Глава 7. Частица души

– И вот, понимаешь ли, я ему пытаюсь объяснить, что, как бы, если есть такие магические артефакты, как философский камень, то почему бы и не быть магическому источнику в лесу? – делится с мыслями колдун, что-то параллельно размашисто и очень быстро записывая на клочке бумаги. – Возможно, сказочники это всё и придумывают, я не спорю! Но всегда должна же быть какая-то основа для истории. И откуда её брать, если не из реальной жизни? – отрывается от своих записей и, приподняв бровь, бросает взгляд на принцессу. – Возможно... – И я, в общем-то, ему это привожу, – не даёт закончить Ротбарт девушке, продолжая «душещипательный» рассказ. – А он всё мотает головой и повторяет, – голос становится более высоким и противным. – «Нет, не убедили».       Одетт уже не спешит что-то сказать супротив, решая дать колдуну возможность высказаться, и поэтому лишь молча помешивает пестиком находящуюся в ступке голубую смесь. Вежливая улыбка, ставшая уже неотъемлемой частью их общения, и сейчас не покидает лицо принцессы.       Историй же с каждой встречей становится всё больше, пускай и по содержанию они друг от друга редко отличаются. Бывает, конечно, что колдун, заговариваясь, чуть не выдаёт какую-то информацию, но вовремя останавливает себя то ли из-за нежелания делиться чем-то сокровенным, то ли из-за страха, рассказав нечто важное, случайно приоткрыть завесу тайны. – И всё же их тоже можно понять, – решает мягко защитить былого оппонента Ротбарта Одетт, руководствуясь, в большей степени, задором нежели справедливостью.  – Аргументы могут быть и не совсем убедительны. – Как это не совсем? – возмущается колдун, с новой силой проживая давнишние события. – Редко, – слетает с её уст слово, заменяемое мысленное «никогда». – Можно встретить того, кто всем сердцем сможет сразу поверить в магию, – мешаемая параллельно консистенция становится всё плотнее, превращаясь в рваное тесто. – Я и сама бы сильно сомневалась, если бы не плавала днём в обличье лебедя.       Последняя фраза проговорена скорее для себя, нежели для Ротбарта, но от его комментария это никак не спасает. – В этом ты, ей-богу, совсем... – цокает языком колдун, однако в итоге его прикусывает и прикрывает рот ладонью. Затем очень громко кашляет, и эта наигранность, естественно, от принцессы не ускользает. – Кхе-кхе... в этом-то ты, да и все, между прочим, уж очень ограничивают себя, – и затем ворчливо себе под нос бубнит. – Зато вера в философский камень, божественную кару, а также в дурацкие приметы...это-то наше всё!       Напускное покачивание головой у Одетт сопровождается достаточно искренней улыбкой, и на время оба замолкают, давая возможность друг другу погрузиться в собственные мысли. Вопреки собственным ожиданиям, беседы с колдуном уже перестают быть такими уж раздражающими. В какой-то момент принцесса поняла, что она даже свыкается с ролью пленницы, и это пугает, выводит из себя, но при этом... Всё-таки времяпровождение с колдуном занимательнее, чем плавание кругами в обличье птицы, так как способно на некоторое время отвлечь от самобичевания.       В то время, когда она остаётся одна, все силы тратятся на обучение полёту. Одетт всё ещё поднимается недостаточно высоко, вновь и вновь теряясь в пространстве, не отягощённом землёй, поэтому пока может лишь мечтать о прекрасной выси. Меж тем с каждой попыткой, удачной и не очень, надежда на лучшее и вера в себя лишь крепчают. А оттого и не кажется таким нереальным найти где-то в замке Ротбарта карту и наконец добраться до Дерека...

Интересно... Узнал бы он меня в облике птицы?

– Если бы я появилась в облике лебедя при Дереке, – вырывается из её уст, что продолжает начатую до этого тему разговора, однако при этом косвенно выдаёт потаённые замыслы. – Было бы глупо обидеться на него, если он меня не узнает. – Поверь, принцесса, – горько усмехается волшебник, не пропустивший мимо ушей реплику. Одетт застывает на мгновение, сжав рукой манжету платья от страха, что могла так случайно проговориться. – Сколько угодно, ей-богу, понимай головой, но это не отменит того, что тебе будет больно, – он переводит на неё взгляд, и там отражается болезненный опыт прожитых лет. – Всегда больно, когда твоя правда является для кого-то безумием.       Внутри всё неприятно сжимается от этой фразы, и Одетт хочется побыстрее сменить тему. Принцесса разглядывает получаемую у неё в ступе консистенцию и, протягивая её Ротбарту, спрашивает: – И что же такое должно из этого получиться?       Не смотря на неё, колдун резко выхватывает ступу, однако, разглядев внимательно полученное содержимое, удовлетворительно кивает, и черты лица постепенно разглаживаются. – Отличная работа. Ты могла бы стать чудесной ведьмой, – произносит он, подмигивая принцессе. Затем, задумавшись о чём-то, поглаживает бороду. – Даже могущественной через пару десятков лет, если бы, конечно, не угодила на костёр.       Похвала оказывает благоприятное воздействие, и Одетт, довольная собой, даже выпрямляется. Сейчас и несильно хочется думать, что это убийца её отца, пускай этот факт и невозможно забыть. В такие минуты всё сомневаешься, что этот очень странный, нелепый, но очень даже приятный колдун способен на коварство и убийство. Неужели и за маской злодея всегда скрывается человек?       Ротбарт тем временем берёт в руки получившееся тесто и разминает его руками, делая мягче и податливее. – А сейчас, дамы и господа, – подражает колдун скоморохам, показывающим уличные фокусы. – Вы станете свидетелями настоящей магии.       Тесто делится на несколько частей, и две из них, что больше остальных, колдун скатывает в шарики. Затем Ротбарт создаёт различные фигуры из оставшегося материала и после соединяет их между собой. Получаемое очень напоминает птицу, и догадка после подтверждается, когда колдун специальной тонкой палочкой прорезает полосы, чтобы боковые части больше походили на сложенные крылья. – Очень красиво, – прерывает тишину Одетт, восхищаясь аккуратной работой колдуна. – Но при чём тут магия? – Терпение, принцесса.       Ротбарт подставляет на ладони полученную фигуру под просачивающийся сквозь решётку луч лунного света. Склонившись к птице, он шепчет несколько фраз на древнем языке, после чего птицу обволакивает лёгкая дымка. Сначала слышится тихий писк, и когда дымка отступает, перед принцессой и колдуном предстаёт чудесное, вдруг ожившее создание.       Чёрные глаза-жемчужины быстро моргают, словно оценивая обстановку. После чего птица делает пробные взмахи крылышками, что ещё мгновения назад были грубо слеплены с туловищем, и устремляется к потолку. Синим пятном она мелькает по комнате, пока, наконец, не устремляется к прутьям и исчезает в ночи. – Это... – Одетт не хватает слов, когда она цепко следит за птичкой. Принцессу поражает та лёгкость полёта, с коей, кажется, рождается всякое крылатое существо. Ведь Одетт во время своих попыток даже будучи лебедем всё также прикована к земле страхами и неуверенностью, неотъемлемой частью каждого человека. А ведь так много красоты в той маленькой, но при этом внутренне свободной птичке! – Как это... – Заговорил, – произносит он, наблюдая за её реакцией. От Одетт не ускользнуло и то довольство собой, коим после удачного эксперимента наполнен Ротбарт. – А лунный свет и озёрная вода напитали силой. – И меня так же? – Ну-с.... неживое всегда легче заговорить, пускай и расплачиваешься частью собственной души, – как-то даже равнодушно говорит он, удивляя этим принцессу. – Всё сущее, из чего бы оно ни состояло, стремится к жизни. – Часть собственной души? – Это сложно объяснить, – он, как обычно, чешет затылок, когда подыскивает нужные слова. – За всё нужно платить.  При заговоре создаётся впечатление, что внутри меня, – колдун указывает на грудь, где должно находиться сердце. – Что-то исчезает. Будто вместе с дарённой жизнью я отдаю часть себя, – в его глазах появляется мольба, словно Ротбарт ищет понимания в лице Одетт. – Хотя я и не могу сказать, что жалею об этом. – Это должно быть опасно. – Опасно, – соглашается Ротбарт, и губы застывают в усмешке. Однако лицо вдруг светлеет, и неуверенная, но искренняя улыбка озаряет его. – Но при этом разве есть что-то прекраснее?       Бесформенная масса в один миг преобразуется в живое существо – чудесное и восхитительное. Раздумывая над словами колдуна, Одетт убеждается, что уже не может видеть в нём то чудовище, которым он предстал перед ней в их первую встречу.       Она пытается отмахнуться от этих мыслей, напоминая себе о важном факте: Ротбарт убил её отца. Однако эта кратковременная злость вновь отступает, сменяясь желанием понять поступки похитителя. Но всё же... такое невозможно простить. – А как заговаривать живых? – спрашивает она погодя. – Любой стремится к жизни, к обретению души, покуда нет этого ничего прекраснее, – продолжает он, параллельно прибирая на столе. – Человеку же это не нужно, – Произнося эту фразу, Ротбарт усмехается. – Однако, пускай он об этом и не догадывается, ему всё ещё далеко до совершенства. – В чём это выражается? – Во внутренней несвободе, – в глазах загорается огонёк озорства. – Мы все зависимы от чего-то: алкоголя, денег, стремления к власти или внутренних комплексов. – То есть проклятие помогает понять, с чем нам нужно работать. – Если точнее, то только проработка помогает избавиться от проклятия, – вновь усмехается. – Ей-богу, как этого добиться? – Ты не знаешь? – Я? – он с недоумением направляет на себя руку и разражается хохотом. – Каждый лишь самостоятельно может понять, как этого добиться, если заглянет внутрь себя. – И что мне нужно искать?        – Спроси себя, что тебе не хватает, – указывает на неё, произнося слова со всей серьёзностью. – Добьёшься этого, и чары сразу же спадут.       Принцесса отворачивается от Ротбарта, решая немного пройтись по комнате, чтобы поразмыслить над услышанным. Девушку постоянно что-то беспокоит: собственные ошибки, страх поражения, неизвестность. Однако за это время она научилась с этим бороться.

«Ну, по крайней мере, это больше не мешает мне уснуть»

      Меж тем, перебирая различные варианты в голове, Одетт резко понимает, что есть одна вещь, которая, как ничто другое, отдаётся острым чувством в сердце. Чувством, что оставил в ней Дерек.       Ноготь впивается в мягкую часть ладони, чтобы болью избавиться от этих неуместных мыслей. Как можно вообще думать о таких глупостях после всего того, что случилось? Наивная, неуверенная девчонка, которой не хватает для полного счастья какого-то признания в любви. Самая настоящая эгоистка.       Но все эти укоры в свою сторону не помогают ей закрыться от очевидного: это действительно ранило её. Ещё в бальном зале, осознавая свои чувства к Дереку, Одетт ждала от него признания, доказательства искренних чувств принца. Принцессе было достаточно только услышать эти три слова от него, и не нужно ей никаких подвигов. Ведь так важно услышать, что тебя примут любой. Примут даже зловредной девчонкой.       Но Дерек этого не сказал. Ничего не сказал про саму Одетт, только про внешнюю красоту. За столько лет они так и не стали ближе, и можно на пальцах одной руки посчитать количество душевных разговоров. Может, будь она более милой к нему, у них могло что-то получиться?

Но тогда бы это была не она...

      И всё же Одетт так хочет увидеть Дерека и вновь поговорить с ним как раньше. Снова услышать его голос, низкий, но очень мелодичный; увидеть его широкую самоуверенную улыбку; потрепать волосы, испортив причёску, которая ей никогда не нравилась. Даже посмотреть на его недовольное выражение лица, когда он, дуясь, хмурит брови и остро смотрит.

Значит... Поможет его признание?

      Когда же Одетт поворачивается к Ротбарту, то говорит совсем другое: – Ничего не приходит на ум, – принцесса старается выглядеть подавленной. Сказанная ложь же неприятно отдаётся в груди. – Я думаю, что мне требуется тщательнее изучить вопрос. Есть ещё какая-то информация? – осторожно поднимает на него глаза. – Что ж, – поглаживает бороду. – Тогда нам нужно в библиотеку.       Брови непроизвольно приподнимаются. – Неужели? – А что тебя так удивляет? – Ротбарт щурится, наблюдая за реакцией. – Карт там нет. – Всё равно это... – держится спокойно, чтобы не показать своё разочарование от последней фразы. – Похоже на то, что ты мне доверяешь. – Ну если тебе так легче... – усмехается. – Значит, пойдём?