И кровью

      У Пенелопы Экхарт всегда были какие-то странные духи — слишком приторно-сладкие, от которых буквально начинает кружиться голова, и Каллисто порой испытывал к ним неприкрытое отвращение.       Он дурманил настолько, что от этой пахучей жидкости, которой был наполнен красивый и округлый флакон, хотелось очень сильно избавиться. Причём навсегда, лишь бы Пенелопа не смогла заказать эту «заразу» вновь. Она говорила, что запах амбры по-своему прекрасен и на самом деле пахнет гораздо приятнее, чем о нём отзывается кронпринц. А потом Пенелопа говорила, что может он просто не понимает. И он, пожалуй, действительно не понимал, вечно обращая на это своё внимание.       Амбра имела притягательный аромат, смолисто-табачный, на что Экхарт нервно ляпнула, что этот запах перекрывается морским шлейфом. Регулус знал, что это такое и знал, сколько это стоит. Но об истории добывания этого вещества он решил тактично промолчать. Это парфюмерное «искусство» до сих пор жгло лёгкие кронпринца, когда он случайно вдыхал этот мускусный запах, проходя мимо Пенелопы. Регулус знал из слухов, что единственное, в чём она была действительно хороша, — это выбирать среди дорогостоящих безделушек ещё более дорогие, а также строить из себя едва ли не светскую львицу, на которую совершенно не была похожа.       После её отравления от этих духов хотелось избавиться ещё больше. Они въелись в её кожу, не выветривались из палаты круглые сутки, и многие прохожие — врачи, слуги, Экхарты, — часто морщили носы из-за этой «вони», коей пропахла вся её койка. А ещё от неё пахло кровью и чем-то очень жгучим — возможно, это была пыль или грязь, или порох, или тогдашний утренний дождь, который окропил обетованную землю морозной свежестью и чистотой.       Со временем этот запах выветрился тоже, однако постепенно его начал перебивать совершенно другой. Он ощущал этот мерзкий привкус металла на языке, а когда в очередной раз заходил в её палату, то чувствовал нечто похуже этой стали — ударяющий в нос запах лекарств, новых врачей, которые сменялись каждый раз, говорившие о том, что герцогиня, возможно, не выживет вовсе, а также тот самый знакомый смрад забытых улочек их городка. И Регулус верил, что это была вовсе не иллюзия, воссозданная в его голове с целью воплотить в реальности самые дорогие воспоминания.       Каллисто держал её за руку, переплетал их пальцы, будто бы и вовсе забывшись; он сам убедил себя в том, что это абсолютно правильно, что так и должно быть. Они у Пенелопы были тонкими, длинными и очень холодными. Примерно такие пальцы были у его матери. Примерно такими же пальцами она гладила своего сына по голове и иногда играла на скрипке. Пенелопа никогда не гналась за мечтой научиться играть хоть на чём-нибудь. В этом не было какой-либо необходимости, однако девушка, чья приёмная семья была из того самого светского общества, что сейчас её предало, вынуждена была быть всегда статной и лучшей. Это общество требовало от неё слишком многого. И Регулус об этом знал.       Когда она проходила мимо него, он невольно замечал её тонкие кисти, обтянутые белоснежной атласной тканью. Настолько она всё ещё была впоследствии в ужасе от его присутствия, хотя это она первая подошла к нему, тогда в саду-лабиринте, чтобы заговорить. Каллисто был очарован её голосом практически сразу, что бы у неё не срывалось с губ, однако как-то не сразу понял, что этого самого девичьего голоса той самой не-светской девушки очень ему не хватало. Без него было сложно хоть как-то жить. Слишком привык слышать рядом.                    У неё был слишком дурманящий запах кожи, от которой веяло прохладой, свежестью, каким-то семейным горем, что побудило её пойти сюда, в герцогство, а также полевыми цветами, в названиях которых Каллисто совершенно не разбирался. У него были вечно горячие руки, и, прикасаясь ими к оголённой коже Пенелопы, он видел, как она шипит от смены температуры. Её руки были выглядели хрупкими, не способные поднять какую-нибудь тяжесть. Обманчиво хрупкие.       Он никогда не забудет, как эти самые руки крепко цеплялись за арбалет, в её единственное оружие, способное защитить от монстров на банкете и ассасинов на территории охоты; как влепили ему несколько пощёчин, которые застали его врасплох; как испачканные в грязи и копоти с энтузиазмом и с деликатностью извлекали древние карты Вальты из рук скелета лейловца; как порвали ткань от голубого платья и осторожно перевязывали его незначительную царапину от монстра; как создали магические шары, что разнесли по камешкам стены подземной пещеры острова Солей, где лейловцы сделали себе убежище, и эти же руки затопили этот самый остров.       Пенелопа в те моменты была великолепна.       Она сама была полным великолепием.       И на это великолепие Каллисто понял — мог смотреть целую вечность.       Но в то восьмое августа, когда эти самые руки наполнили тот проклятый бокал красным — как её кровь — вином и Пенелопа, роняя капли вина — почти под цвет волос — подняла свою чашу полную яда и выпила до дна, Каллисто был готов обнажить меч — точно в их первую встречу — и отрубить ей кисти.       Только чтобы предотвратить случившееся.       После десятого посещения её спальни он наконец-то разбил те самые духи, чтобы больше ничего не напоминало ему о том, какой запах исходил от Его Пенелопы в то смертельное утро. Он пытался вырезать из памяти воспоминания тех самых рук, что он с отчаянием с сжимал в своих, от которых исходила не вечная мерзлота, а тёплый огонёк божественной благодати.       Регулус не верил в Бога и ненавидел эти извечные разговоры о нём, — не в империи, которая построена на костях Золотого Дракона, — но считал это испытанием божьим. До самого конца.       В тот момент, когда сердце Пенелопы остановилось, Каллисто вспомнил слова давно почившей матери. О том, что цветущая роза символизирует возраст женщины, в котором она умерла, будь то бутон или цветок в полном цвету, и её колючий стебель сломан. Это говорит о том, что человек скончался слишком рано.       Пенелопа пахла розами.       И розы эти были с шипами.       Каллисто казалось, что он полностью пропах запахом вины.       И он заглушил аромат дурманящих роз.