3

— L'amour commence avec des roses et se termine avec des épines, — Аластора с чувственным хрустом обламывает стебель и вставляет подаренный днём цветок Норту в рот, номинально благодаря за партию, — Si je suis un perce — neige, alors rejeté par les cieux. Подснежник, который, вопреки преданию, не отгонит нечисть, а сам будет питаться душами. Подснежник, который не защитит от злой колдуньи, а сам окажется проклят. И Аластору это очень даже устраивает. Пусть люди ревут не от её красоты, а от неизбежной смерти от холода. — Действительно рассчитывали на ночь? Сдурели? Чтобы тогда написали обо мне в газетах?! — элегантно садится на место Норта за столом, измазанными руками берёт вилку, прокалывает колбаску и гурмански проводи ей по окровавленному ножу, — Прискорбно, что общественная мораль не позволяет транслировать предсмертные агонии таких ублюдков, как вы, друг мой, чтобы люди, наконец, услышали насколько вы на самом деле жалкие, — смеясь, закидывает пропитанную еду в рот, — И, каюсь, соврала. Изыски всё же присутствуют. Однако, вероятно, вам бы не пришло по нраву о них знать. Размеренно тешит вкусовые рецепторы вознаграждением от самой себя. Наспех вытирает руки и проходит в коридор, где одиноко висит кожаный портфель Норта с помятыми полотнами документов. Каллиграфическая роспись в углу каждой бумажки мастерски дублируется на стопку новых в ближайшие дни. Буквы, словно сошедшие оригинального пера и просто переставленные местами, высятся идеально ровно. Безумно довольный собой Мимз благородно вручает подруге экземпляры с нужным содержанием, которое тонко повторяет даже манеру речи покойного. — Твоя лучшая работа, Мимз, — благодарно восхищается Аластора, раскладывая листы в нужном порядке на столе, — Превзошла все мои ожидания. — Хах, да не стоит, — Мимз облокачивается спиной на пианино и театрально хватается рукой за грудную клетку, — Когда услышал, что конкретно тебе надо, понял, что тут надо вложить всего себя. Это вам не бездушные чеки! Так что от сердца отрываю. Даже пятно от чая повторил! В углу записки об отъезде и правда расплывается темноватое пятно. Аластора безнадёжно вздыхает. — Молодец. Внимание к деталям похвально, но пятно больше напоминает мазок от жира. — Ну… не суть происхождения же важно, хах — глупо разводит руками, — Представим, ел колбасу! Матёрый же. — Прям как ты через лет десять. Мимика парня пластично вылепливается в недовольную гримасу. Будучи увлечённым танцами, он больше всего боится когда-то потерять форму. Она естественный билет в легальный заработок и признание общества. Мошеннические акты, грабежи, вечные долги и гулянки карьеру с места двигают неимоверно медленно. Невозможно одновременно находиться в бегах и спокойно блестать на концертах. Но Мимз продолжает грезить успешным будущем, для которого сохранить тело первостепенно важно. На шутки Аласторы не обижается только потому, что понимает: захочет унизить по-настоящему, растопчет морально полностью. А это так, детские шалости. Аластора затейливо улыбается, а Мимз, мыча, показывает язык. — А ты через лет десять будешь конченной психопаткой! — О, я к этому и стремлюсь, друг мой! — жутковато посмеиваясь, поднимается с дивана. Немигающий стеклянный взгляд устремлен в пустоту коридора, — Больно уж жизнь скучна, не находишь? — Сейчас на должность ступишь, и толпы поклонников скучать не дадут! А это как ты Буша развела, кстати? — оживляется Мимз, — Я его раз видел, и он так на меня презрительно посмотрел, что вообще не представляю, как с ним кто-то работает. — С таким-то беретом немудрено. — Что? — В Нью-Йорке ему уже всё равно, — кивая, исправляется Аластора громче и растворяется в гнетущей тени коридора. Мимз почтительно усмехается, медленно разворачивается и играючи тянется к чёрной крышке инструмента. — Не смей! — пониженный голос сковывает конечности и тормозит невидимым лоссо. Мимз застывает. Недовольно облизывает сухие губы и хмуро топает следом. «Ну и ладно, больно надо» Рано ему ещё знать, что Аластора всё же не терпит неэтично прощаться без траурной заупокойной мессы. Традиции есть традиции. Ими же так при жизни грезит выпотрошенный адресат! С душой исполнить реквием и отразить тягу к ним кровавыми отпечатками на клавишах — дань уважения непреклонности. Мимз вряд ли поймёт, что жажда материальной наживы — весьма сомнительная и отравляющая мотивация. От выполнения дел без особого пристрастия толку мало. Это непрофессионализм. Аластора не терпит наплевательского отношения к работе. Окропить пианино багровой кровью жертвы — ее обязанность, как инструмента в руках абсолютного зла. Отчитываться перед кем-то своей философией она не намерена. Собственного самомнение достаточно, чтобы в ней не сомневаться. Но Мимз рано или поздно узнает. Аластора уверена, потому что Буш не один такой особенный. Стараясь всеми силами удержаться наверху, неибежно слабнут многие. И чем дольше чертыхаются, тем меньше сил остаётся. Убрать их, как сдуть пылинку с полки. Тут сомневаться в себе начнут только глупцы. — Я уважаю безмерно преданных своей деятельности! Ничего зазорного в выпуске поистине качественного продукта нет. А это возможно достичь, только не прыгая, как савраска. Отношение к благотворительности? Прекрасное! Альтруисты вытворяют перфомансы уморительнее комедийных шоу. Завершив рубрику с ответами на письма слушателей, Аластора выходит из радиорубки с высоко поднятым подбородком. С расширенными полномочиями можно перестать бестолку лавировать по карьерному морю и перейти в наслаждение штилем, попивать коктейли и купаться в заслуженных лаврах на эстраде индустрии. — Устранена всего одна проблема, а уже такая благодать! На последних словах из коридора, ошалело спотыкаясь вылетает мистер Берген с кружкой. Содержимое чуть бултыхается, но всплеска чудом избегает прямо у края. — Скажите, вы волшебница?! — машет Берген оставленными на столе документами. — Ведьма. — В таком случае я не против, если вы придёте ко мне в три часа ночи, — усмехается Берген. Аластора вскидывает брови и с немым вопросом смотрит на него. Продюсеры и иные специалисты, обеспечивающие эфир, косятся и со вздохами продолжают устало работать. Норт в моменте успевает опомниться и сконфунженно прячется в кружке, — Гх, извините... — делает нервный глоток, который не проглатывается, и Берген немощно захлебывается, ещё больше краснея. — Поверьте, вам не понравится, если я приду к вам в три часа ночи. Так что в вашем случае я бы радовалась, что такого никогда не произойдёт. Берген печально опускает кружку, стараясь сообразить что-то менее позорное в след, но Аластора добавляет горячем шептом раньше. — Но знайте, в моей душе всегда три часа ночи.