Because of you

Поссориться с Финном Вулфхардом можно было из-за чего угодно: из-за последнего куска пиццы, из-за спора о концовке фильма, из-за того, что он в который раз опаздывает на встречу. Но поссориться из-за молчания — это было ново и особенно больно. Последнюю неделю он ходил мрачнее тучи. Не в том смысле, что капризничал или дулся для вида — нет. На нём висел груз, настоящий и тяжёлый, который заставлял его сутулиться и делал его карие глаза почти чёрными, непроницаемыми. Он огрызался по пустякам, на вопросы учителей отвечал сквозь зубы, а на мои попытки поймать его взгляд — просто отворачивался. Всё началось с этой новой компании. Они были старше, пахли дешёвым пивом, сигаретами и чужой свободой, а в центре их крутился Марк со своим ржавым «Мустангом». Но больше всего резало другое: как преображался рядом с ними Финн. Он затихал, становился каким-то стёртым, и это затишье было страшнее любой открытой грубости. И вот, после особенно мрачного дня, когда он проигнорировал мою записку, переданную через Дженнифер, я решила нахрапом. Поймала его у шкафчиков после уроков, когда Марк отошёл курить. — Финн, — сказала я, блокируя ему путь. — Что с тобой? Ты как с цепи сорвавшийся последние дни. Он даже не взглянул на меня. Бросил учебники в рюкзак, молнией застегнул его. — Отстань, Андерсон. Не до тебя сейчас. Голос был плоским, холодным, как сталь. Не «отвали» с привычной усмешкой, а именно «отстань» — отчуждающе, окончательно. — Прекрасно, — прошипела я, чувствуя, как от этих слов по лицу разливается жар. — Сиди тогда в своей яме один. Может, твой новый друг тебя утешит. Он лишь резко вскинул голову, в его тёмных глазах мелькнуло что-то тяжёлое и неприятное, но он промолчал. Развернулся и ушёл, оставив меня посреди коридора с комом колючей обиды в горле. Началось молчание. Не на четыре дня — на целую вечность, с понедельника по четверг. Мы стали призраками в жизни друг друга: отмечали присутствие краем глаза, но ни слова, ни жеста. Каждый час тишины прибавлял мне злости. Как он смеет? Из-за какого-то Марка? Я строила в голове монологи, полные упрёков, и хоронила нашу дружбу с помпой, достойной трагедии Шекспира. Четвёртый вечер. Я сидела в своей комнате, бессмысленно листая учебник истории, но видела только его закрытое, раздражённое лицо. За окном сгущалась тёплая августовская ночь, воздух был густым и сладким. И вдруг — стук. Лёгкий, но отчётливый. Камушек о стекло. Всё во мне сжалось. Нет. Не сейчас. Я ещё не простила. Стук. Второй. Настойчивее. Я впилась ногтями в ладонь, пытаясь удержаться на месте. СТУК! Третий удар прозвучал как выстрел. В нём было требование. Или отчаяние. Я сорвалась с места и подбежала к окну, распахнув его с такой силой, что стёкла задребезжали. — Чего тебе?! — бросила я в темноту, и голос задрожал от гнева. Но слова застряли у меня в горле. Внизу, в лунном свете, пробивавшемся сквозь листву старой яблони, стоял он. И вид у него был... разбитый. Буквально. Тёмные джинсы в пыли, чёрная футболка со сбитым набок воротником. И лицо... На скуле цвел свежий, багровый синяк, губа в уголке была разбита и запеклась тёмной кровью. Над бровью краснела ссадина. Он стоял, слегка раскачиваясь, как после долгой пробежки, и смотрел на меня снизу вверх. В его широко распахнутых глазах не было ни злости, ни бравады — только усталая, животная решимость и что-то похожее на стыд. — Андерсон, — хрипло произнёс он. — Можно... подняться? Я молча, всё ещё не в силах вымолвить слово, отступила от окна. Что с ним случилось? Он полез с привычной, но сейчас какой-то замедленной ловкостью. Цепляясь за ветку, за трубу, он втянулся в комнату и почти рухнул на пол, упираясь руками в колени, чтобы не упасть. Запах от него был острым — пыль, кровь и что-то металлическое, отдающее страхом. — Кто тебя так? — выдохнула я наконец, не в силах отвести взгляд от его разбитой губы. — Из-за чего? Он медленно выпрямился, зашипел от боли, коснувшись скулы. — Из-за тебя, — поправил он тихо, но с какой-то дикой, несокрушимой твёрдостью. — Марк. Он... он сказал пару вещей. Про тебя. Четыре дня назад. Я ему тогда сказал, чтобы заткнулся. Он послал меня подальше. А сегодня... сегодня он повторил. При всех. Я попросил забрать свои слова. Он отказался. Пришлось... попросить убедительнее. Всё встало на свои места с ледяной, болезненной ясностью. Его злость, направленная не на меня, а из-за меня. Его грубость у шкафчиков — не потому что я была не нужна, а потому что он кипел от ярости на другого и не мог это вынести. И эти четыре дня нашего молчания... пока он носил в себе эту злобу и защищал моё имя там, где я об этом даже не подозревала. Все мои обиды, все пафосные монологи испарились, оставив после себя лишь щемящую, неловкую пустоту и жгучую потребность что-то сделать. — Дурак, — прошептала я беззлобно и метнулась к двери. — Сиди. Не двигайся. Я слетела вниз, в ванную на первом этаже, схватила старую пластмассовую аптечку с красным крестом. Родители уже спали. Сердце колотилось где-то в горле. Когда я вернулась, он сидел на краю моей кровати, склонив голову. Казалось, каждое дыхание через разбитую губу давалось ему с трудом — коротким, прерывистым вздохом. В руке он сжимал скомканную салфетку, которую я бросила на стол днём, и время от времени прижимал её к уголку рта, словно пытаясь остановить пульсирующую боль или стереть капельку крови. — Дай сюда, — сказала я, ставя аптечку рядом и садясь перед ним на стул. Он послушно поднял голову. При ярком свете настольной лампы повреждения выглядели ещё страшнее. Я достала перекись, ватные диски, пластырь. — Будет щипать, — предупредила я, нанося жидкость на вату. — Не впервой, — буркнул он, но всё же зажмурился, когда я прикоснулась к ссадине над бровью. Его лицо дрогнуло, челюсть напряглась. Я работала молча, сосредоточенно, счищая пыль и запекшуюся кровь. Потом взялась за губу. Он не дёрнулся, только дыхание стало чуть чаще. Я чувствовала на пальцах тепло его кожи, видела каждую веснушку, каждую ресницу, тень от которых падала на синяк. — Зачем полез в драку? — пробормотала я, чтобы разрядить напряжение, нанося тонкий слой заживляющей мази. — Он... — Финн начал и замолчал, открыв глаза. Он смотрел прямо на меня, и в его взгляде не было и тени той холодной отстранённости, что была четыре дня назад. Была только усталость и какая-то сырая, неприкрытая искренность. — Он говорил о тебе с таким презрением... назвал тебя «ребёнком», который «не даёт повзрослеть». Что ты «тащишься за мной, как обуза, и не даёшь нормально дышать». И много чего ещё... унизительного. Я не выдержал. Я замерла с пластырем в руках. — И из-за этого ты четыре дня ходил злой, как черт, и наорал на меня? Он потупился, уставившись на свои потертые кроссовки. — Я не знал, как это... объяснить. Не хотел, чтобы ты знала, какую дрянь он про тебя несёт. Думал, справлюсь сам. Не справился. Сорвался на тебя. Это... это самое подлое, что я мог сделать. В его голосе звучало такое искреннее раскаяние, что остатки моей обиды окончательно растаяли, оставив после себя что-то тёплое и щемящее. — Да, подлое, — согласилась я, наклеивая пластырь на ссадину. — Но... спасибо. Что вступился. — Не за что, — он мотнул головой и снова зашипел от боли. — Это же... само собой разумеется. После этого напряжение спало. Я убрала аптечку, а он остался сидеть на моей кровати, разглядывая комнату, будто не видел её сто лет. Разговор наладился сам собой, робко, будто пробиваясь сквозь лёд. Мы начали с разбора последствий его геройства. Финн, едва шевеля распухшей губой, с мрачным удовлетворением доложил, что физический урон в той драке был минимален, зато самомнению его бывшего приятеля нанесён непоправимый моральный ущерб. Потом слова понеслись дальше, заполняя пустоту четырёх дней. Я поведала о провальной «терапии шопингом» с Дженнифер, закончившейся тремя порциями мороженого у каждой. Он, в свою очередь, рассказал, что даже не зашёл домой — сразу направился ко мне. Мы говорили не о глобальном, а о бытовом, сиюминутном. О том, как учительница по литературе сменила очки на линзы и теперь все парни на неё засматриваются. О том, что папа Финна наконец-то починил старую акустическую гитару, и Финн пытается вспомнить три аккорда. — Давай лучше я с твоей домашкой помогу. Чем-то же надо отрабатывать свою вину. Я подняла бровь, оценивая его вид. — Стратегия интересная. Только боюсь, с твоим-то текущим КПД, мы вместе на дно пойдём, — парировала я. Он фыркнул, задел губу и зашипел. Когда он наконец поднялся, чтобы уходить, рассвет уже начинал размывать черноту за окном. — Ладно, пора, — он потянулся, и все его суставы хрустнули в унисон. — Спокойной ночи, Андерсон. И... ещё раз извини. — Спи спокойно, Вулфхард. И в следующий раз... просто говори. Ладно? — Ладно, — он кивнул и, повернувшись к окну, добавил уже почти шёпотом: — Обещаю. Он скрылся в сероватом предрассветном сумраке так же бесшумно, как и появился. Я закрыла окно, села на кровать и прикоснулась к пустой чашке из-под ватных дисков, пахнущей перекисью и его кровью. Тогда, в ту ночь, я думала, что мы прошли важный рубеж. Он научился брать на себя слишком много, чтобы защитить меня, а я научилась видеть за грубостью — неправильно направленную заботу. Нам хватило трёх камушков в окно и разбитой губы, чтобы залатать трещину в четыре дня. Я верила, что «обещаю» — это навсегда. Теперь, в стерильной тишине нью-йоркской высотки, это воспоминание обжигало. Потому что он снова попытался защитить меня, взяв на себя слишком много. Снова ушёл в молчание, чтобы оградить меня от «токсичности». Но на этот раз трещина была не в четыре дня, а в четыре года. И никакие камушки в стекло, никакие разбитые губы не могли быть сигналом. Только он сам, появившийся на пороге и сказавший: «Потому что я больше не могу». И снова исчезнувший. Оставив после себя только подгоревший блин и слово «Не жди», которое теперь звучало как приговор нашему общему прошлому.