Часть 6. Страх и правда.

      Ночью я не мог уснуть. Я вздрагивал от каждого шороха, поскрипывания половиц в доме тётушки, стенания неспокойных крон деревьев за закрытым наглухо окном и от собственного сбитого дыхания. В тенях мне мерещились чьи-то глаза и гротескные рожи, вызывающие непрекращающийся тремор в каждой частичке озябшего тела. Сердце беспокойно колотилось в грудной клетке, грозясь проломить хрупкие косточки и вылететь наружу, ускакать далеко от реальности, к которой я не был готов. Всё казалось каким-то сюрреалистичным кошмаром, искаженной дремой перевозбужденного сознания, отказывающегося принимать уродливую истину в её сыром и чистом виде, отталкивая от себя, лишь бы сохранить остатки изломанной психики. Одеяло накрывало мою трусливую фигуру, словно непробиваемый щит от любой твари, решившейся поймать меня в самом беззащитном и слабом состоянии.       Мне казалось, что я вовсе не переживу этот миг царствования ночи. Пот стекал по моему бледному лику, глаза не могли долго быть закрытыми, распахиваясь всякий раз, когда мне чудился холод, которого попросту не могло быть в убежище.       Возможности вспомнить, как я вообще долетел до дома тётушки Аой, у меня не было. В голове мелькали лишь отрывки полуночи, начиная с того момента, как была озвучена леденящая душу правда и погас фитиль последней свечи. Я каюсь, что испугался до смерти в тот момент, позабыв обо всём на свете и кинувшись на выход, где было куда светлее, чем в той проклятой гостиной, стены которой впитали этот визг ужаса. Я бежал, поднимая клубы пыли, и затормозил лишь для того, чтобы оглянуться на окликнувшего меня Цубасу, что со слезами на глазах пытался поспеть за мной, пепельный от страха. По его бесцветным щекам стекали соленые градины слез, падая под ноги, обутые в дурацкие сандалии, натершие нежные пятки кузена.       Мы вместе доползли до спасительной зоны, запыхавшиеся и продрогшие насквозь, несмотря на теплоту августовской полуночи. Старшие встретили нас с изумлением и шоком, спрашивая, что такого приключилось, а после пытались успокоить. И ладно то, что трясло, как осенний лист, младшего, но вот мои расширенные от паники очи ввели родителей в полный ступор. Я и слова не мог вымолвить, что-то блеял и задыхался, не смея признаться в том, что несколько дней подряд общался... А с кем я, черт возьми, общался?       Новость о том, что Сора Огава была той пропавшей девчонкой, оставила в груди зияющую тёмной липкой тьмой дыру, поднимая ком тошноты в глотке и убивая изнутри рациональность. Но более того, меня перекосило с того, что Огава... Она была мертва. Все странности, вся моя интуиция, все несостыковки сошлись в этом мрачном факте, объясняющем абсолютно каждую мелочь. Теперь её слова, озвученные в диалоге накануне, играли новыми красками. Это были не просто скептические мысли и рассуждения, а послание мне, чтобы я... Чтобы что?       Не выдержав напора своих дум, я истерично вскочил с кровати и подошел к окну, открыв его, чтобы впустить внутрь воздух и прогнать застоявшуюся духоту. Мои глаза избегали смотреть на пустую ночную улицу, боясь увидать белый силуэт погодки, взирающей на меня своими серыми пустыми глазами, заглядывая прямо в душу. Мои конечности дрожали, отчего казалось, будто вот-вот я упаду на пол, как тряпичная кукла, и не смогу подняться, покуда первые лучи солнца не прожгут пелену мрака, осветив мою тусклую личность своим сиянием и теплом. Я никак не мог успокоиться, включив свет настольной лампы и рухнув на стул, что тяжко скрипнул под моим весом, расставив деревянные ножки.       Взор упал вниз, разглядывая каждую линию и царапину на полу, словно это могло хоть как-то дать мне подсказку, что делать дальше. Но ничего не получалось. Я так и сидел сгорбленной фигурой посреди ночи, съедаемый бессонницей и изнеможением. Любому со стороны показалось бы, что я какой-то псих, как увиденный ранее господин Судзуки, но вот в отличие от него я был здоров. Не в себе, но здоров, хоть отчаянно пытался оттолкнуть от себя всё происходящее, как назойливую букашку.       Я думал-думал-думал, но ничего не мог придумать.       Всё было иллюзией и обманом, являясь во мне нежелательной правдой.       Мысли метались туда-сюда, стуча по черепной коробке и ругаясь друг с другом, устраивая разборки и хаос, отчего в висках застучало в противном спазме и отдалось в затылок, который я потер и выпрямился. Мои глаза инстинктивно дернулись на движение сбоку, от которого я замер и подпрыгнул, отойдя на пару шагов и чуть не запнувшись о небрежно откинутый ранец. На подоконнике сидел, совершенно тихо забравшись, рыжий кот с подранным ухом, что гостил у дома тётушки Аой и являлся мне ранее, бродя бестолку по округе, будучи своевольным глупым созданием.       Животное глядело на меня в ответ спокойно, почти не моргая, отчего походило на статую. Мех на его боку был грязным от какой-то засохшей глины, а лапы были сырыми, оставив темные отпечатки на раме. Оборванное ухо слегка подергивалось, когда он улавливал звуки, недоступные моему жалкому существу, так и не отошедшему от шока этой случайной и совсем неожиданной встречи. Меня интересовало то, как этот пушистый бездомный вообще догадался забраться на второй этаж дома и почему решил заглянуть ко мне? Я, если быть откровенно честным, был явно далеко не главным любимым человеком в его воспоминаниях, если таковые имелись, учитывая то, что с ним контактировал издалека, визуально, ни разу не коснувшись и не приласкав, чтобы получить дорогостоящее признание кота. А ему, кажется, было всё равно на мою реакцию — он так и сидел, смотрел на меня своими пронзительными глазенками с вертикальным зрачком и чего-то выжидал.       - Я точно с ума сойду... - прошелестел я себе под нос, зарывшись ладонями в свои волосы и сжав пальцами корни, слегка потянув, чтобы включить механизм, отвечающий за работу моего мозга. Серая масса в моей черепушке, по ощущениям, застыла и не собиралась работать так, как её запрограммировала природа, отправившись в полный нокаут после потрясений этой ночи. Ни одна извилина не поддавалась на мои попытки активизироваться, сколько бы я не трепал отросшие патлы. - Ну и зачем ты пожаловал?       Не знаю, какого хрена я вообще разговаривал с этим животным. Возможно, от отчаяния или уже в явном не удивлении, если пасть наглого нарушителя спокойствия разверзнется и он заговорит со мной. Но нет, ответа не последовало: кот продолжал сидеть, соизволив пару раз моргнуть, а после приподнялся и вытянулся на своих лапах, выгнув спину дугой и потянувшись. Животное зевнуло, показав мне две пары острых клыков, высунуло длинный шершавый розовый язык, а после сомкнуло морду и своевольно прошло в мою комнату, спускаясь на стол и разглядывая скромное убранство без капли интереса. Рыжий повертел головой, повилял коротким обрезанным хвостом и снова замер, мотая ушами, как эхолокаторами, взад и вперед.       Я наблюдал за ним с опаской, следя за тем, как кот переступает через разбросанные на столе тома манги и книги, которые я всё-таки одолжил у тетушки Аой. По всей поверхности были разбросаны ручки и листы бумаги, часть коих превратилась в нелепых журавликов с кривыми носами и лишними изломами на своих погнутых тупых крылышках: скука давала о себе давать, одним словом. Животное же не переживало по поводу вмешательства в мою частную жизнь, обнюхивая новые для него предметы, а после протянул свою лапу и коснулся нечто, спрятанного за раскрытым произведением Акутагавы.       Я вытянул шею, чтобы разглядеть, что же такого нашел усатый вредитель, как тут же услышал звук — что-то упало.       - Ну и что ты делаешь? - пробухтел я на него в раздражении и поджал губы, встретив безразличие на дне ярких глаз.       Проворчав под нос, я опустился на колени и наклонился, чтобы поднять вещь, как остановился. Во мраке, поблескивая в тусклом свете комнаты, предстал браслет, подкинутый Сорой в первый день нашего знакомства. Однако сейчас украшение будто бы потеряло свою чистоту и невинность, покрывшись какими-то пятнами и ржавчиной, охватившей лепестки серебряных цветов. А ещё был землистый запах, преследовавший меня каждый раз, когда я оставался с Огавой один на один, — он точно исходил из этой побрякушки, до этого благоухающей ровным счетом ничем.       Мой живот скрутило в узел и вызвало приток тошноты, который я подавил, зажав ладонью рот. Уши прорезал мурчащий звук, куда я и поднял свои глаза, созерцая своего ночного гостя. Кот сидел на краю стола, упираясь мягкими подушечками в деревянную поверхность и смотря прямо на меня, отчего по моей спине прокатился холод. Была ли это простая случайность, забава безмозглого существа или он каким-то образом связан с моей непростой знакомой? Дыхание сбилось, выходя рваными выдохами из грудной клетки, сжимавшейся всё сильнее и сильнее, готовясь скукожиться до размера изюма.       - Т-ты... Ты знаешь, в чем дело?       Мой вопрос повис в воздухе с ожиданием. В голове всё окончательно перевернулось с ног на голову, но, как будто бы я не ощущал себя полным идиотом. Последствия испытаний, обрушившихся на мою личину, отбили последние здравые мысли, исказив новую реальность под совершенно новым углом и наполнив его тягучими мрачными красками. Воспоминания нахлынули на меня с новой силой: сначала оцепенение от неверия услышанного, а после всепоглощающая жуть и паника, ударившие меня так, что отдышаться я смог только в относительной безопасности родственников. Огава же словно испарилась после случившегося: я не помнил, чтобы наткнулся на неё в потемках, хотя сидели мы рядом, не обнаружил, чтобы она гналась за мной или пыталась окликнуть. Девчонка как будто бы просто дождалась раскрытия правды и отправилась по своим делам, то ли позабыв обо мне, как о шалости, то ли наоборот ожидая моего хода. И эта неизвестность меня одновременно пугала пуще сырой истины нашего совершенно непонятного мира и интриговала. Последнее было безрассудством и глупостью, но я не мог унять поселившийся в моей душе интерес.       - Кот... - снова позвал я животное, так и не получив от него ответа.       Животное же продолжало пялиться на меня, а после мяукнуло и поднялось, мотнув пушистой головой и моргнув два раза. Тот отвернулся от меня и уставился в открытое окно, где стояла тишина и мрак ночи августа, вглядываясь в тени и пытаясь увидать нечто. Мне же оставалось подняться следом за ним и проследить за его любопытным взглядом, напрягая свое зрение в попытках угнаться за мастерством бродяги.       - Ты хочешь, чтобы я вышел туда?.. - уточнил я у него, на что тот мотнул хвостом и неспешно зашагал обратно к подоконнику. - Ты хочешь, чтобы я направился в сторону заброшенного рисового поля?..       Он мяукнул, хотя этот звук больше походил на чирикающий звук, чем на привычную мелодию кошки. Бродяга потянул свои задние лапы, чуть не своротив стоявший горшок с маленькими непонятными мне цветами, и спрыгнул вниз, исчезнув в ночи. Я кинулся за ним, высунувшись в окно, чтобы уловить след быстрого создания, но не увидел ничего, что могло бы обозначить местонахождение хвостатого. Мурашки прошлись по моему телу, отчего я крупно вздрогнул и пожал плечами, стараясь прогнать обступивший меня озноб. Пальцы стиснули край стола, костяшки пальцев поболели от напряжения и дилеммы, разыгравшейся внутри моего уставшего тела. С одной стороны, это было неразумно и глупо идти в такое время в место, где царила полная неразбериха и мистика. Мне следовало бы просто откинуть идею в сторону и зарыться в теплое одеяло в попытках уснуть. Постараться забыться в дреме и откинуть самовнушение касаемо ночного гостя. Но, с другой стороны, я жаждал ответов. Ответов на то, что на деле случилось с Сорой, почему она выбрала меня в качестве своего компаньона и почему никто не видел её.       Было ли мне страшно? Естественно. Я признавал свою трусость в полном объеме, ощущая, как трясутся поджилки и подгибаются колени от одной фантазии о заброшенном рисовом поле, покрытом густым туманом. Что, если там меня сожрут неизведанные твари, и я пропаду точно так же, как это случилось с девчонкой? Перспектива такая меня не устраивала ни в коем случае. Но всё же было нечто, что подталкивало меня на безрассудность, жившую вне зоны моего комфорта. Я настолько засиделся в своем цифровом мире, оторванный от действительности, не замечавший всех тех странностей, творившихся вокруг, считая мир скучным и серым. А он... Он все же скучный и серый, но скрывающий за своей пресной завесой нечто важное, к чему тянулось мое естество.       Решение я принял, стоило моим глазам увидать время. Сумерки. Солнце скоро будет вставать над горизонтом, освещая своими лучами землю и изгоняя до своего захода западню тьмы. Это был мой шанс встретиться с Сорой лицом к лицу и потребовать правду, какой бы жестокой и сомнительной она ни была. Ну и храбрости мне для нового случая не наскрести.       Сделав вздох, я стал собираться, накинув поверх своей пижамы ветровку, прикрыл голову кепкой и подхватил с пола браслет, ощущая на кончиках пальцах его слизь и шершавость сползшего стального покрытия. Больше я не стал ничего с собой брать, выскользнув из комнаты и направившись вниз как можно быстрее, чтобы не передумать и не отказаться от своей роковой выходки.       На пороге я обулся в кроссовки, туго завязал шнурки и оглядел себя в зеркале над тумбой. Вид у меня был, мягко говоря, не очень — далеко от городского мальчика, обласканного удобствами цивилизации и доступностью ко всем благам мира. Щеки впали, под глазами набухали синяки от стресса и отсутствия сна, волосы покрылись первым слоем жира, на что я сделал заметку, что нужно будет хорошенько вымыться по приходу домой. Смыть не только напряжение и грязь, но и всё то, что на меня выльет судьба, вдобавок постучав медным тазом по темечку, чтобы вдолбить раз и навсегда коварный поворот моей непримечательной вынужденной поездки к родственникам. Облизнув сухие губы, я похлопал себя по плечам и выдохнул, вконец собираясь с духом и отправляясь в путь.       Как только я покинул дом и вышел на улицу, то сразу направился по запомнившейся дороге в сторону заброшенного рисового поля. Каждый пройденный шаг отдавался эхом по спящим безлюдным улицам, отражаясь от обступивших мою худощавую фигуру заборов, оседая в покачивающихся кронах деревьев, вплетаясь в бесконечный ток проводов свисающих линий электропередач. Под подошвой хрустел песок и шикал асфальт. В высокой траве выли свою надоевшую песню цикады, вокруг моих ушей вились бесполезные мошки и комары, то и дело пытаясь осесть на мою свободную одежку или присосаться к открытым участкам кожи, где приподнялись редкие тонкие волоски. Утренний ветер дул мне в спину, словно подгоняя и заставляя шевелиться активнее, несмотря на то, что мой мозг отказывался соображать даже после всех моих попыток прийти в себя. От отсутствия отдыха окружающее меня пространство казалось мне абстрактным, медленным и ненастоящим: чудилось, что мне всё это снится, — кошмар, который не хотел прекращаться и выжидал момента, чтобы хорошо меня напугать для буйного подъема с кровати под оханья и аханья.       Сердце в моей груди стучало быстрее, когда плотная застройка приятных домиков стала редеть, уступая пространство пышной темной растительности, проселочным тропинкам, а также камушкам, часть коих отпрыгивала от мысков моих кроссовок. Чем ближе становился тот злополучный туннель из сросшихся ветвей деревьев, тем беспокойнее становилось внутри меня. В районе солнечного сплетения образовался узел, сжимаясь сильнее и сильнее, вызывая удушье и порывы развернуться и бросить эту затею. Мне на секунду в действительности захотелось сдаться и треснуть себя по виску чем-то тяжелым, поставить разум на место, крикнуть себе хорошенько, куда я иду и к кому направляюсь.       Опасения и паранойя о том, что впереди меня ждет смертельная опасность, начинали визжать сильнее, стуча по позвонкам моей неровной спины и скатываясь холодным потом по вискам, обводя контуры смуглой кожи и выступившего от давления румянца. Высокие стебли зарослей то и дело путались в моих ногах, задевали икры, обвивались вокруг обуви, словно пытаясь остановить меня. Но на это я отвечал им смятыми следами травы и поломанными надвое прутиками, оглушительно хрустящими в тиши природного лона. Не было здесь никаких звуков, кроме тех, которые издавал я: не слышал я пения ранних пташек, ни кваканья лягушек, что любили подобные влажные места, ни поскрипывания сучьев кустов, создавших вокруг меня причудливые пугающие силуэты. Мне виделось, будто кто-то наблюдает за мной сквозь прорези густой листы, провожая каждый мой неровный шаг. Я в ответ пытался разглядеть их.       Но никто не спешил кидаться на меня, чтобы безжалостно утащить в никуда.       Единственным врагом себе был я сам. Я сам внушал себе этот страх, сам боялся неизвестного и невиданного, чего, может быть, и не существовало в помине. Разум играл со мной злую шутку, дорисовывая фигуры и уродливые рожи с озлобленным оскалом, карикатурными масками и диким хищным блеском. Они все были разными в моей неукротимой фантазии: тощие и длинные с непропорциональными конечностями, маленькие и тучные с черным пушком вокруг изуродованной физиономии, крупные и массивные с острыми когтями и длинными языками, с которых тянулась белесой ниточкой слюна при запахе потенциальной добычи. Рассудок корчился всё сильнее и сильнее, сбивая мой шаг и отравляя уверенность, коей стало критически мало, когда передо мной замельтешил просвет на конечную точку рокового путешествия.       Мои руки дрожали, пальцы сжимали скользкую ткань верхней одежды, передние пряди прилипли к бледнеющему лику, напоминая собой щупальца осьминога или кальмара. Пульс подскочил стремительно, отдаваясь стуком на изгибе моей тонкой шеи и грохотом в висках, где начала появляться первая судорога.       Осталось совсем немного метров до финала, и, наскребя остатки мужества, я пересек эту линию, зажмурившись и замерев.       Шла секунда, потом следующая, но ничего не происходило. Нерешительно приоткрыв глаза, я узрел перед собой покрытую молочной дымкой тумана поле, где покачивалась густая темная трава, переливаясь и пригибаясь к сырой рыхлой земле. Пресный воздух обдувал меня, трепал распахнутую одежду и тонкие волосы, щипля меня по покрасневшим щекам и кусая кончик носа, покрытого морщинками. Глаза бегали от одной зоны к другой, провожая почти незаметные черные точки мошкары, неспокойно парящих над колосьями и оседающих на их стеблях. Тишина лупила по ушам, нагнетая обстановку и вызывая трепет от предстоящей встречи. Мои колени подгибались и не слушались повелевания опустошенного мозга, когда я неспешно пошел дальше, косясь то на одно шевеление, то на другое, представляя, что вот-вот из ниоткуда появится фигура Огавы. Молочная пелена сгущалась вокруг моих икр, плелась ленивыми клубами и расступалась передо мной, намеренно избегая столкновения с продрогшей тушей. Здесь было намного прохладнее, чем в другом месте. Тут не работал закон жарких удушливых августовских суток.       Пересекая поросшую тропинку и шаркая подошвой, я преодолел первые десять метров и остановился. Вокруг всё также стояла напряженная гармония, дергая мое естество за ниточки беспокойства и заставляя переминаться с ноги на ногу. Горло сдавило спазмом, на что я пару раз прокашлялся, надеясь, что этого хватит, чтобы привлечь внимание неупокоенного духа моей знакомой. Но нет. Её здесь не было.       А что если она не появится? Что если она исчезла совсем после событий этой полуночи?       Я оглядел пространство передо мной ещё раз, надеясь и в то же время страшась увидеть всплох темных длинных волос и бледную серую кожу. Однако ни первого, ни второго мои глаза не лицезрели, воспринимая лишь глубокие зеленые и болотные оттенки да пасмурный лик неба, сгустившегося над моей прикрытой макушкой. Легкие заполнялись плотным ароматом влажной почвы и травы, соединяясь с чем-то кислым и в то же время душистым. Время здесь остановилось, идя в собственном темпе и превращая заброшенное рисовое поле в кладбище звуков. Оно было наполненным и в то же миг до безобразия пустым.       Рискнув, моя рука потянулась в карман и достала из глубины ржавый браслет, сжимая его в пальцах. Морозная сталь обжигала мою кожу, оставляла невидимые рубцы, напрашиваясь к тому, чтобы я выкинул её куда-нибудь в заросли, развернулся и навеки покинул эту тропинку. Но всё же я не шел на уступки манящему шёпоту безделушки и своему голосу разума, приоткрыв дрожащие уста, чтобы негромко позвать:       - Сора-тян...       Казалось, что я не говорил вовсе. Звуки, покинувшие мою глотку, растворились в мучительном ожидании и зашумевшей траве, похитившей мой зов и прибравшей в свои жадные колосящиеся стебли. Струя пота вынырнула из-под козырька кепки, огладила мой дернувшийся висок, скулу и съехала вниз по впалой щеке, упав под ноги и пропав в песке.              - Сора-тян, - попробовал я снова, но уже громче, вытянув шею и оглядевшись, чтобы увидеть появление своей знакомой. Туман стал сильнее, отчего по моей спине прокатился холод, больно цапнув выступ лопаток. И тут, наконец-то, я услышал нечто позади себя и спешно оглянулся, едва не подскочив на месте от испуга и не выронив проклятый браслет, сжав его в кулаке.       Огава стояла прямо передо мной, поникшая и изможденная, одетая всё в тот же наряд. Её локоны развивались за ссутуленной спиной, напоминая мрачную фату, обрамлявшую серый овал лица с покрасневшими глазами и сухими, сжатыми в тонкую линию губами. Перламутровые глаза, окруженные ворохом черных мокрых ресниц, зрели прямо в мою душу, простреливая насквозь сдувшуюся грудь и поражая гулко затрепавшееся в каземате ребер сердце. Кровь отхлынула от моей головы, оставляя меня потерянным и безоружным, несмотря на то, что я прекрасно знал, куда шел и кого пытался отыскать в сумбурной игре вселенной. Девушка же не дергалась, не шевелилась, застыв, словно скульптура, покуда не спросила хриплым, упавшим голосом:       - Зачем ты пришел?       - Я... - я оборвался, хлопая ртом и чувствуя потрескивание костей нижней челюсти. Все мысли понеслись вскачь, сталкиваясь друг с другом в черепушке и падая замертво, превращаясь в труху, - я пришел к тебе...       - Зачем? - повторила она, то ли злясь, то ли пропадая в том же лабиринте эмоций.       - Я хочу узнать правду... О том, что с тобой случилось... и кто ты такая на самом деле, - проблеял я на выдохе, испустив тонкий пар на холодный предрассветный воздух.       - Зачем? - в третий раз задала она этот вопрос.       - П-потому что я имею право знать истину, - отрывисто ответил я уже резче, чем сам от себя ожидал, расправив плечи, чтобы показаться храбрее и сильнее. Впрочем, моя бравада стухла тогда же, когда глаза девчонки заблестели от непролитых слез, напоминая сияние снега под лунным светом.       - Ты хочешь знать, как я умерла и как застряла тут? - она обвела рукой пространство вокруг нас и шмыгнула носом, вжав голову в плечи и показавшись мне маленькой и хрупкой, чего я не замечал на протяжении нашего короткого знакомства.       - Хочу... - вырвалось из меня быстрее, чем я подумал. - Хочу знать это. Знать всё... и то, почему ты подкинула мне это, - моя рука вытянулась и показала неряшливый браслет, - в тот день.       Между нами повисло тягучее молчание, явившееся гуще и тучнее, чем кружащийся вокруг туман. Моя кисть дрожала, пока я продолжал удерживать на весу украшение, давая разглядеть его Огаве как можно лучше, надеясь на то, что это подтолкнет её к открытости. Мои испуганные жёлтые зенки не отрывались от неё, впитывая то, как на искажённом лике знакомой прокручивается калейдоскоп эмоций: враждебность, отчаяние, смятение и толика принятия, направленная то ли на продолжение диалога, то ли в отношении собственной судьбы. Страха во мне больше не было — нездоровое любопытство и соболезнование выместили эту дрянь, как какого-то паразита, вечно мешающего двигаться вперёд. Даже тот факт, что я оказался в эпицентре паранормальной истории, не трогал ничто в моём нутре, отвечающее за унизительное бегство. Сора, в свою очередь, не пыталась вытянуться в уродливую субстанцию, раскрыть рот, полный зубов, и напасть на меня. Совсем нет. Она была даже более тихой и подавленной на фоне моей глупой личности.       - Я расскажу только при одном условии... - заговорила она вновь, глядя на меня исподлобья.       - Говори.       - Ты... поможешь полиции найти мой труп, чтобы меня смогли похоронить и моя душа нашла покой, отвязавшись от этого сраного места.       Я крупно дрогнул и обомлел от такого заявления, отяжелев от того груза ответственности, что на меня пыталась навесить Сора своим ультиматумом. В обычное время я бы отмахнулся и отказался, порекомендовав найти другого дурочка на такую роль, но в этот раз всё было иначе. И даже не из-за того, что меня грызло желание докопаться до сути, а из-за того, с какой мольбой на меня смотрели эти серые неживые глаза.       - Помогу...       - Клянешься?       - Клянусь. Всем, что у меня есть клянусь, - отчеканил я, обретя чувствительность и качнув головой.       - Хорошо... - Сора облизнула сухим языком свои потрескавшиеся губы и сжала кулачки, собирая внутри по крупицам тот кошмар, который ей пришлось перенести. Она осмотрелась, то ли подыскивая место для долгого рассказа, то ли убеждаясь в том, что никто не потревожит нас в ближайший час или два. Махнув рукой, она указала мне на сгнившее поваленное бревно у небольшого ручейка и первой направилась туда грузной тяжелой поступью.       Мне же не оставалось ничего, кроме как последовать, морщась от чавкающего звука под своей подошвой. Следы оставались на мокром грунте, закрепляя начало моего пути к безжалостной и голой правде. Опускался я рядом с Огавой с брезгливостью, боясь, что вот-вот трухлявое дерево проломится под моим весом и я улечу на вонючий торф. Моей собеседнице же было всё равно. Она сложила ладони на свои голые коленки, где рассыпались пятнами новые гематомы, вздымаясь над белым пергаментом кожи и растекаясь синими и фиолетовыми красками. Призрак не глядела на меня, устремив свой взгляд куда-то вперед, но не найдя точки соприкосновения в блеклых силуэтах растущих деревьев и покачивании головок поросшей травы.       - Как ты уже узнал, Сора Огава - это я, пропавшая месяцами ранее девочка, которую искала вся округа и которую никто не мог найти, - начала она свое повествование дрогнувшим от усталости и обреченности голоском, с трудом разлепляя уста. - Я жила в паре кварталов от дома тётушки Аой со своей матерью и её новым мужем, то есть моим отчимом. Мы переехали сюда по желанию последнего, хотя я не хотела этого, до последнего сопротивлялась, кричала, устраивала истерики и грозилась убежать к отцу, с которым и хотела остаться после развода родителей. В итоге мама наподдавала мне по голове и рывком утащила в эту глушь без развлечений с глупой деревенщиной и отсутствием хоть какого-то развития для городского подростка... Несмотря на то, что меня силком увезли сюда, я продолжала бунтовать и намеренно доставляла неприятности: громко ругалась, пропускала уроки в школе, грубила учителям, соседям, могла включить музыку на всю катушку в полночь, разбудив своих предков и всех, кто жил рядом. Делала всё, чтобы моя мать сама хотела от меня избавиться и отправила обратно к папочке... - Сора горько хмыкнула и покачала головой, потянувшись пальцами к своим векам и смахнув выступившую розовую росу первых слез. Она прикусила губу и засопела, мыкнув и передернув плечами. - Отчим пытался со мной говорить, убеждал в том, что здесь не так плохо, искал подходы и был до последнего вежливым, даже пытался как-то противостоять маме, когда она в очередной раз бралась за ремень в воспитательных мерах. Но он был противен мне. Хотя совершенно этого не заслуживал. Он... Понимаешь, он сам по себе был добрым и даже крутым, но я осознала это слишком поздно...       Я сохранял молчание, давая ей выговориться, и не перебивал, чувствуя себя неловко от того, как слышал срывающуюся речь Соры. Я наблюдал, как она сжимает пальцы на острых коленках, стараясь унять растущее в ней беспокойство и обиду за судьбу, которая поступила с ней чрезмерно жестоко, преподав урок, который не заслуживал ни один невиновный человек. А может быть, то была обида на саму себя, когда она раз за разом перематывала пластинку прошлого, коря себя за ошибки и ненавидя изнутри за слепость и бесчувственность, оставившую большой шрам на душах тех, кто искренне заботился и любил её.       - В один из дней, когда мама опять наругала меня, а отчим пытался успокоить возникший конфликт, я сорвалась... Крикнула, что ненавижу их обоих, пожелала всего самого ужасного и отвратительного, а после убежала в комнату и закрылась в ней, планируя в голове побег и возвращение к отцу. Я до изнеможения хотела встретиться с ним, побыть в родной квартире и послушать его истории из юношества, нажаловаться на мать, осудить её выбор и уснуть в любимой кровати. Но... Всё пошло совсем не так, как я хотела, как ты мог понять, - нервный смешок вырвался из её груди вместе с выдохом. Она стиснула до серых костяшек свои ноги, пару раз стукнув по ним кулаком, всё ещё сдерживая себя от слез. Ветер слегка подергивал её взъерошенную чёлку. - Помнишь господина Морито, о котором я предупреждала?       Она задала этот вопрос, не глядя на мою встрепенувшуюся фигуру. Я не ожидал того, что Сора обратится ко мне так быстро, а уж тем более озвучит вслух фамилию этого загадочного соседа, с которым я, к сожалению, имел честь видеться дважды за время пребывания в этой деревне. Мое тело оцепенело, а догадка пришла сразу, когда я сопоставил испуг и ненависть Огавы к личности упомянутого мужчины.       - Это он?.. - обронил я, не в силах сказать то, что подразумевал. У меня просто не хватило смелости озвучить то, что сделал с девушкой этот на первый вид приличный и дружелюбный ублюдок. Холодное кольцо сжалось вокруг моей глотки, сдерживая прилив кислой тошноты, поднявшейся из глубины моего пустого желудка. Беспокойство всё сильнее вгрызлось в моё нутро.       - Господин Морито убил меня ночью, когда я совершила побег из дома, - кивнула Огава, нервно хихикнув и сжав зубы от агонии, пробежавшейся по её мертвому застывшему во льдах времени организму. Она задребезжала, словно стекло, покачнулась, но вернулась обратно в сидячее положение, снова ударив кулаком по своему колену. - Он был соседом моей семье, часто слышал крики и ругань, а один раз пожаловался через забор на громкую музыку, отчего я покрыла его трехэтажным матом и показала средний палец. Его рожа в тот момент показалась мне глупой и обиженной, и я даже не догадывалась, какой псих и мразь скрывается под этим дурачком. Хотя я не раз замечала его взгляды, когда шла мимо его дома, встречала на улице или когда он настойчиво захаживал в гости. Это был грязный, похотливый и скользкий взгляд, омывающий с головы до ног и вызывающий только отвращение и неприязнь. Но я скидывала это на то, что он просто очередной любитель порно с несовершеннолетними, который никогда женского тела в реальности не видел. Думала, что он противный, но безвредный. И это была самая большая и последняя ошибка в моей нелепой жизни...       Сора замолкла, издав приглушенный скулеж, и схватилась за воротник своей рубашки в районе груди, мучая теперь её, чтобы умерить пыл разгорающегося в ней пожара. Я почти чувствовал ту волну страданий и невыразимых мучений, терзавших её сломленную душу изнутри, повторяя те очаги предсмертной боли, преследовавших её уже нескончаемое количество дней. И при виде этого мне самому становилось дурно и не по себе, отчего я сделал глубокий глоток воздуха в попытке убрать возникшее головокружение и недомогание. Мускулы в моем теле подергивались, пытаясь вернуть организм к нормальной работоспособности.       - Я помню этот вечер досконально, будто это произошло пару часов назад, - продолжила с новыми силами Огава, срываясь на удушливый хрип и тихие стоны. Она распахивала рот, качалась, мотала головой в приступе, чтобы хоть как-то усидеть на месте и не сойти с ума от картинок в изношенном разуме. - Я убежала из дома, когда мама и отчим уснули, свет погас, а у меня был шанс незаметно ускользнуть через окно со своим ранцем. Я взяла наличные деньги, чтобы хватило на билет на автобус до своего города, пару теплых вещей и телефон с наушниками и зарядкой. Одета я была в то, что ты видишь на мне сейчас, потому что было начало лета и было жарко. Я планировала это долго, и была даже рада, что моя очередная выходка осуществлялась так, как я хотела. И всё шло гладко, даже отлично, пока я не пересекла черту деревни, окруженная темнотой и гущей леса. Мне не было страшно, потому что я была не из пугливых, и считала, что странные звуки - это лишь игра воображения, - она снова качнулась, чуть не упав с бревна от удара эфемерного тока, прошедшего через весь её хрупкий бледный силуэт. Мои руки дернулись сами по себе, не давая отчет мозгу, а после обхватили её за плечи и притянули, давая поддержку в этом урагане. Моя кожа вмиг покрылась мурашками от мороза при соприкосновении с трепещущей Сорой, но я не собирался отпускать её. Некогда антисоциальная и черствая личность во мне померкла, сменившись кем-то новым, более тактильным и сочувствующим. Мои глаза нещадно щипали слезы ужаса и отвращения к тому, что должно прозвучать дальше. - Он всё время шёл позади меня, сливался с тенями и застывал, когда я оглядывалась, проверяя не спешат ли вернуть меня родители. Он был самым настоящим хищником, получавшим удовольствие от этой погони, играясь и возбуждаясь от того, что вот-вот захватит в лапы добычу...       Слова Соры оборвались, а вместе с тем что-то внутри меня. Я обнял её отчаяннее, разделяя судорогу в наших телах на двоих и пытаясь загрести своими тонкими слабыми руками её всю. Пустота в моем черепе пульсировала и перекатывалась, возводя стены от суровой и тошнотворной правды, не в силах взять в себя тот объем уродства, который скрывался в нашем однотипном на первый взгляд мире. Мои пальцы сжимали ткань её сырой одежды, комкая хлопок и лен, чтобы не погрязнуть и не утонуть вместе с ней в пучине той тьмы, сгущавшейся вокруг наших подростковых нежных форм.       - Я успела услышать шорох позади себя, но не успела обернуться. Удар пришелся ровно по макушке, вызвав треск по всему черепу, а после ещё один, когда я свалилась на дорогу, вскричав от боли. Я помню, как заострились мои связки, когда он снова и снова бил меня железной трубой, нанося удары хаотично, лишь бы просто нанести вред и извлечь из меня стоны и мольбы. Я слышала его мерзостное хрюканье, ворчание и гнусный шёпот о том, что с плохими девочками вроде меня стоит поступать именно таким образом... - от повествования Соры мой желудок свело, а язык свернулся в трубочку при первых приступах рвотного позыва. Кожа покраснела на моих щеках и шее, куда уткнулась лицом девушка, продолжая свой рассказ. - Я не могла даже дать отпор, потому что изнемогала от звона в ушах и сгустков медной крови в моем рту: в висках всё стреляло и стреляло, а теплая кровь убегала по моим волосам вниз, впитываясь в воротник рубашки. Всё тело будто не принадлежало мне вовсе, став пустышкой, марионеткой. Я даже не могла осознать всю картину происходящего, просто не веря, что что-то такое может произойти со мной. Инстинкты приказывали мне убегать и звать на помощь, но я онемела. Он оборвал с меня лямки ранца, откинул его в сторону, а после за ноги оттащил в овраг, где кусты не давали увидеть происходящее... А дальше...       Сора уже не сдерживалась, сорвавшись на рыдания, крик и приглушенный вой, сливавшийся с шумом зашуршавших крон деревьев. Она вся вытянулась в моих руках, пряча свое лицо, по которому текли кровавые слезы и непонятная затхлая жидкость, в изгиб моего плеча. Её ногти впились в мою спину, стараясь вобраться внутрь моего существа, лишь бы больше никогда не испытывать эти страдания снова и снова. Мне же лишь оставалось удерживать её и обнимать так крепко, как я не обнимал еще никого. Мне было самому страшно, я сам трусил перед тем, что рисовало передо мной мое воображение, сам готов был сорваться и разрастись неконтролируемой истерикой, но сдерживался ради Огавы. Нутро переворачивалось, искажалось и рвалось на части, не в силах уместить тот груз, за которым я пришел добровольно и сам попросил о нем.       - Он насиловал меня... - сорвавшись, прошептала она, бессвязно лепеча что-то ещё. - Он раздел меня, стянул с меня мои же трусы и запихал в рот, говоря о том, что ему надоело слушать мои поросячьи визги, несмотря на то, что я начала задыхаться и давиться. Раздвинул мои ноги и прислонил свой вялый отросток прямо туда... А после... Нет! Я не буду... Я не буду об этом вспоминать!..       - Не вспоминай, Сора-тян. Не вспоминай, - наконец-то подал голос я, обнаружив насколько разбитым и уничтоженным он был, осипнув от того, как мучения чужой души пронзили меня насквозь. Я прижался носом к макушке призрака, чувствуя тот самый пресный запах, пропитавшейся в каждую частичку её естества, став одним целом. Моя рука впилась в её плечо, стараясь привязать к себе, даровать хоть какое-то спокойствие и уверенность, пока вторая небрежно гладила её спину в жалкой попытке заверить, что всё будет хорошо. - Я всё понял, Сора-тян. Не надо...       - Он душил меня в процессе... Получал кайф от моей асфиксии, пока драл меня прямо на земле, как какое-то животное... Я чувствовала каждое соприкосновение, каждое скольжение и хлюпанье... А после... Он подумал, что убил меня, потому что я отключилась от разбитой головы и отсутствия кислорода. Я не помню, что было после этого, но очнулась на пару мгновений в узкой трубе, тут, на этом рисовом поле, связанная, с кляпом во рту и продрогшая до нитки. Мне было чертовски холодно, меня тошнило, всё мое тело болело и отзывалось спазмами там... внизу... Мне было так страшно... - она произносила это сквозь всхлипы, роняя на мою одежду свои кровавые слезы, которым не было конца и края. - Я умирала там... Одна, в темноте, беспомощная... И я думала перед смертью, что это просто кошмар, из которого нельзя проснуться. Я так ждала, что я очнусь в своей кровати, кинусь с неё и прыгну к мамочке в руки, обниму её... Я вспоминала отчима, папочку, моих школьных друзей... Я так не хотела умирать... О боже, я так не хотела этого... Я ведь... - Она срывалась на мычание, не в силах промолвить хоть что-то ещё внятное. - Я ведь так мало пожила... У меня вся жизнь была впереди... Я столько не успела... Почему? Почему это произошло со мной? Почему?       Сора продолжала повторять это «почему?» снова и снова, словно надеясь, что я смогу дать ответ на этот вопрос. Хотя у меня не было ни единого аргумента, чтобы объяснить, как так вообще произошло, каким чертом она заслужила такую кончину. Девчонка продолжала тяжело рыдать и захлёбываться багряными хрусталями слёз, распахивая сухой рот и делая глотки воздуха, несмотря на то, что дышать ей было нечем. Это всё происходило рефлекторно — иллюзия того, что в ней ещё теплилась жизнь, всё ещё билось настрадавшееся, сгнившее сердце и кислород снабжал каждую частичку её мёрзлого, окоченевшего тела. А я всё гладил и гладил её, проводил ладонями сотрясающиеся выступы позвонков под тонкой одеждой, перебирал тёмные гладкие локоны со спутавшимися колтунами и остатками воды, поселившихся блестящими жемчужинами. Прохладный ветер гудел и обволакивал наши тела. Вершины обступивших деревьев шумели и качались, то ли оплакивая судьбу несчастного подростка, то ли сокрушаясь о том, что на этой земле вообще ходят подобные чудовища, как господин Морито. Под нами скрипело трухлявое бревно, вторя горьким вскрикам Соры, не перестававшей скорбеть о самой себе и цепляться за меня, как за единственную надежду. Туман стал ослабевать, оседая в высокой густой траве и пригибаясь к мягкой, грязной земле, пропитывая её людскими чувствами.       - Я помогу тебе, Сора-тян. Помогу найти покой... И, может быть, мы накажем его. Полиция найдет следы или что-то вроде этого... - лепетал я, пытаясь хоть немного заверить её в лучший исход уже имеющихся дел. Звучало это отвратительно с моих уст: возможная справедливость не воскресит замученную девочку, не сотрет из её памяти насилие и минуты последних вздохов, не вернет ничего вспять. Но всё же это была единственная ничтожная панацея. - Хочешь, я могу хоть сейчас отправиться домой и позвонить? Я покажу, куда он тебя спрятал, и... И...       - Они ничего не найдут... Все следы преступления стёрлись... Эти идиоты с первого раза не постарались даже найти мой труп, — проскулила Огава и через силу оторвалась от моего плеча, промокшего насквозь от крови и воды. Она смотрела на меня, как загнанное в ловушку животное, бьющееся в треморе и отчаянии. На её бледном лице остались алые разводы, мерцающие дорожки, делящие пополам впалые щёки и придававшие хоть какой-то оттенок сухим потрескавшимся губам. Перламутровые глаза были пустыми, а чёрный зрачок угас, смешиваясь с красками тлена и беспомощности. — Они никогда не догадаются, что он виноват в моей гибели. А на слова не поверят... Я-я... Моё тело уже сгнило, понимаешь? Разбухло и превратилось в толстую оболочку, в которой роются черви и пируют мухи. Нет следов его присутствия. А мой рюкзак с вещами он хранит у себя дома под досками: я ходила туда, когда его не было. И нашла. Он сделал всё, чтобы не попасться правосудию... И он будет дальше гулять на свободе, пока я... Я...       - Мы придумаем что-нибудь, - ляпнул я, сам сомневаясь в сказанном, не говоря уже об Огаве. Пальцы стиснули тонкий хлопок её рубашечки на плечах, оставляя вмятины и изломы. - Надо лишь придумать... Что-нибудь придумать...       - Не придумать... - прервала меня девчонка, стирая ребром ладони остатки своих рыданий и выглядя сдавшейся: она просто приняла то, что ей не исполнить свою месть, не заставить ответить убийцу и насильника по всей строгости закона. Сора не лелеяла эту мечту, какой бы желанной и любимой она ни была. Призрак просто приняла свой проигрыш, цепляясь за те возможности, какие были и в каких я обязан был принять прямое участие. - Ты спрашивал у меня, почему я подкинула тебе браслет... Это по той причине, что ты был не местным мальчиком и был одним из немногих, кто забредал сюда. А передавать свое спасение в руки тому же господину Судзуки было бессмысленно: он не в себе, никто бы не поверил в его рассказы про пропавшую девчонку, да и решили бы, что он и виноват в моей смерти. И он скорее бы просто выкинул браслет в мусорку и снова заперся в своем доме, как отшельник. Ты же... казался мне другим. Тем, кто вытащит меня из этого проклятия и даст заслуженный отдых. Никто не видит меня, потому что браслет связан со мной — самая дорогая вещь, подаренная любимым отцом. Благодаря ей и тебе я смогла покинуть это поле. Я сама не уверенна, как это работает — мне подсказала об этом лиса и кот.       - Л-лиса и кот? - переспросил я, мотнув головой в непонимании.       - Кицунэ, которая зашла сюда спустя первую неделю после моей смерти. Она услышала мой плач и решила проверить, что случилось, а там обнаружила меня... - поведала Сора, явно заметив, как от моих щек отступила кровь, стоило ей раскрыть занавесу мира ещё шире. - А кот... рыжий кот, который часто бродил по деревне. У него ещё ушко порвано...       - Тот кот? - переспросил я, чуть не подпрыгнув и впившись в плечи девушки сильнее, едва успевая переводить дыхание от очередных безумных новостей. Мои веки распахнулись, чтобы с новой силой узреть правду в перламутровых очах напротив. Огава не врала - она была серьезной, собранной и все такой же изнеможденной и посеревшей. - К-кот с коротким хвостом?       - Да. Его зовут Хикари. Он... Бакэнэко, но очень странный и не похожий на своих собратьев. Более... человечный, что ли? Живет свою кошачью жизнь и следит за порядком, не вмешивается лишний раз в людские драмы и ходит по гостям, где могут угостить и приласкать. Его потому собаки и боятся, потому что он их сожрать может.       Я остолбенел. Мой рот раскрывался и захлопывался, словно у рыбы, выброшенной на сушу, бестолково пытающейся сделать глоток воздуха, чтобы вновь зашевелиться и с новыми силами бороться за свое существование. В моей черепушке стало еще дурнее: казалось, что туман с поля просто перекочевал туда, залезая через ушной канал, наполняя свободное пространство и вытесняя мозг ко всем чертям, как какой-то рудиментный орган. Я встряхнул пару раз головой, отчего козырек кепки съехал вниз, а Сора поспешила его поправить, лишь бы видеть меня.       - Ты только в обморок не падай... — попросила она, выдавив из себя слабую улыбку и сощурив тусклые глаза, раскрашенные со всех сторон разводами от багряных рыданий. — Я сама была в шоке, когда всё это узнала. Даже на мгновение забыла о том, что сама уже и не человек вовсе. Но послушай, правда послушай, Хикари не причинит тебе вреда, как и другим жителям деревни. Он ласковый и добропорядочный ёкай.       - А д-другие? - промямлил я.       - Других я не видела, - покачала головой Огава, опустив свои плечи. - Только их. Может и бродят где-то, но...       - Но не о них сейчас речь, - выдал я наконец-то стоящее, переключив суть разговора на насущные проблемы, которые нужно будет решить. Я сглотнул застоявшуюся слюну, отчего мой кадык дернулся верх и вниз, а после провел ладонью по своим щекам и лбу и ущипнул себя по переносице. Глубокий прерывистый вздох наполнил мои легкие, сгоняя часть застоявшегося мрака. - Мы должны решить, как помочь тебе. Я говорил, что могу хоть сейчас побежать домой и вызвать полицию, если ты расскажешь, где... где ты лежишь.       - Да, но... - Сора застыла, не в силах произнести слова дальше. Ее губа подрагивала, отчего сухая кожица растягивалась, грозясь вот-вот лопнуть и выпустить наружу поток прозрачной слизи.       - «Но»?       - Не сейчас... - все же произнесла она через усилие. Ее глаза убежали от меня, предпочитая зреть вглубь мыльных силуэтов деревьев и разглядывая качающиеся колосья травы. Она застыла, пока кроткий ветер игрался с ее черными прядями, отчего со стороны она напоминала куклу: неживую, но красивую и хрупкую, - казалось, коснись ее неудачно и она поломается надвое. Хотя, по сути, так оно и случилось. Как бы цинично это не звучало. Я постарался прогнать эти грубые и бесчеловечные мысли из своей тупой бошки и вновь вернул внимание к девчонке, терпеливо ожидая, когда она вновь заговорит. А она все так же сидела, сложив тонкие прозрачные ладошки на своих коленках, покрытые фейерверками синяков и гематом, выглядевших до безобразия чарующе, если не знать причину их появления.       Наконец, спустя минуту, Огава промолвила:       - Я хочу еще два дня побыть здесь... Хочу наверстать за эти два дня то, чего мне уже никогда не получиться увидеть и почувствовать.       Мои брови сошлись на переносице, пока я пытался понять, о чем идет речь. В моем понимании Огаве, скорее всего, хотелось раз и навсегда покончить с этим кошмаром, да и она все это устроила ради достойного покоя. Однако сейчас она говорит о том, что хочет задержаться в этой тюрьме, где все напоминает о жестком финале ее молодой несчастной жизни.       - Я хочу... Я хочу еще два дня почувствовать себя живым подростком: погулять в тех местах, куда меня не пускала привязка к этому месту. Хочу поговорить с кем-то, может... почитать что-нибудь или посмотреть фильмы, не знаю... что-угодно, - она повернула свое лицо ко мне, и в ее печальных перламутровых глазах снова заблестели слезы, что с секунды на секунду превратятся в отвратительную консистенцию из крови и грязи, столь не подходящих для ее чистого и симпатичного лица. Я встретил её взгляд стойко, но все равно содрогнулся от той глубины мольбы и понимания, тоски и обиды, что кружились водоворотом на дне ее поблекшего зрачка, отражавшего тяжелое небо над нашими макушками. - Пожалуйста, Кенма-кун, я о большем не смею просить. Пожалуйста... - её голос сжался и зазвенел в тишине проклятого рисового поля, - сделай меня живой хотя бы на пару дней.       Моя глотка разом стиснулась невидимым ошейником, чьи шипы вонзились в кожу и пробили ее насквозь, царапая нежную плоть и вызывая клокочущий спазм. Из моей груди вырвалось что-то, напоминающее скулеж, пока эмоции внутри меня бурлили и поднимались необузданными, кипящими волнами, вызывая прилив слепой холодной ярости и великой беспомощности. Но то было направлено не на призрака. Нет, конечно нет. То было направлено на бессовестную судьбу-негодяйку, которую пора было уволить с ее должности и нанять кого-то правильнее и справедливее, чтобы беспомощные души, как та, что сидела подле меня, никогда не страдали. Однако не в моих силах было добиться правосудия у высших сил: я ничтожный человек, боящийся разговаривать с людьми и не имеющий ни шанса прожить день без удобств современного мира. Но в то же время у меня было всё, чтобы исполнить желание Огавы.       - Мы сделаем это, Сора-тян, - просипел я, не в силах контролировать свой ослабший голос. Уголки моего рта подернулись в редкой искренней улыбке, пока я глядел сквозь хрустали слез на своих глазах, - ты станешь живой настолько, сколько захочешь. И знаешь что? - я через усилие встал на ноги, выпрямился, несмотря на то, что мои колени отказывались двигаться, а икры дрожали, будто бы были набиты пухом или ватой. Я протянул свою ладонь вверх, призывая девчонку схватиться и последовать за мной. - Мы начнем это прямо сейчас.