***

Здесь по-другому не выжить. Выпив бутылочку, дышать становится приятней и легче, в груди теплеет, как от нежной влюбленности, а глаза наполняются живительной влагой. Они блестят. Так намного проще смотреть на всю гадость вокруг. Так, если выпить побольше, можно стать её частью и ненадолго раствориться в общении, смехе и поддельном всеобщем счастье. Недолгое спокойствие — здесь, в комнате над клубом, где Адам жил с рождения. Это маленькое укрытие всегда было надёжным (пока в баре не сделали херовый ремонт и не порвали всю звукоизоляцию на хрен). Но оставаться здесь долго тоже не вариант. Адам чувствует, как в томительном одиночестве собственные мысли преследуют и догоняют его, когда он морально слаб, а потом начинают неумолимо терзать его душу. Они разрывают её на части, не давая спать. Три часа ночи. Адам вскакивает с кровати. Ему обязательно нужно выйти в свет. Желательно — трезвым. Рука сама тянется к бутылке голубого джина на прикроватной тумбочке. План действий очень простой: прижаться губами к горлышку, сделать несколько жадных глотков и воздушным шагом спуститься в шумный зал. Только тогда Адам наконец почувствует себя человеком. Сторчавшимся, но человеком. В последний момент его рука дёргается — бутылка падает на пол и разбивается, пуская джин ручьём бежать по полу. Адам злится от громкого звука и кучи осколков, а также хочет врезать себе кулаком в ебало, да покрепче. Блять, он же старался не пить! Пошёл всего второй день, а ему уже максимально хреново. Весь окружающий мир потускнел на десять тонов, а его самого опутала хандра, сравнимая иногда со вселенской депрессией. Но знаете, он всё равно не пьёт. Хорошо это или плохо — не важно. Просто Лют об этом просила. Хотела, наверное, чтобы он тоже иногда видел мир в естественных красках. Но ей легче говорить — там, кажется, далеко-далеко, в огромном городе другого мира у неё была вторая жизнь. Ту, о которой не стыдно рассказать, с работой в офисе и квартирой. Официантка в этой богадельне она по воле странных обстоятельств. Хоть убейте, Адам никогда не поверит, что она добровольно подписывала контракт на работу… здесь. Он бредёт по лестнице вниз, как на Голгофу, всем телом ощущая глухой пульс поганой музыки. Эта идиотская песня не спадает с топ-чартов несколько месяцев, а звучит как демка с дешманской звуковой карты. Он трезв, и вот уже вспышки прожекторов и неона, разрезающие темноту, кажутся не такими уж ослепительными. Он уверен, если убрать свет вообще, клуб станет мрачной пустой комнатой с битыми штукатуренными стенами. Посмотреть будет страшно. Он видел. Почему все в восторге от попсы, звучащей сплошным оглушительным месивом? Один и тот же задроченный бит уже дыру выжег в голове, слушать невозможно. Наблюдать за обдолбанными — тоже. Но никого это, кажется, не смущает. Все пляшут и орут в караоке, хлещут стакан за стаканом. Музыка долбит, как одуревшая. И плевать все хотели на время. Вечеринка подзатянулась. Сколько можно уже, блять, правда? Адам собирает монатки, пока раздраженный голос в голове цедит одну и ту же фразу: «они все ебанулись». Все тронулись башкой после первого же шота. И он вместе с ними. Уже много лет как плутает в своей голове и не может найти ответы. Он устал от этого блескучего вранья каждый день. От бесконечных увещеваний, что здесь его счастье, здесь жизнь и дорогие часы безмятежности от полуночи до самого утра. Самовнушение уже не помогает, надоело! Он свалит сейчас же с этой тусовки, именуемой поклонением богу-отцу мира сего, ведя неравный бой с трезвостью. Здравый смысл здесь обречён. Адам сам, кажется, сегодня умнее других, потому становится так противно быть в эпицентре этого сумасшествия. У него на эту жизнь, да что там, на эту ночь (мечта — пережить хотя бы её) другие планы. Пока все ведут войну с рассудком, он просто возьмёт Лют за руку, бурча: «прогуляемся» и скорчит недовольную рожу, когда услышит в её наушниках вопли депрессивного певца. Добавит как всегда, нетактичное: «ну и хуйню ты слушаешь», чтобы она засунула наушники куда подальше. Всё потому что он не может ничего сделать с ощущением одиночества. Что если даже Лют игнорирует его, как и вся тусовка? Она всегда выглядит так свободно. Она танцует, не принимая ничьи приглашения, наслаждается своей музыкой в наушниках, выпивает, не чокаясь. Да и редко когда напивается, всю ночь исправно отрабатывая смену. Она не зависима от всей той параши, которую кидают по углам угашенные в ноль проходимцы. А у Адама уже рот высох от всей этой дряни. Лют в клубе комфортнее. Да, у неё немного иначе сформирована идеология, чем у основной массы посетителей, в жизни она движется правильным путём. Но здесь она тоже своя, в любой компании. Хотел бы и Адам так уметь сливаться с толпой, чтобы никто, даже за редким исключением, не болтал с ним при встрече. Не видел, как он пьёт наверху, над клубом, в своей древней, как мир, каморке с неплохим видом на отстроенный ввысь мегаполис. Адам думает, что это, чёрт возьми, неправильно. Они должны чаще быть рядом в шумном зале, делиться шутками, пить, если захочется, а не потому, что всё пьют, и всегда находить друг друга в толпе, общаясь особыми знаками. Они должны бросить всё происходящее, будто этот клуб — не про них. Будто Адам не был родом из этого дивного утопического места 2010-х и не являлся его главным творением. Когда он курит, лёжа на кровати, и слышит ритмичный пульс колонки под задницей, он понимает, что не должен был он стать частью этого мира. Ему была уготована простая человеческая судьба с наименьшим количеством интриг, и наибольшим — посиделок перед телевизором. Желательно без новостных каналов. Желательно — с Лют. Так просила его душа, но мать-проститутка решила обосноваться вместе с сыном там, где до рабочего места на пилоне пять минут ходьбы. Хорошо, что бордель прикрыли. Здесь и так полно грязи, от которой воротит с каждым днём всё сильнее. Это место не похоже на нормальный «дом» или «родину»; ни ему, ни Лют здесь делать нечего. В этом «раю», ставшем самым большим хаосом планеты, они не должны прожить оставшуюся вечность. Не успевают эти мысли закрепиться в голове, как призрачные фантазии начинают сбываться. — Пойдём? — спрашивает она, держа в руке наушник. Адам молчит, приоткрыв рот, не зная что сказать, а она в это время убирает белый кейс в рюкзак и набрасывает его на плечи. Шипение маленьких динамиков угасает. У Лют на шее новые кулоны, тёмная помада на тонких губах и ясные глаза. Она берёт его за руку, на всякий случай спрашивая: «всё в порядке?» и они вдвоём отправляются в путь по тёмным промокшим улицам. Куда?.. Какая на хуй разница? Адам идёт и всё. Квартал за кварталом пропадают у них за спиной. Лют велит ему подождать немного, а сама махом закупается в круглосуточном. Дожидаясь её, Адам закуривает две сигареты, глядя на растущую луну в безоблачном тёмном небе. Потом отдаёт одну Лют. Она улыбается. Так странно: вот она снова с ним, и ведь совсем недавно казалась такой далёкой. Она была в клубе, где Адам родился и откуда пытался сбежать уже многие годы. Это его цель, Парнас, заветная мечта, вздохнуть в большом мире полной грудью. …Жаль что покоя не существует нигде. Они добираются до дома к утру. Транспорт так поздно не ходит, такси хрен поймаешь; пришлось прогуляться. Лют отпирает дверь. В темноте, даже свет не включив, они разбирают пакеты. Что-то решают съесть сейчас — например, по пол пачки антидепрессантов с минералкой и ещё две горстки снотворного. Из ниоткуда опять появляется головная боль, захватившая их обоих. Лют, кажется, лучше после таблетки. Пока Адам, морщась, зарывается в волосы, пытаясь спастись от двух металлических прутьев в висках, она бегает за отвратительной на вкус горячей водой и обезболивающим. Свет по-прежнему выключен. Он и не нужен: небо светлеет, покрытое дымкой, и там, далеко за горизонтом, просыпается солнце. Теперь заснуть получится с трудом. Но это не страшно: в своей постели удивительно хорошо и спокойно. Адам прижимает к себе гибкую талию Лют, пока та разминает его затекшую шею. Приятно аж до мурашек. И вскоре боль проходит, обращаясь в ничто под ласковыми руками любимой девушки. «Спасибо, детка», — на грани со сном бурчит Адам, теснее обнимая Лют под немного прохладным, лёгким одеялом. Воздух пахнет утренней свежестью, её шампунем и немного — лимонным джином. Подумать только, они даже не сменили одежду. Лют сбросила с себя только кожаную куртку, и сейчас с удовольствием обнимает Адама в мягкой тёмной кофте. Зыбкий, холодный рассвет забирается к ним на кровать. Через пару часов уже полноценное утро. Лют спит: устала на рабочей неделе. Адам расстаётся со сном из-за назойливого солнечного луча, и уже не надеется даже задремать. Вставать тоже не вариант — пусть Лют отдыхает в это недолгое время покоя. Адам просто полежит, тоже наслаждаясь им. В такие моменты кажется, что каждое утро будет полным любви, умиротворения и кроткого счастья. Плевать, что уже вечером их режимы «сон-работа» потеряют стройность и от их близости останется только приветственный, аккуратный (чтобы не разбудить) поцелуй. Адам оставляет такой же у виска спящей Лют, со всей нежностью, осторожно. И ловит себя на том, как в груди что-то горячеет и ритмично колотится. Такая мысль — чистого рода безумие, но это, кажется, бьётся его сердце. *** Где-то в нескольких милях растворилось в воздухе здание клуба. Потолок наконец грохнулся на всех его посетителей… Хочется верить, что его больше нет. Реально лишь то, что видит Адам. В этой комнате целый мир, новый, ещё никому не известный. Его первый человек — Адам; Лют — его настоящая Ева. И в этот дивный Рай главное не впускать Бога. У них с Лют будут свои прекрасные заповеди и огромное, цветущее древо добра и зла. Ничто не помешает ему покрыться к осени сладкими плодами. В них — настоящая жизнь, настоящая любовь и самая чистая искренность. Чистая от греха плодородная почва… Лют просыпается. Вместо голубого холода пустой стены видит блики солнца и чужие глаза, отливающие золотом. Она любит их уже многие годы и помнит каждый раз, когда гладила их сквозь закрытые веки. Они обожают её не меньше. Адам припадает к чужим губам, мягким и ласковым. Ничто с ними не сравнится. Безумная топкая нежность накрывает его с головой, когда Лют гладит его волосы, лоб и шею, всем телом льнёт к нему в объятия. Адам, кажется, плачет. Он даже не понимает, как слёзы скатываются по щекам Лют на макушку. Пытаясь унять дрожь, он прячется в её волосах, неразборчиво шепчет что-то о любви, алкоголе и скором лете. Лют шепчет ему тоже самое. Всё будет хорошо.