! К счастью, кроме сестры Лидвин и двух упырей, за ними никто больше не увязался; но драться с ребёнком на руках было решительно невозможно. В несколько прыжков добравшись до деревьев, Тав подсадила Лидию повыше, чтобы неповоротливым мертвецам было сложнее до неё добраться, а затем обнажила клинки. Биться против нежити сложно: они не боятся боли, не ведают страха. Кидаются на противника своей грудью, не замечая, даже если лезвие пройдёт насквозь, ведь это всё равно не убьёт их. Единственный способ убить зомби: отсечь голову. С упырями попроще, но у них есть огромные острые зубы и когти, что даёт им большее преимущество в атаке. Необходимо было действовать быстро; не дать себя окружить. Если только эта троица возьмёт её в тиски — отбиваться станет очень трудно. Тав сделала несколько шагов в сторону, не давая упырю обойти себя сзади, и заняла более выгодную позицию. Как только она сделала выпад мечом, монстр инстинктивно выставил вперёд руку, сжимая лезвие между длинных когтей и даже не замечая, как оно располосовало его ладонь. Попался! Тав провернула меч, отрывая ему несколько пальцев, и сразу же сделала выпад левой рукой, не давая опомнится и метясь в шею — почти достигла цели, но упырь всё же вовремя дёрнулся, не дав отсечь себе голову. Отшатнулся, зарычал — но глухой гортанный рык превратился в хрип, ведь воздух теперь выходил из дыры в шее. С другой стороны её уже настигала сестра Лидвин, замахиваясь скальпелем — долго стоять на одном месте было нельзя, и Тав нырнула под лапу упыря, вновь меняя позицию. Замах, удар — и вот она отсекла ему руку по самое плечо, не давая шанса атаковать. Она в совершенстве владела искусством фехтования; для неё это было словно дышать. Какой бы долгий перерыв ни был — забыть такое мастерство было решительно невозможно. Она была со своим оружием единым целым, каждый меч был словно продолжением руки: Тав не делала лишних движений, только точные сокрушительные выпады. Другой упырь добрался до неё, замахиваясь когтистой лапой — Тав выставила сложенные крест-накрест мечи, блокируя удар. Надавила, провернула лезвия и сжала их словно ножницы, отсекая монстру ладонь. Тот недовольно рыкнул, но даже не подумал отступить. Голову, надо рубануть голову… Тав порхала в смертоносном танце, постоянно выныривая из-под врагов и не давая окружить себя. Биться сразу с тремя было непросто — несмотря на то, что очень хотелось поскорее совершить выпад, она не могла слишком сильно расслабляться, вынужденная постоянно блокировать удары. Отпрыгнула, приманила к себе — один из упырей оторвался от группы слишком сильно, открываясь для удара. Другого такого шанса может и не быть: она совершила выпад одним мечом, блокируя последнюю оставшуюся лапу монстра, а вторым наконец добралась до шеи — рассекла одним точным движением, с удовлетворением провожая взглядом отлетевшую голову. — Так его! — вскрикнула Лидия, наблюдая за битвой с дерева. Её так сильно воодушевил успех матери, что она сорвала с ветки яблоко и прицельно кинула оставшемуся упырю в спину. Тот вопросительно замычал и обернулся — в его не обременённых интеллектом глазах читалась растерянность. Затем он всё же что-то надумал и подошёл к дереву, хрипло кряхтя и протягивая к ребёнку когтистые пальцы. Лидия взвизгнула, пытаясь забраться на ветку повыше, и уже пожалела о своей выходке. Испуганный вскрик дочери сразу же отвлёк Тав — она оставила сестру Лидвин, которая пыталась порезать её своим ржавым скальпелем, и кинулась на подмогу ребёнку. Монстр упёрся ногой в ствол дерева, пытаясь подтянуться и добраться до Лидии — та срывала всё новые яблоки, периодически попадая ему то в голову, то в лапы, но это не особенно помогало. Он стоял к Тав спиной, слишком увлечённо пытаясь взобраться на яблоню и словно совершенно забыв о существовании своего главного врага. Отличный момент для последнего удара. Тав замахнулась обоими мечами и сделала два параллельных надреза — чтобы наверняка, — и упырь обмяк, упокоенный навсегда. — Мама! — вскрикнула Лидия, показывая пальцем ей за спину. Ну конечно, сестра Лидвин ждать не станет. Хоть и нежить, но не настолько тупая — воспользовалась тем, что противник отвернулся от неё, и замахнулась для собственного удара. Тав обернулась и выставила мечи, пытаясь интуитивно предположить, куда целится зомби — но ошиблась. Если бы только у неё было больше времени, она бы догадалась… Но когда счёт идёт на доли секунды, мозг воина может предполагать только самые вероятные варианты, как это обычно бывает: удар в живот, грудь или, на худой конец, в шею. Но сестра Лидвин целилась в глаз. Целилась и попала — вонзила скальпель прямо в глазное яблоко, да так и вытащила его, победно улыбаясь. — В свете присутствие; во тьме отсутствие. Да что б её. Тав не издала ни звука — только недовольно сжала зубы, раздражаясь от потери половины обзора в такой ответственный момент посреди боя. А вот Лидия закричала — громко, пронзительно, почти переходя на плач. Надо было с медсестрой поскорее заканчивать — а то, не ровён час, и во второй глаз попадёт. Замах — и вот рука в кружевном манжете полетела в сторону. Ещё замах — и за ней последовала голова. Упала на траву с замершим выражением лица: губами, растянутыми в блаженной улыбке. В её понимании она совершила благое дело. Да уж, радости Тав не было предела от такой «помощи»! — Мама! Ма-ама-а! — ревела Лидия, пока мать снимала её с дерева. — Это я виновата-а! Это из-за… из-за меня… Я теперь всегда-всегда буду тебя слушаться! — Я надеюсь, ты хорошенько усвоила, к чему может приводить твоё непослушание, — строго сказала Тав, опуская дочь на землю; но затем смягчилась, не вынося её рыданий. — Утри слёзки. Мне совсем не больно; это был не настоящий глаз. Свой настоящий я потеряла много лет назад. Жаль. Замечательный глаз подарил ей Воло; лучше настоящего. Показывал то, чего обычным смертным зрением не увидеть. Теперь же он валялся в траве: расколот надвое и безнадёжно испорчен. — Правда? — переспросила Лидия, переставая хныкать. — Правда. Помнишь, у меня в голове когда-то сидел иллитидский паразит? Один добрый дядя хотел помочь и вытащить личинку через глазницу, но случайно вместо личинки вытащил глаз. — Этот дядя дурак? Как можно было перепутать глаз с личинкой? — возмутилась Лидия, и Тав хохотнула. — Или у него самого глаз не было, как у этой медсестры? А как эта медсестра видела без глаз? Она вообще видела? — Понятия не имею, милая… — пожала плечами Тав и взяла дочь за руку, увлекая подальше от Дома Исцеления. — Возможно, у нежити это работает как-то по-другому? Спроси у папы, как домой вернёмся; может быть, он знает. — Ну конечно знает! Папа всё на свете знает. Ох, ну прям… Гейл, безусловно, был невероятно эрудирован. Но он совершенно точно знал не всё на свете. Так что Тав недовольно хмыкнула, в очередной раз почувствовав себя вторым номером. — Но драться он, наверное, так не умеет… Вжух, вжух — и всё. Это было очень круто! Что? Тав замерла, не веря своим ушам. Никогда ещё она не слышала, чтобы дочь отзывалась о ней с восхищением. В глазах у неё при этом был такой искренний восторг, что у Тав в груди что-то сжалось — пьянящее, невероятное чувство. — Не умеет, совершенно не умеет, — с дрожью в голосе ответила она. Переволновалась от радости. — Он и меч-то в руках никогда не держал. А вот я ещё и не так умею! Я и молотом могу, если надо, и копьём. И из арбалета со ста ярдов в голубя попаду. — Ого! Покажешь? У Тав аж слёзы накатили. Быстро отвернувшись и смахнув их с ресниц, она попыталась взять себя в руки. — Как домой вернёмся, покажу. Обязательно покажу. Совершенно окрылённая этим чувством, она быстрым шагом направилась через мост, увлекая за собой дочь. Неужели это случилось? Неужели она вызывала у своего ребёнка восхищение? Интересно, Гейл будет завидовать, когда узнает? Он же фехтовать не умеет. Тав просто не терпелось рассказать ему об этом. Или нет. Пусть лучше Лидия сама расскажет, а Тав будет стоять рядом, скромно отмахиваясь: мол, ну убила парочку упырей да зомби, плёвое дело; и не с такими дралась. Увидев впереди руины старого форта, Тав немного опомнилась: следовало бы спуститься с небес на землю и подумать о делах насущных. В расщелине между скал текла река, а в реке этой водилась рыба. Это Тав очень хорошо помнила; много лет назад они сидели здесь с Джахейрой с удочками в руках, и та травила ей байки времён своей молодости. Сейчас, к сожалению, никаких снастей с собой не было. Обыскав развалины, Тав не нашла ни сеть, ни удочку, зато обнаружила потрепанное пыльное одеяло: стоило его хорошенько выбить, чтобы Лидию ночью укрыть. Впрочем, если очень сильно постараться, рыбу можно поймать и голыми руками — зная технику, конечно. Учебка у Огненных Кулаков была что надо: там и тактика ведения боя, и физическая подготовка, и умение обращаться с различными видами оружия, и даже необходимые навыки выживания на случай, если в походе закончатся припасы. Прошло уже два десятка лет с тех пор, как Тав окончила военное училище, но некоторые вещи отложились в памяти. Найти подходящее местечко — рядом с деревом, уходящим корнями в воду, или возле камыша ближе к берегу, — взбаламутить воду выше по течению, а затем действовать аккуратно и точно: нащупать скользкие бока, обхватить покрепче, да вытянуть рыбёшку из реки. Спустя десяток бесплодных попыток, Тав всё-таки умудрилась поймать карася — большого, увесистого. Она уже сильно хотела есть, а он так аппетитно выглядел — так бы и впилась в его блестящие бока, съела бы сырого, прямо с чешуёй. Но вот ребёнка совершенно точно сырой рыбой кормить не стоило. Собрать костёр было не сложно: сухих веток вокруг было в избытке, и Тав даже нашла рядом со стеной сложенные рядами поленья. А вот развести огонь без огнива оказалось той ещё задачкой. Дурацкие камни никак не хотели давать искру, как бы Тав их ни била: то ли из-за того, что она позабыла нужную технику; то ли из-за того, что к вечеру руки уже совершенно тряслись от усталости. Как бы то ни было, разжечь костёр не удавалось. Тав даже стало совестно — неужели ради собственной маленькой дочери она не могла усмирить свою гордыню? Неужели так трудно было всего лишь попросить прощения у Хальсина? Как глупо, как эгоистично Тав себя повела, не подумав о тяготах подобного путешествия для ребёнка. Друид бы хоть пустил их переночевать под крышей у тёплого камина, ему бы ничего не стоило… — Ма-ам, может, я разожгу? — осторожно предложила Лидия, не в силах смотреть как мучается мать. — Мне казалось, ты уже усвоила к чему приводит непослушание. Ты обещала папе не колдовать без его присмотра! Если что-то пойдёт не так, я ничем не смогу помочь. Лидия недовольно насупилась, а Тав продолжала упрямо бить камнем о камень. Бам. Бам. Бам. Ни одной искры. Совершенно ничего. Ну почему это было так трудно? — Ну ма-ам. Я кушать хочу очень сильно, — ну конечно она хотела есть, за весь день в её желудок упало всего несколько ягодок. От этого Тав снова почувствовала себя виноватой. — Я сделаю всё правильно. Я правда умею, честно-честно. Меня папа хорошо научил. Совершенно безнадёжно. Тав не сможет добыть огонь самостоятельно — она это уже поняла, но упрямо не хотела признаваться. Но это явно был не повод морить голодом ребёнка… — Ладно. Хорошо. Колдуй свой «Игнис». Лидия прикрыла глаза, сосредотачиваясь, и размеренно выполнила жест руками, стараясь ничего не напутать. — Ignis! Появившийся в руках девочки пламень был откинут ею в сторону костра — тот разгорелся моментально, дополняя последние алые лучи солнца своим тёплым светом. — Лидия… — Чего? — Лидия встрепенулась и повернула голову к матери, думая, что та её поругает. — М? — Тав подняла бровь, не вполне понимая, что хочет её дочь. — Я ничего не говорила. — Мне показалось, что меня кто-то позвал… — Тебе послышалось, милая, — Тав насадила на палку выпотрошенного карася и принялась обжаривать его на огне. — Вокруг только птицы щебечут. Голос был действительно не похож на голос матери, если вдуматься. Но вокруг ведь не было ни души — кто ещё это мог быть? Лидия озадаченно хмурила брови, наблюдая за тем, как меняют цвет очищенные от чешуи рыбьи бока. Но через некоторое время всё же решила, что мать права — просто показалось. Карась тем временем уже приготовился, и Тав с трудом сняла его с палки — горячего, как пламенные реки Аверно. — Вот видишь, у меня всё получилось, — обратилась она к матери, как бы намекая, что та забыла её похвалить за разведённый огонь. — Ты умница, спасибо, — с мягкой улыбкой ответила Тав, отделяя филе от костей, чтобы ребёнок случайно не подавился. Лидия совершенно просияла от такого признания матери — ведь никогда ещё та не хвалила её за магию. Ей было либо всё равно, либо она хмурилась, как утром. Конечно же, ребёнку было невдомёк, что за чувства мучали Тав, но воспринимала всё на свой счёт — будто она была недостаточно хороша, чтобы заслужить похвалу матери. — Я же говорила, в этом нет ничего сложного, — с энтузиазмом начала Лидия, почувствовав, что мать оттаяла. — Просто маленький щипок Плетения, для этого даже не надо с ним толком соприкасаться. Надо просто изнутри сконцентрировать своё намерение, а потом направить его в полотно Плетения, и тогда… — Ох, детка, не трудись объяснять, — перебила её Тав, вкладывая в ладони дочери кусочки рыбы. — Я совершенно в этом не разбираюсь, я же не волшебница. Для меня это всё звучит словно на другом языке. — Ну и что? — искренне возмутилась Лидия, но с огромным удовольствием съела всё, что было в её руках. Рыба вышла не особенно вкусно без соли и специй, но обычно привередливая девочка, избалованная отцовскими кулинарными изысками, не высказала ни капли недовольства. — Я же тоже раньше не разбиралась! Меня папа научил. Он очень хорошо объясняет, сразу всё понятно становится. Ты его попроси, он и тебя научит. Тав замерла, перестав жевать свой кусок рыбы. Гейл волшебник; она воин. Ей всегда казалось логичным и правильным, что у него свои интересы, а у неё свои. Она, конечно, использовала зачарованные им вещи, но никогда даже не пыталась вникнуть в то, как это всё работает. Она же воин; не волшебница. Увидев, как зевает Лидия, Тав быстро дожевала всё, что было в руках, и взяла одеяло. — Ложись ко мне на коленки, — она похлопала ладонью по ноге, приглашая дочь. Та сразу же положила голову на колени матери. — А ты не будешь спать? — Кто-то должен дежурить, чтобы нас не утащили злые волки, — перед тем, как накрыть дочь, Тав слегка пощекотала ей живот. Лидия хихикнула, но по её глазам было уже видно, что она вот-вот заснёт — день был очень насыщенным, и она сильно устала. Не прошло и пяти минут, как она засопела, пока мать гладила её по голове. А вот у Тав впереди была целая ночь для размышлений. Гейл ведь когда-то сам предложил ей провести урок магии. Когда они только познакомились, ещё почти не знали друг друга, но уже испытывали какое-то неуловимое притяжение. Тогда Тав показалось, что он использовал это просто как повод провести с ней время. Эдакий флирт от волшебника. Сейчас же, когда она знала своего мужа намного лучше, для Тав всё это выглядело иначе. Урок магии не был просто поводом. Это было чем-то большим для него. Гейл не просто искал возможность побыть наедине с женщиной — на самом деле, ему едва ли это было нужно именно в тот момент. Он просто хотел поделиться тем, что ему дорого, с человеком, который ему небезразличен. Гейл совершенно не преувеличивал, когда заявил, что магия — это вся его жизнь. Это была не фигура речи. Это было сказано искренне и со всей серьёзностью. Теперь-то Тав понимала. Но до сих пор не осознавала, насколько ему важно разделять свою страсть с другими. Конечно, Гейл любил свою дочь, как любит любой отец, но с таким рвением он обучал её магии не только поэтому. Просто Лидия искренне тянулась к тому, что ему дорого; с огромной радостью вникала во все его объяснения, старалась понять и разобраться. Тогда как Тав слушала вполуха и невпопад кивала головой — не проявляла интереса к магическому искусству, а Гейл не хотел напирать. За почти десять лет брака ей ни разу не пришло в голову, что муж был бы безумно счастлив, если бы она искренне заинтересовалась делом его жизни. И совершенно точно Гейл учил бы её саму с таким же рвением и энтузиазмом, как учит сейчас Лидию. Ведь для него это было высшее счастье — впустить близкого человека в свой мир. Только сейчас Тав поняла, что сама оттолкнула Гейла; не проявляла к его чувствам должного внимания. Сама создала все условия для того, чтобы ему было куда интереснее проводить время с дочерью, чем с ней. Вероятно, теперь уже было поздно… Хоть она и любила Лидию — любила безумно, как только мать может любить своё дитя, невзирая на все шалости — но ей намного больше нравилась жизнь до рождения ребёнка. Тогда Гейл всё своё свободное время посвящал ей. Ей одной. Это было неправильно, эгоистично и совершенно недостойно матери — но Тав ничего не могла с собой поделать. Её раздражало то, что собственная дочь захватила всё внимание Гейла. Впрочем, сам виноват… Разбаловал Тав своей заботой и вниманием, был слишком чудесным, слишком любящим мужем — приучил её к высоким стандартам. А потом так жестоко лишил всего, перенаправив свою заботу на родившегося ребёнка. Наверное, это было абсолютно правильно. Тав ведь стала матерью — сама должна была уже не принимать заботу, а дарить. Оберегать дочь от опасностей, направлять на пути становления личностью, думать только лишь о её счастье… Но Тав не была идеальной матерью. Она была только лишь обычным человеком с собственными потребностями. Лидия так сладко посапывала на коленях у Тав, что она опять почувствовала себя виноватой. Разве это чудесное существо заслуживает такой ужасной матери? Разве виновата девочка в том, что мать подло хочет вернуть себе всё внимание мужа? Тав так сильно тосковала по нему. Так сильно хотела занимать все его мысли. Схватить его и не отдавать, никому на свете не отдавать — ни коллегам, ни ученикам, ни собственной дочери. Эгоистично и неправильно, недостойно матери — вновь и вновь ругала себя Тав. Пора бы повзрослеть, в конце-то концов. Уж к сорока-то годам. С семилетним ребёнком на руках. Пора бы повзрослеть. Костёр так уютно потрескивал, что Тав саму начало клонить в сон. Но нужно было держаться. Последние лучи солнца давно утонули и исчезли в глубокой синеве ночного неба — теперь на нём светило лишь бессчётное множество далёких звёзд. Блестящие маленькие искорки на небосклоне словно подмигивали ей, напоминая о тех ночах, что они с Гейлом проводили наедине — пили вино, держались за руки и болтали, болтали, болтали… до самого рассвета.