Часть 1

      Маринетт соглашается встречаться с ним не из любви. Она не дура и врёт всем напропалую, но не себе, — к Луке её не тянет настолько, Луке никогда не стать её одержимостью. Но он все ещё может стать для неё кем-то ещё.       Лука признаётся ей в любви очень просто; берет за руку легко и бесстрашно; посвящает комплименты её неуклюжим па на льду так естественно-знающе, будто называет прогноз погоды. Солнце, безоблачно. Невозможны осадки.       С ним всегда так: открыто и понятно. Без тайн. Без оков собственной сущности. Маринетт непривычно чувствовать себя свободной рядом с людьми — она ведь ответственна, так сильно ответственна за жизнь каждого человека — но за Луку ей не страшно. Он вселяет в неё невозмутимую уверенность, какую-то природную силу воли, что дремлет в ней вне костюма Леди Баг, но которая просыпается и без помощи Тикки в моменты, когда Лука крепко обнимает её и прижимает к себе. Просто потому что захотелось.       Тогда Маринетт выдыхает. Она становится спокойнее гладких вод Сены, мудрее тибетских монахов, довольнее чем Плагг после камамбера. Мир проще, чем кажется, и намного полнее. В этом мире не нужно придумывать сотни оправданий каждому своему шагу; Лука говорит: это картина, которую каждый дописывает под себя.       Маринетт хочется писать для него картины самыми яркими красками; ей хочется рисовать голубые волны чужих прядей, отлив серебристого в радужках глаз и чьи-то добрые пальцы, сжимающие её ладонь всякий раз, когда она слишком сильно парится по пустякам. В тех простых картинах нет ни зла, ни добра; есть бесконечное эхо ее никогда не существовавшей юности. Лука шутит: это ее последний аккорд, неимеющий конца и края, ещё и сыгранный на гитаре хорошо знакомого музыканта.       Маринетт не любит Луку совершенно: его улыбка не заставляет нутро трепетать, его голос не напоминает ей прекрасную музыку ветра, а фигура не кажется идеальной скульптурой, и, быть может, она просто злобная эгоистка, но. Плевать. Ей слишком спокойно. Ей никогда не будет так спокойно, как сейчас, в этих отношениях, напоминающих ленивый жаркий день на природе, — закостеневшие останки собственного беззаботного детства. Когда все было предсказуемее природных явлений. В такую погоду можно и побыть эгоисткой.       Лука улыбается ей очень нежно и обнимает крепче, чем раньше. Осадки по прежнему не выпадают.       Отношения с Лукой — это черничный лимонад, булочки с шоколадом и мелодия гитарных струн под длинными пальцами. Это поцелуи на старых сиденьях кинотеатра, черно-красный маникюр друг другу и одинаковые браслеты. Это вечное чувство вины и обязательно чье-то разбитое сердце в финале.       Это…       Это.       Маринетт ненавидит врать людям, но себе обожает. Жаль, не получается. А так бы хотелось соврать; заставить глупое сердце работать как надо и скакать галопом от одного только прикосновения губ Луки к её лицу. Не выходит. Может, использовать лаки чарм?       Тикки говорит, не пытайся. Маринетт и не пытается.       Она позволяет эху продолжать биться о стены, она позволяет поцелуям просто случаться, позволяет Луке быть простым и понятным, быть разгаданной загадкой, и ей жестоко. Нравится. Просто. Позволять.       Ничего в кои-то веки не решая.       — Как ты вообще меня терпишь? — фыркает Маринетт после очередного падения. Она путается в собственных ногах, но Луке это кажется очаровательным. Он смеётся и спокойно отвечает:       — Просто я тебя люблю.       Он отдает себя всегда вот так: без задней мысли, а как нечто естественное, будто его разбитое сердце не важнее дежурной метеосводки. Маринетт кривит улыбку. Не виновато, скорее испуганно. Смотрит наверх, щурит взгляд в закономерно посеревшее небо.       Рано или поздно пообещают дождь.