Вэй Усянь переезжает

~ 1 ~ Цзян Чэну еще тринадцать, когда Вэй Усянь переезжает из его покоев. До этого почти четыре года они делили одну комнату на двоих. Теперь Вэй Усяню четырнадцать. Отец говорит, что им пора жить отдельно. — Ты будешь без меня просыпать по утрам, — ворчит Цзян Чэн. — И будешь ложиться слишком поздно. — Но нам нужно жить отдельно, шиди, — усмехается Вэй Усянь. — Мы выросли. Уже пора. Цзян Чэн не чувствует, что он достаточно вырос, чтобы его друга отправляли от него так далеко. Нет, его покои просто на другом конце общего семейного дома, но по ощущениям это слишком большое расстояние. — Мы же можем иногда ночевать друг у друга? — бормочет Цзян Чэн. — Я так не думаю, — вздыхает Вэй Усянь. — Всё будет хорошо. Мы привыкнем. Я привыкну. Он улыбается и связывает вещи в тюк. — Ты собрался, а-Ин? — спрашивает отец, заходя. — Тебе нужна помощь? — Нет, дядя Цзян, я всё сделал, — улыбается Вэй Усянь. — Пойдем, я покажу тебе покои, — говорит отец и покровительственно кладет ладонь на плечо Вэй Усяня. — Я понимаю, что вы, мальчики, будете друг по другу скучать, но вы выросли. Пора спать отдельно. — Да, дядя Цзян, мы это понимаем, — вежливо говорит Вэй Усянь. Цзян Чэн ничего не говорит. Ему всё это всё еще кажется несправедливым. А еще отец почти обнимает Вэй Усяня. И теперь он странно сердит на них обоих. Вэй Усянь не виноват в том, что отец любит его больше, а отец не виноват в том, что Вэй Усянь нравится ему больше, потому что Вэй Усянь яркий и притягательный. Но Цзян Чэн сердит и почти обижен. — Еще увидимся, а-Чэн, — оборачивается в дверях Вэй Усянь, а потом отец мягко надавливает на его плечо и уводит за собой. Цзян Чэн к вечеру становится беспокойным. До этого он видел Вэй Усяня на ужине, а потом пришел в свои покои и увидел пустоту на том месте, где была вторая кровать. Это… больно. Цзян Чэн честно пытается медитировать перед сном, но его отвлекает, что никто его не отвлекает, никто не смеётся, никто не вспоминает то смешное, что было за день. Его отвлекает то, что Вэй Усяня нет. Цзян Чэн сердится и пытается лечь спать. Он не может уснуть. Никого не нужно успокаивать или оттаскивать от книги, никто не смеётся, представляя, что увидит во сне, никто не… Цзян Чэн сердится на Вэй Усяня за то, что того сейчас нет рядом. И думает, что в первую ночь на новом месте тому тоже тоскливо. На то, чтобы решиться, нужно ещё с полчаса, но Цзян Чэн решается и выбирается тихо. Он знает, что окна Вэй Усяня выходят на пруд, а дверь — заметная для ночной стражи, логичней зайти через окно. Цзян Чэн чувствует себя почти преступником, когда крадётся в ночи под окна Вэй Усяня, но внутри поселяется щекотное ощущение счастья и грядущего приключения. Он уйдет до рассвета, и никто не узнает. Всё будет здорово. Не может же он один тосковать, да?.. Цзян Чэн подкрадывается к окну и видит за ним слабый свет. Значит, ещё не ложился, значит, можно позвать, ему откроют, а потом они вместе будут смеяться над этим коротким приключением. Цзян Чэн набирает воздух в лёгкие, чтобы позвать… и слышит голос отца. — Потерпи, а-Ин, — ласково говорит отец. — Ты знаешь, что это необходимо. Иначе твоим мышцам будет больно. В прошлый раз ты поторопился и хромал весь день. Цзян Чэн закрывает себе рот ладонями и таращится перед собой. Он помнит, как Вэй Усянь хромал. Он сказал, что слишком много тренировался. Он тренировался с отцом?.. Потому что он старше и сильнее?.. — Я помню, помню! — чуть задыхаясь, бормочет Вэй Усянь. — Но уже поздно… я… Ай. Я… — Я велю утром разбудить тебя, — с улыбкой в голосе говорит отец. — Не зажимайся. Или будет больнее. Тебе просто нужно потренироваться и привыкнуть. Или я могу найти кого-то другого?.. — Нет! — почти кричит Вэй Усянь. — Нет. Я потерплю. Тренируйте меня, дядя Цзян. Не кого-то ещё. Меня. Остальные младше и слабей. Я выдержу. Цзян Чэну становится обидно. Отец тренирует Вэй Усяня. Не его. Потому что Цзян Чэн младше. Потому что Цзян Чэн слабее. Потому что Вэй Усянь старше, сильнее и способней. Цзян Чэн тихо отползает от окна, продолжая зажимать себе рот рукой и стараясь не разреветься. Он добирается до своих покоев, забирается в кровать, сворачивается под одеялом, а потом… плачет от обиды и разочарования. Наверное, отец прав, наверное, Цзян Чэн ещё слишком мал, чтобы познавать секретные техники, до которых уже дорос способный Вэй Усянь. …наверное… Цзян Чэн плачет полночи, а утром сердито смотрит, как чуть странно прихрамывает Вэй Усянь, морщась поначалу. Но он способный, он снова светло улыбается после медитации и помогает с мелкими шиди, которых им сегодня поручают тренировать. А вечером Вэй Усянь уходит в свои покои. Цзян Чэн видит, как его отец идёт следом и ничего не говорит. Это не его дело. Пусть. Пусть. Пусть. . Мельком Цзян Чэн отмечает, что Вэй Усянь стал пить вино. Немного. Больше. Больше. И больше. Цзян Чэн считает, что Вэй Усянь просто осознал себя взрослым и уникальным. И всё. ~ 2 ~ В Облачные Глубины они приезжают, когда Цзян Чэну уже пятнадцать, а Вэй Усяню еще пятнадцать — ему не хватает буквально две луны до шестнадцати. Здесь строже. Здесь оценивают не за улыбку и обаяние. Здесь больше требований. Здесь Вэй Усянь начинает пить меньше, даже если учитывать регулярные посиделки с другими адептами. И здесь они снова живут вдвоем в одной комнате. Цзян Чэну здесь почти нравится даже. Сегодня посиделки потише, потому что всем интересней не смешные истории или вино с орешками, а сборники книг, что Не Хуайсан принес с собой в рукаве. Несмотря на бахвальство и горделивые заявление об «опытности», все с интересом разглядывают иллюстрации, но иногда то и дело слышно: — Это ж элементарно. — А чего интересней показать не мог? — Всё это ж просто. — А ничего поинтересней нет?.. Цзян Чэн ничего не говорит, только похмыкивает. Если его спросят, он не будет врать, что успел уже познать плотские радости, конечно, но делать лицо повидавшего виды человека он не перестает. А с девчонками ему пока еще рано — он только глупостей натворит. Вот постарше станет, его шисюны в весенний дом сводят, как всех остальных, это уже давно известно. Но любопытствовать сверх меры тоже не хочется. Вэй Усянь, вот, напротив, хоть и перечитал с сотню весенних книг, в каждую принесенную Не Хуайсаном сунется посмотреть, изучит, пофыркает, поусмехается лукаво. На него поглядывают с уважением, будто он чего-то умеет и знает. Цзян Чэн только хмыкает в чарку, но шисюна не сдает. — О, какая у меня придирчивая публика!.. — смеется тем временем Не Хуайсан. — Ну уж раз вам это — простенько, тогда покажу кое-что, доселе вам неведомое. Он жестом бывалого артиста достает из рукава две книжки и дает в разные стороны. — Что там? — тут же любопытствует Вэй Усянь — глаза его горят, щеки разрумянились. — Там что-то интересное, да?.. Да?.. Цзян Чэн отпивает еще из своей чарки, чувствуя, как блаженное тепло разливается по телу и расслабляет, усмехается нетерпению шисюна. — Там?.. — выдыхает Вэй Усянь. А потом он перестает улыбаться, взгляд его стекленеет, губы сжимаются в нить, а на лице появляется жестокое выражение, с каким он говорит о собаках. Цзян Чэн напрягается отчего-то, по спине продирает холодком, а дальше звучит: — Убери. Эту. Мерзость. Вэй Усянь прижимает книгу к столу, чтобы никто не смотрел на страницы. Лицо его — жестокое, злое. Голосом можно убить. Все притихают. Не Хуайсан хлопает глазами, растерянно спрашивает: — Вэй-сюн, что не так?.. — Что не так?! — выдыхает Вэй Усянь. — Ты дал нам книги про обрезанных рукавов!.. Если хочешь читать такое — читай. Но не смей кому-то показывать такую мерзость. Убери!.. — Но… — выдыхает Не Хуайсан. — Что мерзкого в любви?.. Вэй Усянь смотрит перед собой. Взгляд его пылает. Сам он напряженный невероятно, словно готов броситься и убить, но вместо этого цедит: — Это худшее из того, что один мужчина может сделать с другим. Это больно. — Нет, что ты!.. — восклицает Не Хуайсан. — Там же написано!.. Если хорошо позаботиться о партнере, то никакой боли не будет. Да, может, поначалу будет хромающая походка, но… — Нет! — резко обрывает Вэй Усянь. — Даже когда перестает болеть тело… — Его голос внезапно садится. — Внутри всё равно больно. У Цзян Чэна внезапно пересыхает во рту. В голове бьётся страшная, но ещё недорожденная мысль. Тишина в комнате стоит оглушительная. Не Хуайсан очень медленно забирает обе книги, внимательно смотрит на Вэй Усяня и спрашивает: — Вэй-сюн, кто-то пытался коснуться тебя недозволительно? Вэй Усянь разом теряет весь свой пыл, улыбается растерянно, говорит: — Что? Нет. Нет, конечно!.. Просто я думаю, что это мерзко. Хах. Никто меня не… Никто. Я бы не позволил. — Ясно, — мягко обрывает Не Хуайсан. — Я больше не буду при тебе такие книги показывать. — Хорошо, — выдыхает Вэй Усянь. Не Хуайсан смотрит на него внимательно ещё одно долгое мгновение, а потом радостно выдаёт: — Неужели вы подумали, что это единственное, чем я могу вас удивить? Он достает из рукава другие книги, и все начинают их разбирать, галдят, смеются. Вэй Усянь отвлекается, что-то зачитывая даже вслух, а Цзян Чэн медленно выходит из комнаты, где они собрались. В ночи Облачных Глубин прохладно, и это холод чуть отрезвляет, позволяя окончательно родиться мысли. Мысли глупой, страшной, невозможной. В ее реальность верить не хочется, потому что быть такого не может!.. Такого. Не. Может. Быть. А в ушах звучит подзабытый ласковый голос отца: «Потерпи, а-Ин. В прошлый раз ты поторопился и хромал весь день.» Голову Цзян Чэна начинает кружить, и он бредёт подальше от комнат. «Не зажимайся.» Перед глазами мутится и двоится. Кажется, от слез. «Или будет больнее.» Сердце колотиться где-то в горле, а само горло выдает странные булькающие хрипы. «Или я могу найти кого-то другого?..» В ушах звенит. Цзян Чэн останавливается, опираясь на дерево. А в голову врывается звонкий голос едва четырнадцатилетнего Вэй Усяня: «Нет. Я потерплю. Тренируйте меня, дядя Цзян. Не кого-то ещё. Меня. Остальные младше и слабей. Я выдержу.» Цзян Чэна тошнит. Он блюет громко и некрасиво, по щекам бегут слезы, горло издает невнятные хрипы, его трясет, а в какой-то момент он падает, надеясь только, что не приземлился коленями прямо в рвоту. Когда всё заканчивается, он отползает немного подальше, вытирает рот рукавом и сидит, не зная, что ему делать. Отец надругался над Вэй Усянем. …отец надругался над… Цзян Чэн успевает только наклониться в бок, а потом его снова начинают скручивать спазмы, но блевать уже нечем, и его скручивает насухо, горло хрипит, и хочется закричать и разреветься еще сильнее. — О небеса, — вздыхают над головой. — И по какому поводу вы удобряете мое дерево плодами своих возлияний? Цзян Чэн смутно голос узнает и почему-то ему доверяет, а потому не дергается, когда на спину опускается большая теплая ладонь, и всё внутри пронизывает чужая ци, помогая и ослабляя воздействие алкоголя. — Встать сможете? — спрашивает спаситель, и на этот раз Цзян Чэн узнает голос. И да. Только он мог прийти блевать под окнами Учителя Лань. Лань Цижэнь смотрит устало, но почти не гневно, словно видит, что Цзян Чэн не просто перепил, что сейчас ему больно, так больно, как никогда не было, и боль эта, горечь, злость, ярость безвольная, они выжигают и выжирают его изнутри. — Встать сможете? — повторяет Лань Цижэнь. — Нет, — честно говорит Цзян Чэн. — Я не… Его горло снова сжимает спазм, но другой. По щекам начинают бежать слезы, и он захлебывается своим рыданием. Его колотит и трясет. Он упирается лбом в чужие колени и рыдает так, как никогда в жизни. Он даже над своими щенками так не плакал. …потому что щенков отдали в добрые руки, наверное, а Вэй Усянь… Цзян Чэн выдает что-то похожее на вой и вцепляется в белоснежное одеяние Лань Цижэня. Тот внезапно садится рядом, потом очень осторожно притягивает Цзян Чэна к себе. Он не утешает, не гладит, не пытается похлопать по спине или как-то успокоить, просто позволяет реветь, уткнувшись в свое плечо. Цзян Чэн не знает, сколько проходит времени, когда он начинает успокаиваться. Лань Цижэнь говорит спокойно: — Видимо, случилось что-то действительно страшное. Сначала мы разберемся с этим, а потом вы будете наказаны, господин Цзян. — Вы мне не поможете, учитель Лань, — бормочет Цзян Чэн. — Никто не поможет. — Вот как? — смотрит на него чуть надменно Лань Цижэнь. — Испытайте меня. Что такого невозможного вы встретили на своем жизненном пути? Он выглядит уверенным. И он может знать, как помочь Вэй Усяню. Цзян Чэн всхлипывает пару раз, выдыхает хлюпающе, вытирает нос рукавом и спрашивает: — Если… если над вашим дорогим человеком… Он не может сказать «надругались». Он не может. Цзян Чэн выдыхает рвано и пытается снова: — Если его… — Не договаривайте, — обрывает Лань Цижэнь. — Я скажу вместо вас. Над кем-то надругались?.. Кивните, если это так. Цзян Чэн кивает. Несколько раз — мелко, быстро, суетливо. Лань Цижэнь выдыхает сердито, сжимает челюсти так, что его бородка начинает топорщиться, а потом говорит: — Где? В Облачных Глубинах?.. — Нет, — выдыхает Цзян Чэн, глядя перед собой. Он смотрит на свои пальцы. На них есть шрамы. В темноте шрамы не видно. Но ему отчего-то важно увидеть эти шрамы сейчас. Так что он смотрит на свои пальцы. — Ясно, — роняет Лань Цижэнь, но голос его становится спокойней. — Тот, кто совершил насилие... его можно призвать к ответу?.. — Нет, — выдыхает Цзян Чэн. — Того, над кем совершили насилие, можно уберечь от насилия в будущем? — продолжает Лань Цижэнь спокойно. — Нет, — едва слышно говорит Цзян Чэн. Лань Цижэнь выдыхает с силой, потом ритм его дыхания становится ровным и сильным, и он приказывает: — Вставайте, господин Цзян. Мы сейчас пойдем в мои покои, вы умоетесь, и мы выпьем чай. И тогда я подумаю, что можно сделать с тем, что Цзян Фэнмянь насилует Вэй Усяня. Цзян Чэн поворачивает голову, смотрит на Лань Цижэня широко раскрытыми глазами, осознавая сказанное. А потом его снова начинает тошнить. Ладонь Лань Цижэня ложится на спину, помогая. Пока — только с этим. ~ 3 ~ Цзян Чэну еще пятнадцать, а Вэй Усяню уже шестнадцать, когда он осознает, что над его шисюном, его другом, почти что братом, надругался его отец. Он не знает, как жить с этим знанием. Лань Цижэнь заваривает какой-то особый сбор, он ставит пиалу перед Цзян Чэном и говорит: — Пейте. Это прояснит ваш разум. Он садится напротив, и только сейчас Цзян Чэн замечает легкую небрежность в одеяниях. Кажется, его разбудили ночные рыдания под его окнами. — Когда это началось? — спрашивает Лань Цижэнь. Он не говорит: «Когда твой отец начал насиловать твоего брата». Уже за это Цзян Чэн ему благодарен. — Я не знаю, — собственный голос после тошноты и рыданий сиплый. — Я… не знал. Я догадался только сейчас по… по реакции Вэй Усяня на книгу про обрезанных рукавов. А… а потом я вспомнил. Он длинно всхлипывает и тут же запивает этот мерзкий звук отваром. Лань Цижэнь ничего не говорит, ждет терпеливо, хоть и чуть напрягается. — Когда Вэй Усянь переехал в личные покои, — продолжает Цзян Чэн, — то я хотел прокрасться ночью к нему. Но я… я услышал, что отец был там. И он… он говорил вещи… которые теперь я понимаю иначе. Цзян Чэн снова торопливо отпивает отвар. Лань Цижэнь чуть шевелится и спрашивает: — Сколько вам было лет? — Мне — тринадцать, — тихо говорит Цзян Чэн. — А Вэй Усяню исполнилось четырнадцать… и отец сказал, что нам пора жить порознь. — Порознь, — невыразительно повторяет Лань Цижэнь. — До этого?.. — Да, — кивает Цзян Чэн. — Сейчас я понимаю, что… да. Они молчат. Тишина неуютная, липкая, пробирающая холодком осознания по плечам и спине, оплетающая шею грядущими рыданиями, которых Цзян Чэн не может себе позволить. — Вэй Усянь согласится просто уйти из ордена? — спрашивает Лань Цижэнь. Цзян Чэн сидит, баюкая в ладонях пиалу с отваром, хмурится, качает головой: — Не добровольно, нет. Ведь… если не он… — То кто-то еще, — кивает Лань Цижэнь. — Цансэ была такой же — жертвовала собой, чтобы не пострадал кто-то другой. Ясно. Плохо. Если надавить и дать большие откупные, Цзян Фэнмянь согласится отдать Вэй Усяня в Облачные Глубины в брачном союзе?.. — Что? — растерянно смотрит на него Цзян Чэн. — Может быть. Я не… я не знаю. Зачем вам?.. Лань Цижэнь смотрит на него долго, потом говорит: — Потому что, будь я настойчивей, это мог бы быть мой сын. Цзян Чэн замирает, таращится перед собой растерянно. Он знал, что его отец любил Цансэ-санжэнь. Он слышал это. Но он не думал, что кто-то еще… — Цансэ была невероятной, — говорит спокойно Лань Цижэнь. — Она была солнцем, что озаряет мир. Она смеялась так, что светло становилось. Она грустила редко, но всегда старалась найти причину для счастья. В нее были влюблены многие, но она выбрала единственного, кто готов был отказаться от нее из-за чувств друга. И тогда она украла его. Просто связала, посадила на осла и увезла из Пристани Лотоса. — Вэй Чанцзэ? — тихо бормочет Цзян Чэн. — Да, — соглашается Лань Цижэнь. — Она выбрала его. Она любила его. И она родила от него сына. Которого я сейчас хочу защитить. И я предлагаю клану Юньмэн Цзян брачный союз. Союз, который будет таковым только на словах, который будет союзом не плоти, а умов. Такие союзы совершают, чтобы объединить кланы. И в этом союзе Вэй Усяня не коснутся против его воли. — Вы уже подобрали ему жену, — хмурится Цзян Чэн. — С женой союз придется подтверждать, — качает головой Лань Цижэнь, — и с женой придется делить ложе. Нет. Я предлагаю Лань Ванцзи. Цзян Чэн замирает, напрягается… и пиала трескается в его ладонях. Он смотрит на лужицу отвара на столе, в которой алыми каплями растекается его кровь. — Ванцзи не тронет Вэй Усяня! — рявкает Лань Цижэнь. — Руки!.. Он вынимает из ладоней Цзян Чэна осколки, пока тот всё еще сидит, таращась перед собой. В голове гулко и пусто почти. — Лань Ванцзи его убьет, — удается сказать тихо. — Нет, — твердо отвечает Лань Цижэнь. — Я точно знаю, что Ванцзи никогда и ни за что не причинит осознанного вреда Вэй Усяню. Мне это не нравится. Мне это очень не нравится. Я зол от этого. Но я поклясться могу своей жизнью, если хотите, что Ванцзи будет беречь Вэй Усяня. — Почему? — смотрит на него Цзян Чэн. — Вы в этом уверены. Но почему?! Он не понимает. Он запутался. Ему нужны ответы. Ему нужно что-то в этом мире, в чем он будет уверен. Руки Лань Цижэня замирают, а потом он принимается точечным воздействием ци заживлять ранки на ладонях Цзян Чэна, когда говорит: — Род Лань проклят. Проклятье это часто несет благо, но чаще — боль. Тот, в чьих жилах течет кровь Лань Аня, любит только раз в жизни. Любовь приходит внезапно и неотвратимо. Нельзя выбрать, на кого она будет обращена. Нельзя отказаться от чувств. И Ванцзи пал жертвой этого проклятья. Только объектом его чувств стал… Лань Цижэнь замолкает. Цзян Чэн договаривает за него: — …Вэй Усянь. Вэй Усянь, который постоянно пристает к Лань Ванцзи, докапывается до него и… И не может любить мужчину, потому что… В этот раз замолкает Цзян Чэн, выдыхает сипло. Лань Цижэнь в ответ только кивает. — Вэй Усянь будет против, — говорит Цзян Чэн. — Я объясню, что это союз только умов, не тел, — качает головой Лань Цижэнь. — Если ему говорить, он может слышать. Не всегда, конечно, но я могу повторить несколько раз. До конца обучения есть время, чтобы донести это до него, чтобы объяснить всё Ванцзи, чтобы сторговаться с Цзян Фэнмянем… Хотя, думаю, логичней будет убеждать мадам Юй. Сидите, я сейчас принесу тряпку — руки от крови вытереть. Цзян Чэн остается сидеть за столом с поднятыми руками, в лодочках ладоней скопилась кровь, но ранок больше нет. Раны зажили. Но он о них помнит. — Лань Ванцзи не поймет этот брак превратно? — уточняет Цзян Чэн. — Ванцзи поймет, если я объясню ему, — отвечает Лань Цижэнь, промакивая ладони Цзян Чэна белой тряпицей и оставляя ее так. — Протрите ладони, а потом — стол. И не ломайте больше мою посуду. Он наливает отвар в еще одну пиалу, ждет, когда Цзян Чэн протрет стол, и ставит ее перед своим нежданным гостем. — Есть только шанс, что Вэй Усяня заберут в Пристань Лотоса до свадьбы, — говорит Лань Цижэнь. — Тут я его защитить не смогу. — Я постараюсь, — говорит Цзян Чэн. — И надо будет мне написать сестре, чтобы она поддержала. Она умеет убеждать родителей. — Тут убедить будет сложно, — хмурится Лань Цижэнь. — Против матушки отец никогда не пойдет, — качает головой Цзян Чэн. — Если матушка будет на нашей стороне, то мы сможем… Он замолкает. До него внезапно с невероятной четкостью доходит, что они договариваются о браке Вэй Усяня — о недобровольном союзе, который может стать спасением от насилия, которому тот подвергался с четырнадцати лет. Это всё… это всё слишком. Цзян Чэн снова пытается схватиться за пиалу с отваром, но Лань Цижэнь ловит его ладони и не позволяет им сжать хрупкий фарфор до треска. — Это будет убежищем, — говорит Лань Цижэнь. — До тех пор, пока вы не найдете новое убежище для Вэй Усяня. И тогда Ванцзи его отпустит. — Того, кого любит? — не верит Цзян Чэн. — Он ведь его любит, — смотрит ему в глаза Лань Цижэнь. — Как он может его не отпустить?.. В его голосе, в его взгляде, в том, как бережно он держит руки Цзян Чэна есть что-то горькое и нежное. Кажется, Лань Цижэнь тоже был влюблен в мать Вэй Усяня. Только с ланьским проклятьем эта любовь выглядит иной. И он отпустил — отпустил, позволил ей найти того, кто ей по сердцу, и жить той жизнью, какой она хотела. — Хорошо, — говорит Цзян Чэн. — Пока я не найду иной способ спасти Вэй Усяня, я прошу клан Гусу Лань стать ему спасением. Лань Цижэнь кивает и отпускает руки Цзян Чэна, позволяя выпить горячий бодрящий отвар. Цзян Чэн думает, что нужно написать матери. И сестре. И придумать, как убедить всех, что Вэй Усянь — самый неподходящий для Облачных Глубин человек — должен остаться здесь, потому что здесь ему есть спасение от человека, который когда-то его спас и взял за это непомерную цену. — А, — вдруг вспоминает Цзян Чэн. — Наказание будет? — Конечно, — невозмутимо отвечает Лань Цижэнь. — Господин Цзян, вы нарушили правила. И вы должны понести за это наказание. А еще… еще вы должны помочь мне написать вашей матушке, так что наказание будете исполнять под моим присмотром. Цзян Чэн кивает. Что-то ему подсказывает, что его пощадили, чтобы спасти Вэй Усяня, фактически, нарушили Правила, чтобы помочь тому, кто эти Правила нарушает только тем, что дышит. Цзян Чэну это внезапно нравится. . Сестра не спрашивает, что именно произошло и почему Цзян Чэн просит ее о подобном. Она просто однажды пишет: «Матушка согласна. Глава Цзян — нет. Но мы с матушкой что-то придумаем». Тогда Цзян Чэн задумывается, как давно сестра не зовет главу Цзян отцом. И когда он перестал звать его так. Ему не нравится то, что приходит ему в голову. ~ 4 ~ Цзян Чэну почти шестнадцать, а Вэй Усяню уже четыре месяца как шестнадцать, когда их полугодовое обучение в Облачных Глубинах подходит к концу. — С каждым днем это становится грустней, — говорит Не Хуайсан, садясь рядом с полирующем меч Цзян Чэном. — Согласен?.. Он смотрит на Вэй Усяня, который почти подпрыгивает, поддразнивая Лань Ванцзи. Тот на поддразнивания реагирует спокойно, но смотрит так, что Цзян Чэн не совсем уверен, что его брат — брат, ясно? — останется неприкосновенен после трех поклонов. — Что именно? — уточняет Цзян Чэн, продолжая полировать меч. — Вэй-сюн влюблен, — говорит очень тихо и очень мягко Не Хуайсан. — Но он никогда не позволит себе любить Ванцзи-сюна. Потому что считает это запретным. Болезненным. Жестоким. Цзян Чэн замирает, по-новому глядя на то, как солнечно улыбается Вэй Усянь Лань Ванцзи. Как они оба смотрят друг на друга, какие взгляды бросают, как реагируют на каждое движение, каждый жест, каждое прикосновение. — О, — говорит Цзян Чэн. — Я не… — Ты не знал? — уточняет Не Хуайсан. — Ты точно знал про Ванцзи-сюна, но не про Вэй-сюна?.. — С Вэй Усянем сложней, — хмурится Цзян Чэн. — Я даже не мог подумать, что он влюбился в мужчину после… Он заставляет себя замолчать. Не Хуайсан невозмутимо договаривает за него: — После того, как другой мужчина причинил ему боль и прикоснулся недозволено?.. Цзян Чэн бросает на него сердитый взгляд, говорит: — С чего ты взял?.. — То, как Вэй-сюн реагирует, — пожимает плечами Не Хуайсан. — В ту ночь, в ночь, когда он сорвался и выдал себя, он был изрядно пьян уже, иначе бы не показал. Потом я просто знал, что искать. Что ты будешь с этим делать?.. Цзян Чэн смотрит на него искоса, уточняет: — А я должен? — Ты не сможешь не сделать, — усмехается Не Хуайсан. — Еще я бы советовал вам с Вэй-сюном побрататься. Чтобы никто не смел и слова сказать!.. Я буду свидетелем. Хочешь?.. — Да, — говорит Цзян Чэн прежде, чем успевает подумать. Потому что он хочет этого. Потому что это даст ему право защитить Вэй Усяня. Потому что давно было пора. — Ты уже придумал, что вы будете делать после обучения? — уточняет Не Хуайсан, безмятежно обмахиваясь веером. — Я написал брату. Он пригласил вас обоих в Цинхэ. Вы сможете гостить столько, сколько нужно. А Вэй-сюн может и пропасть на ночной охоте. И даже глава Цзян не найдет его останков. У нас очень свирепая нечисть. Цзян Чэн смотрит на него. Не Хуайсан улыбается безмятежно, будто не предлагает решение, будто не дает шанс Вэй Усяню спастись, пусть и навсегда отказавшись от прошлого. — У нас большая библиотека и хорошее вино, — улыбается Не Хуайсан. — Вэй-сюну будет у нас работа, ему будет у нас интересно. И мы будем бережны с моим дорогим другом. Когда хочешь провести церемонию братания?.. — До отъезда из Облачных Глубин, — говорит Цзян Чэн. — Нам придется посетить Пристань Лотоса… до свадьбы. Не Хуайсан напрягается, хмурясь, он начинает обмахиваться веером медленнее, потом говорит, растягивая слова: — Свадьбы? Я люблю свадьбы. Но, насколько я знаю, твоя сестра расторгла помолвку с Цзинь Цзысюанем, после того, как ты сцепился с ним. Цзян Чэн смущенно ведет плечом. Он тогда был совсем на грани — сразу после осознания того, что произошло с Вэй Усянем, потому и вцепился в первый же повод затеять драку. Глава Цзян прилетел только через два дня, примерно отчитал Цзян Чэна, расторг помолвку сестры, расстроился, что не застал Вэй Усяня, отосланного на продолжительную ночную охоту с Лань Ванцзи еще за день до того. Цзян Чэна начинало мутить, когда он думал, зачем глава Цзян мог желать встречи с Вэй Усянем. — Меня пригласят на свадьбу? — уточняет Не Хуайсан. — Спросишь об этом у Вэй Усяня или Лань Ванцзи, — вздыхает Цзян Чэн. Не Хуайсан смотрит на него, переводит взгляд на взбудораженного и счастливого Вэй Усяня, который почти забрался на колени сидящего Лань Ванцзи, а потом говорит: — О. Цзян Чэн начинает снова полировать меч. Не Хуайсан хмурится некоторое время, потом успокаивается и говорит: — Вэй-сюн не знает. — Я сделал всё, чтобы он не узнал, — бросает на него предупреждающий взгляд Цзян Чэн. — Матушка сделала невероятное — сторговалась с Лань Цижэнем и уговорила главу Цзян. Хотя… скорей, приказала ему. Иногда он ей подчиняется. — Иногда, — легко повторяет Не Хуайсан. — Почему ты больше не зовешь главу Цзян отцом?.. Цзян Чэн молча продолжает полировать меч. Он сказал слишком много. Но Не Хуайсан, как бы не притворялся пустоголовой пустышкой, слишком умен. Это Цзян Чэн осознал той же ночью, когда перестал называть главу Цзян отцом. — Ладно, — усмехается Не Хуайсан. — Я могу стать вам третьим братом?.. — Что? — вот сейчас Цзян Чэн теряется. — А ты… ты хочешь?.. После… когда ты знаешь столько?.. — Зная столько, я очень хочу стать вам братом, — мягко поправляет Не Хуайсан. — Позволишь мне всё подготовить? Тогда, конечно, не получится мне стать свидетелем вашего братания, но, ах, сегодня дагэ как раз прилетает в Облачные Глубины, чтобы получить наставления Учителя Ланя относительно меня. И Сичэнь-гэ, думаю, не откажется. А Ванцзи-сюн просто не сможет отказать, когда я скажу, что это ради Вэй-сюна. Цзян Чэн просто продолжает таращиться на Не Хуайсана. Тот обмахивается веером беззаботно, улыбается легко, говорит: — Как славно будет, что у Вэй-сюна, бесправного сироты и найденыша, появится семья, да?.. У него будешь ты. У него буду я. У него будет дагэ. — А потом его голос на миг становится яростным и холодным: — И целый клан воинов, которые готовы убить за младшего брата главы. — И тут же он снова мило тянет: — Ах, я даже знаю, какие благовония нам взять!.. Никуда не уходи, я скоро вернусь!.. Цзян Чэн смотрит вслед почти убегающему Не Хуайсану, а потому едва успевает убрать меч, потому что Вэй Усянь, конечно, падает ровно так, чтобы почти отрезать себе руку мечом, который вынут из ножен даже не для боя. — Куда сбежал Не-сюн? — уточнят Вэй Усянь довольным голосом. — Довел Лань Ванцзи? — уточняет Цзян Чэн, отмечая, что оного нигде поблизости нет. — Он сказал: «Меня ждет брат… наверное», — передразнивает Вэй Усянь. — Знаешь, почему он сказал «наверное»?.. Потому что в Облачных Глубинах лгать запрещено!.. Вэй Усянь смеется довольно, вытягивается на траве и смотрит в небо с мягкой улыбкой. А потом он мрачнеет. И Цзян Чэн почти точно знает, что он думает о Пристани Лотоса, о том, что скоро придется вернуться, о том, что там его ждет глава Цзян… обо всём этом. — Мы сегодня братаемся с Не Хуайсаном, — сообщает Цзян Чэн и продолжает полировать меч. — Думаю, на закате. Он любит, чтобы всё было… красиво?.. — Очень любит, — соглашается Вэй Усянь легко. — Здорово, что вы решили побрататься. Цзян Чэн замирает, потом вздыхает и продолжает полировать, говоря легко: — И ты с ним братаешься. А я — с тобой. Мы втроем братаемся. Вэй Усянь замирает, смотрит пристально, но Цзян Чэн внимательно рассматривает свой меч на свет, словно нет ничего важнее. Да, он не может сейчас смотреть в глаза брата. Ему даже не стыдно. — Я не достоин, — тихо говорит Вэй Усянь. — Нам решать, — обрывает Цзян Чэн. — Ты сегодня на закате станешь нашим братом. Сбежишь — я тебя найду и обратно сюда приволоку. И Не Хуайсан расстроится. — А, — говорит Вэй Усянь. — Конечно. Я не хочу, чтобы Не-сюн расстроился. А ты… ты… хочешь стать мне братом? То есть… есть кое-что… а-Чэн… может… — Я буду зол, — смотрит ему в глаза Цзян Чэн. — И обижусь. — И будешь проливать слезы долгими ночами!.. — смешливо подхватывает Вэй Усянь. — Да, — говорит Цзян Чэн. Вэй Усянь теряется, смотрит растерянно, хмурится миг, а потом улыбается и кивает: — Хорошо. Но если я буду тебе плохим братом, ты всегда можешь отказаться от меня. Ладно?.. Цзян Чэн не отвечает. Он думает, что, наконец, начинает делать хоть что-то правильно. И то, что Вэй Усянь сам в себе запутался, его не остановит. . Они втроем братаются на закате, потому что Не Хуайсан любит, когда «красиво». Лань Цижэнь, Лань Сичэнь, Лань Ванцзи и Не Минцзюэ свидетельствуют. Через три дня они покинут Облачные Глубины. А пока Не Минцзюэ, подмигнув, приносит им «Улыбку императора», и три названных брата пьянствуют до рассвета. ~ 5 ~ Вэй Усяню шестнадцать, а Цзян Чэну всё еще нет шестнадцати, когда они возвращаются в Пристань Лотоса. Они добираются уже после обеда — близко к закату, потому что летели неторопливо. Цзян Чэн попросил об этом, а Вэй Усянь и сам не рвался вернуться… домой?.. А было ли это место Вэй Усяню домом?.. Цзян Чэн думает об этом, когда приземляется и почти мгновенно убирает меч в ножны. — А-Чэн! — обнимает его сестра. — А-Сянь!.. Она повисает на шее Вэй Усяня дольше, чем стоило, что-то шепчет ему на ухо, отстраняется и серьезно кивает, тот растерянно смотрит на нее сверху вниз, но потом просто говорит: — Как прикажешь, шицзе. Я верю тебе. — А-Сянь, я клянусь тебе, — серьезно смотрит ему в глаза сестра. — Когда я тебе лгала?.. — Когда сказала, что в женских купальнях смотреть не на что? — белозубо улыбается Вэй Усянь. Сестра смотрит осуждающе, тот, наглец, еще и смеется. А потом появляется глава Цзян и матушка. Они подходят одновременно, но держатся друг от друга на расстоянии, словно поругались снова. В этот раз Цзян Чэн даже может предположить причину, наверное. — Вы вернулись, — улыбается глава Цзян. — Ненадолго, — обрывает матушка. — Вэй Усянь. Тебя выдают замуж младшим супругом. Вернешься в Облачные Глубины. Рад? А-Чэн, ты осунулся. Неужто, там так плохо кормят?.. Матушка кладет ладонь на щеку Цзян Чэна, напрочь игнорируя то, как закаменел Вэй Усянь. Она не смотрит довольно показательно, словно ей плевать на реакцию, словно она сказала что-то пустяковое, а не решила судьбу главного ученика клана Юньмэн Цзян. — А-Сянь, — мягко говорит глава Цзян, но не продолжает, позволяя Вэй Усяню возмутиться, сказать что-то. Он ждет возмущений и почти криков, наверное. Вот только сестра успела раньше — не предупредила нормально, но ей Вэй Усянь верит, а потому, с явным усилием переламывая себя, говорит: — Как вы прикажете, мадам Юй. Вам решать судьбу этого недостойного. Он кланяется. Матушка поворачивается к нему и кивает, говоря: — Хоть кто-то знает свое место. Через три дня вылетаем в Облачные Глубины на твою свадьбу. — Это не будет полноценным браком, — быстро говорит глава Цзян. — А-Сянь, пойдем, я объясню. Он пытается положить Вэй Усяню ладонь на плечо и увести с собой, но Цзян Чэн точно знает, что нельзя оставлять их наедине, потому возмущается громко: — Погодите, вы Вэй Усяня сговорили без меня, а сейчас хотите скрыть всё?.. И его выдают замуж?.. За мужчину?.. Это что еще такое? В Облачных Глубинах женщин нет совсем, что ли?.. Он не оставит Вэй Усяня наедине с главой Цзян. Сестра мягко говорит: — Я бы тоже хотела послушать. Матушка? Отец? Я могу?.. — Конечно, Яньли, — отвечает матушка. — Я прикажу подать чай. И мы все сядем и поговорим об этом… союзе. Конечно, в первую очередь это союз между кланом Гусу Лань и кланом Юньмэн Цзян. Он будет чисто номинальным, но этот паршивец хотя бы уедет из Пристани Лотоса. За чаем матушка и глава Цзян рассказывают то, что Цзян Чэн и без того знал — о том, что это союз, в котором нет места плотскому. — Тебе не придется делить общее ложе со своим мужем, а-Сянь, — чуть торопливо говорит глава Цзян. И Цзян Чэну становится мерзко. Вэй Усянь же опускает взгляд в стол и говорит: — Хорошо. Цзян Чэн хочет кричать. Потому что нет ничего хорошего в том, что им пришлось искать Вэй Усяню убежище в таком лживом браке. Пусть и с тем, кто любит Вэй Усяня безусловно. — Ты, наконец, понял свое место, — хмыкает матушка. — Хочешь знать имя своего будущего мужа или оставишь для себя тайну до прибытия в Облачные Глубины?.. — Я… — Вэй Усянь поднимает почти затравленный взгляд. Цзян Чэну хочется выть, хочется кричать, что-то сломать… и на руке матушки чуть искрит Цзыдянь, отозвавшийся его гневу. Это странно. Матушка бросает на Цзян Чэна взгляд и тут же сердито фыркает, выдавая его гнев за свой. — Я бы хотел, — тихо бормочет Вэй Усянь. — Если можно?.. — Можно, — улыбается ему глава Цзян. — Конечно, можно, а-Сянь. Его зовут Лань Ванцзи. Это весьма одухотворенный молодой человек. Лицо Вэй Усяня проясняется. Нет. Нет-нет-нет!.. Одно слово о Лань Ванцзи, и глава Цзян поймет, насколько ты влюблен!.. Цзян Чэн пинает Вэй Усяня и сердито выдыхает: — О нет. Как бы Лань Ванцзи не убил Вэй Усяня еще до конца месяца. Вэй Усянь же его постоянно доставал!.. Они так часто скрещивали клинки на учебных поединках, что под конец даже Лань Цижэнь сказал им поумерить пыл!.. — И ничего не часто, — дуется Вэй Усянь. — Лань Чжань просто правильный слишком. И хочет, чтобы я таким же был. — Думаю, ты научишься у него приличиям, пока длится ваш брак, — хмыкает матушка. — И не забудь, что твой брак — это больше политический союз. Ты не можешь вытворять всё, что вздумается!.. Нам нужен этот союз!.. Ты понял?.. — Да, мадам Юй, — склоняет голову Вэй Усянь. Взгляд его тускнеет. Матушка смотрит на него внимательно, а потом роняет: — Хорошо. Идите, переоденьтесь с дороги, а потом приходите на ужин через час. Цзян Чэн думает, что он быстро сменит запылившиеся одежды, найдет Вэй Усяня и до ужина утащит его куда-то на дальние озера или в компанию к мелким шебутным шиди — так, чтобы главе Цзян и подобраться сложно было. Он не подумал. Он просто не подумал, что глава Цзян не станет ждать. Цзян Чэн подходит почти к комнате Вэй Усяня, когда слышит его тихое: — Да, я скучал, дядя Цзян. — Насколько скучал? — мягко спрашивает глава Цзян. — Заинтересовался же чем-то Лань Ванцзи, м?.. Ты показал ему всё, что умеешь?.. — Что? — возмущается Вэй Усянь. — Нет!.. Я бы никогда с ним!.. — А с кем-то другим? — уточняет глава Цзян. — Кто-то касался тебя после меня? Кто-то знает, насколько ты узкий? Как много усилий нужно, чтобы сделать тебя мягким и податливым? И как громко и сладко ты отдаешься, когда тебя хорошенько растянуть и подготовить?.. Слышится шорох одежд. — Никто, — едва слышно выдыхает Вэй Усянь. — Дядя Цзян… скоро ужин. Я должен там быть… У нас вся ночь впереди. Я такой пыльный. Я хочу быть чистым для вас. Позволите мне подготовиться для вас?.. Я так… я скучал, дядя Цзян. Но я хочу, чтобы всё было… Голос Вэй Усяня невинный и чуть соблазнительный. Он играет интонацией. И Цзян Чэну мерзко от того, что его честному брату пришлось научиться этому. — Почему ты не отказался от свадьбы? — перебивает глава Цзян. — Чтобы мадам Юй возмущалась? — хмыкает Вэй Усянь. — Дайте мне срок до следующей луны, и я вернусь в Пристань Лотоса свободным от этого брака. Поклясться могу!.. — Не надо, — мягко отзывается глава Цзян. — Я верю. И… конечно, многое нам не успеть, но… твой рот так хорош. Мы быстро. Становись на колени. Цзян Чэна по спине кипятком ошпаривает. Он быстро возвращается, потом почти бежит, топочет, говорит громко: — Вэй Усянь!.. Ты мне сейчас всё расскажешь!.. Вэй Усянь высовывается из дверей почти сразу. Он чуть растрепан, движения у него нервные и чуть резкие, когда он улыбается: — Что не так, шиди? — Ты мне расскажешь, с чего это Лань Ванцзи решил на тебе жениться, если на дух тебя не переносит!.. — требует Цзян Чэн. — А ну пошли за мной!.. Поговорим!.. — Шиди, но я даже не переоделся! — с едва заметным облегчением на лице говорит Вэй Усянь. — Ничего не знаю!.. — сердито отвечает Цзян Чэн. — Идешь со мной!.. А потом он делает то, что не должен был делать, но вариантов у него не остается. Если не сделать этого, то глава Цзян ночью придет в покои Вэй Усяня. Если сделать, матушка может заподозрить, но Не Хуайсан, если что, готов принять их обоих. — Что такое, шиди? Куда ты меня тащишь? — пытается спросить Вэй Усянь. Но не до его вопросов. Честно. Цзян Чэн выдыхает и стучится в дверь дома матушки. Ее покои расположены в отдельном доме, где она — хозяйка и куда главе Цзян хода нет. Открывают служанки, но матушка уже идет к дверям, она оценивающе оглядывает серьезного Цзян Чэна и растерянного Вэй Усяня, которого сюда притащили за рукав, изящно выгибает бровь в вопросе и говорит: — И что это значит? — Накажи нас!.. — почти приказывает Цзян Чэн. — Ночь в храме предков на коленях!.. Обоих!.. — Обоих, — повторяет матушка. — Почему не только его или не только тебя?.. — Потому что этой ночью ему нельзя оставаться одному, — смотрит ей в глаза Цзян Чэн. — И нельзя быть в своих покоях. Вэй Усянь рядом ахает, но Цзян Чэн только на него шикает, чтобы не сбивал. Матушка легко хмурится. Она оглядывает их обоих внимательно, и от ее взгляда не скрыть ни отчаянную решимость Цзян Чэна, который просто не знает, что еще он может сделать, ни то, что Вэй Усянь даже не сменил дорожную одежду. Тишина становится тяжелой, страшной. Цзян Чэн напрягается, готовясь спорить. Цзыдянь отзывается на его гнев искрами. — Хорошо, — улыбается матушка. — Ты — мой сын. Я тебе верю. Оба наказаны и будете до утра стоять в храме предков. Я приставлю к вам своих служанок, чтобы не посмели сбежать или ослушаться. До утра вы будете под их присмотром. А что же ты придумаешь на следующую ночь, а-Чэн?.. — Я еще не знаю, но у меня вся ночь впереди!.. — честно отзывается Цзян Чэн. — Когда начинается наказание?.. — Сейчас, — кивает матушка. — Вам принесут еду через два часа, чтобы вы совсем без сил не рухнули. Есть будете вне стен храма, конечно, но… Она улыбается довольно. А Цзян Чэн смотрит на нее и низко кланяется. Вэй Усянь стоит рядом, таращится… а потом падает на колени, шепчет почти: — Этот недостойный благодарен за наказание. Матушка перестает улыбаться, смотрит на Вэй Усяня внимательней, хмурится легко, но кивает, мол, хватит. Цзян Чэн тянет Вэй Усяня за рукав и уводит за собой в храм предков. Они тут часами и ночами наказания отстаивали. Глава Цзян так часто приходил, чтобы освободить их от заслуженной кары, и Цзян Чэн всегда радовался, не понимая, почему чуть грустно улыбается на эту щедрость Вэй Усянь. Сейчас он готов часами стоять на коленях, только бы глава Цзян не пришел в храм. Вэй Усянь становится на колени рядом с Цзян Чэном и говорит едва слышно: — Ты знаешь. Он не спрашивает, нет. Он точно уверен, что Цзян Чэн знает. Тот кивает, говорит: — Я поздно понял. — В Облачных Глубинах, когда я напился и отругал книжки Не Хуайсана, — кивает Вэй Усянь. — Ты тогда ушел, а потом тебя наказал Учитель Лань, и ты… ты… эту свадьбу ты устроил?.. Учитель Лань тоже знает?.. Цзян Чэн молчит. Вэй Усянь садится на пятки, таращится перед собой и бормочет: — Почему он это позволил? Я грязный, а он связывает меня с чистейшим Лань Чжанем. Лань Чжаня вообще не должен касаться такой порочный человек как… — Заткнись!.. — обрывает Цзян Чэн. Он не должен был кричать. Не должен был. Но он не мог больше это слушать. — Хорошо, — смотрит на него снизу вверх Вэй Усянь. — Я… не должен был говорить о том, какой позор навлек своим распутством на… — Да во имя Небес! — перебивает Цзян Чэн. — Тебе было четырнадцать!.. Тебе. Было. Четырнадцать!.. И это начал не ты!.. Скажешь, не так?! Скажешь, что сам радостно раздвинул ноги перед главой Цзян, умоляя взять тебя?! Скажешь, что соблазнил его?! Скажешь, что это не он специально дал тебе дальние покои, чтобы ходить к тебе ночами и!.. Цзян Чэн понимает, что он захлебывается слезами, так что он закрывает лицо ладонями и старается успокоиться. Вэй Усянь мягко и тепло кладет ладонь ему на спину и говорит очень спокойно: — Мне было двенадцать. И дядя Цзян сказал, что я должен ему за свое спасение. И что он выбрал цену. И я плачу ее. Не надо плакать из-за этого, а-Чэн. Ты ничего не сделаешь. — Не Хуайсан говорит, что ты можешь потеряться на охоте в Цинхэ, — всхлипывая, бормочет Цзян Чэн. — Лань Цижэнь клянется, что ты будешь в безопасности в Облачных Глубинах. Лань Ванцзи поклялся, что и пальцем к тебе не прикоснется… в том самом смысле. Он так выдал… пафосно. — Как? — мягко спрашивает Вэй Усянь, продолжая поглаживать Цзян Чэна по спине. — «Покуда я буду нежеланен, то мои руки будут лишь лечить, беречь, заботиться и спасать», — проговаривает Цзян Чэн. — Так что… позволь. Позволь нам лечить, беречь, заботиться и… спасать. Позволь. Вэй Усянь молчит долго, а потом беззаботно отвечает: — Ай, от судьбы не уйдешь. Я всё равно окажусь в его руках!.. Так что смысл вам всем пытаться оградить меня от того, что неизбежно?.. Цзян Чэн перестает закрывать лицо руками и смотрит на Вэй Усяня. А у того в лице такая безнадежность, что внутри всё переворачивается. А еще Вэй Усянь улыбается. Просто сидит и улыбается, зная, что там, за пределами храмовых стен, есть глава Цзян, который сломает его, присвоит и надругается столько раз, сколько пожелает нужным. — Ты — мой брат, — тихо говорит Цзян Чэн. — Я — плохой брат, — легко говорит Вэй Усянь. — Отрекись от меня. — Никто не может называть моего брата плохим, даже он сам, понял, недоумок? — уточняет Цзян Чэн. — И я спасу тебя. Только не мешай мне. Вэй Усянь смеется грустно, но не спорит. Они честно становятся на колени, словно и вправду отбывают наказание, прервавшись лишь единожды, чтобы перекусить тем, что принесли служанки, а потом возвращаются к своему бдению. Вэй Усянь чуть насвистывает под нос и думает о чем-то своем, а Цзян Чэн прикидывает, не уйти ли им вдвоем с самого утра на охоту… или на ночную охоту — куда угодно, лишь бы подальше, чтобы явиться перед самым отправлением в Облачные Глубины. Почему он не обдумал это заранее?.. Но он не думал, что глава Цзян в первый же день… надо было думать, надо было предположить, что это возможно, а вот сейчас… сейчас остается только стоять на коленях и прикидывать, куда бы исчезнуть на два дня с глаз главы Цзян… который входит в храмовые двери. — Ох, — говорит он мягко. — Моя госпожа довольно жестока, раз наказала вас обоих за ненадлежащее поведение в первый же день. А-Сянь, ты даже переодеться не успел!.. «А кто в этом виноват?» — хочет огрызнуться Цзян Чэн, но вместо этого бормочет: — Матушка справедлива. — Да-да, конечно, а-Чэн, — рассеянно отмахивается глава Цзян. — Но я думаю, что могу отменить ее наказание. Тем более, что вы оба так устали после возвращения. Идите в свои комнаты, мальчики. Он улыбается добро, и Вэй Усянь уже было собирается встать, отправиться в свои покои, где к нему придет ночной гость, но Цзян Чэн дергает его за рукав и говорит: — Нет, мы не посмеем нарушить матушкин приказ. Матушка будет страшно гневаться. Мы останемся тут до утра. Глава Цзян смотрит на него с едва заметным раздражением и говорит: — А-Чэн, не стоит упрямиться. Я понимаю, что ты не хочешь гнева матушки, но его не будет. Я поговорю с ней. Она примет мою волю. А сейчас вы оба отправляетесь к себе. Вставай, а-Сянь. Он касается макушки Вэй Усяня привычно-хозяйским движением. И всё. Следущее, что понимает Цзян Чэн — Вэй Усянь за его спиной, глава Цзян — перед ним, а сам он рычит: — Он никуда с тобой не пойдет!.. Ты его не тронешь больше никогда!.. Никогда!.. Глава Цзян смотрит внимательно, и осознание, что тайна тайной быть перестала, постепенно наполняет его лицо. Вэй Усянь мягко касается плеча Цзян Чэна, просит: — Не надо. Я уйду с ним. — Нет, ты не уйдешь!.. — рявкает уже на него Цзян Чэн. — Ты не уйдешь!.. Не с ним!.. — А-Чэн, он твой отец, — смотрит ему в глаза Вэй Усянь. — Не надо ссориться с отцом из-за… такого пустяка. Цзян Чэна начинает трясти. Он оборачивается коротко на главу Цзян, который с интересом ждет, что будет дальше — словно на уличном представлении актеров-голодранцев оценивает. Цзян Чэн смотрит ему в глаза и говорит четко и уверенно, зная, что Вэй Усянь за его спиной слышит каждое слово: — Ты — мне брат. Мы с тобой побратались. А он мне… глава. Пока что. Кажется, я покину клан еще до рассвета. — Вот как? — поднимает брови глава Цзян, а голос его добрый и спокойный: — А-Чэн, а не много ли ты на себя берешь?.. Отбираешь у меня то, что мне желанно, пытаешься переломить всё, что я делаю… Вы все — в моей власти. И сегодня а-Сянь пойдет со мной в мои покои. А ты получишь наказание. И примешь это. Потому что еще есть твоя сестра. И твои шиди. Так?.. Глава Цзян улыбается, но от этой улыбки передергивает и пробирает дрожью по спине. Цзян Чэн стоит… понимая. У него в голове гулко звенит что-то… что-то ужасное… он таращится перед собой. А Вэй Усянь говорит: — Дядя Цзян, не наказывайте а-Чэна, он просто запутался. Он разберется. Ему просто нужно всё объяснить. И… дядя Цзян. Я всё еще такой пыльный. Скажете слугам, чтобы согрели мне бочку с водой?.. Я так хочу промыть волосы… поможете мне?.. Вэй Усянь улыбается мило, и глава Цзян ведется на это. Он доволен от того, что его игрушка сама идет в его руки, он упивается своей безнаказанностью, своей властью. А Цзян Чэн не может ничего. Совсем. Потому что есть сестра. Шиди. Матушка. И все они во власти главы Цзян. Цзян Чэн выдыхает плаксиво. Он не знает, что делать. Он не знает. Он подвел Вэй Усяня. Он не смог его защитить. Не смог спасти и укрыть от беды. …он не… — Довольно, — звучит в тишине ночи голос матушки. — Многого я от тебя ждала, Цзян Фэнмянь, но не подобного позора. Цзян Чэн смотрит на нее с отчаянной надеждой. У нее на пальце сверкает Цзыдянь, а за спиной стоят две служанки с кинжалами наголо. Глава Цзян фыркает, говорит: — Что же такого я сотворил, моя госпожа? Указал всем на их места?.. — Их места? — повторяет чуть ехидно матушка. — О. Это даже ужасней того, что я вообразила. Цзян Фэнмянь, я так огорчалась, когда ты уделял этому найденышу больше внимания, чем собственному сыну, но сейчас я рада. О. Я рада, что ты не уделял а-Чэну такого внимания. Теперь я понимаю, что владело тобой. И я жалею это бедное дитя, что ты сломал в угоду своим отвратительным желаниям. А-Чэн, вы говорили слишком громко. Мои служанки всё слышали. — Вы знаете, — выдыхает Вэй Усянь. — Мадам Юй… я не… я не думал, что соблазню… — Тебе было двенадцать!.. — обрывает его матушка. — Ты никого не мог соблазнить!.. Она выдыхает, полная гнева, а потом приказывает: — А-Чэн… и Вэй Усянь. Уходите. Сейчас. Утром поговорим. — Моя госпожа, — спокойно говорит глава Цзян, — боюсь, что они никуда не пойдут. — Уходите, — бросает матушка. А потом Вэй Усянь внезапно кивает, хватает Цзян Чэна за руку и уводит за собой. Они сбегают. На дальний пирс в беседку, где любит сидеть сестра. Она и находит их там спустя полчаса, садится рядом, говорит: — Вас не было в ваших комнатах. И в храме… вас не было. Я принесла вино. А-Сянь, тебе теперь не придется выходить замуж. Ты рад?.. — Что? — смотрит на нее Вэй Усянь. Сестра молча достает вино из рукава и протягивает Вэй Усяню. Цзян Чэн не просит. Он понимает, что вино брату сейчас нужнее. Вэй Усянь пьет жадно, а потом утыкается лицом в колени сестры и лежит так, пока она мягко перебирает его волосы. Цзян Чэн сомневается недолго, а потом кладет ладонь брату на спину, позволяя почувствовать, что он рядом. — Я виноват?.. — тихо выдыхает Вэй Усянь где-то через вечность. — Нет, — спокойно отвечает сестра. — Ты не виноват. Глава Цзян — виноват. Я — виновата. — Ты? — не верит Вэй Усянь. — Надо было просто рассказать матушке, когда я поняла, — вздыхает сестра. — Но я догадалась перед вашим отбытием в Облачные Глубины. Я думала, что он… найдет кого-то еще. А он ждал. А потом а-Чэн написал мне… И я так и не рассказала матушке всего, только просила помощи в заключении союза. Надо было рассказать матушке всё. Вэй Усянь молчит, а потом шепчет: — Я не виню шизце. И а-Чэна не виню. И никого не виню. Только себя. Я… позволил. — Ты был ребенком, — тихо говорит сестра. — Да и если бы ты был старше… если это было нежеланно, то он должен был отступить. Но глава Цзян поступил ужасно. Вэй Усянь молчит, потом поворачивает голову и смотрит на Цзян Чэна, шепчет: — Ты хотел уйти из клана… из-за меня?.. — Ты — мой брат, — напоминает Цзян Чэн. И вот тут Вэй Усянь начинает плакать. Он рыдает, вцепившись в колени сестры так, что точно синяки останутся. Но она только продолжает гладить Вэй Усяня по голове, а Цзян Чэн всё так же держит свою ладонь на вздрагивающей из-за рыданий спине брата. Так их и находит матушка. Она устало садится рядом с почти мгновенно затихшим и насторожившимсям Вэй Усянем и говорит: — Глупый мальчишка, не мог ко мне прийти?! — Вы меня не любите, — бормочет Вэй Усянь, пряча лицо в коленях сестры. — Зато Цзян Фэнмянь тебя очень любил!.. — фыркает матушка. — И вы, дети мои. Почему сразу не сказали, как догадались?.. Я бы придумала что-то поинтересней, чем банальное «искажение ци». — Искажение ци? — повторяет сестра. — Цзыдянем можно работать разными способами, — усмехается матушка. — Однажды я научу этому а-Чэна. Ему хорошо подойдет мой кнут. И да, а-Сянь. У нас траур по главе. Год замуж ты точно не выйдешь, а там, может, найдем вариант, чтобы иначе… — Лань Цижэнь знает!.. — быстро говорит Цзян Чэн. Матушка смотрит на него убийственно, фыркает: — Этот старый ханжа узнал раньше, чем я!.. И он... Что же он сделал?!.. Цзян Чэн вздыхает и говорит честно: — Рассказал про проклятье Ланей и объяснил, почему Лань Ванцзи никогда не причинит вред Вэй Усяню. Я… ну… потому и согласился на этот план. Матушка поднимает брови, потом кивает. Кажется, в чем заключается проклятье Ланей, она знает, потому говорит: — Ладно. Может, выдадим тебя замуж. Тебя там разбалуют, конечно, но что уж поделать?.. — Что? — пищит Вэй Усянь. — Что я не знаю?.. — Лань Ванцзи сам тебе расскажет, — вздыхает матушка и… кладет ладонь на спину Вэй Усяня рядом с рукой Цзян Чэна. — А теперь переставай трястись. Я виновата перед тобой, потому что я — хозяйка Пристани Лотоса, и все в Пристани Лотоса должны быть здоровы и в безопасности под моим приглядом. А тебя я упустила, потому что не могла на тебя смотреть. Я исправлю это. Ты будешь в безопасности отныне, Вэй Усянь. Никто не посмеет и пальцем коснуться тебя, покуда ты не позволишь. Слышишь меня?.. — Да, — выдыхает Вэй Усянь. — Но пока не веришь, — кивает мадам Юй. — Что же. Дай мне время доказать. Вэй Усянь длинно всхлипывает в ответ. А сестра почему-то смеется. А потом начинает плакать. И вот уже они втроем пытаются успокоить ее. Кажется, всем им нужно немного слез. И вина. . Похороны главы Цзян проходят быстро и просто. Нет особого шика и роскоши, они будничны и на них почти нет приглашенных. Глава Вэнь посылает своего старшего сына, но тот отбывает положенное время и покидает их. Глава Не остается вместе с братом подольше, чтобы тот успел пообщаться со своими побратимами. Лань Цижэнь долго разговаривает с матушкой. А Цзян Чэн сидит на причале и смотрит, как мимо него быстро проходит Лань Ванцзи с самыми красными на свете ушами. За ним по пятам спешит Вэй Усянь, требуя: — Ну скажи!.. А-Чжань!.. Чжань-гэгэ!.. Чжань-сюн!.. Скажи, что за проклятье Ланей!.. Я знаю, что ты проклят!.. Скажи!.. Я тебе помогу!.. — Поможет? — обмахивается веером Не Хуайсан. — Обязательно, — хмыкает Цзян Чэн. Внутри него поселяется надежда на то, что всё будет хорошо. . С оговорками, войной, сожженной Пристанью Лотоса, выжженным ядром матушки и долгим восстановлением клана после победы… Цзян Чэн смотрит на то, как Лань Ванцзи помогает Вэй Усяню строить общий для них двоих дом, и думает, что хорошо. Не всё. Не во всём. Но хорошо.