Часть 1

«Мороженно!» Солнце. Воздушный бисквит… (Здесь и далее - стихи О.Э.Мандельштама)       — Ты не спеши, Дикон. Крутить надо равномерно, но не быстро. А не то сливки взобьются и выйдет у тебя масло. Сладкое.       Разогнавшийся было Дикон остановился, открыл крышку, заглянул внутрь и сунул туда палец, чтобы проверить, что беды не случилось. И немедленно получил по руке от Валентина и Кончиты одновременно.       Новомодное изобретение Валентин приволок из дома. Буфетчик его родителей приобрел мороженицу одним из первых в столице. Валентин попробовал, ему понравилось, а всем, что ему нравилось, граф Васспард привык делиться с друзьями. Он выпросил у Конрада механизм «всего на три дня», досконально расспросил, что и как, записал принцип действия и пару рецептов и явился с этой добычей на кухню к Кончите. Кончита хмыкнула, отправила поваренка в погреб за колотым льдом и сливками, достала из заветного шкафчика сахар и кое-что еще по списку, и они втроем с Диконом, не откладывая, взялись за дело. А вся прислуга, что сейчас была свободна, разумеется, столпилась вокруг и принялась глазеть и судачить. Кэналлийцы — они такие! (А впрочем, надорцы не лучше).       — А для чего непременно мешать, если можно просто все взять и заморозить на льду? — спросил Дикон. Вертеть ручку он уже соскучился, но сознаться в этом пока стеснялся.       — Если просто взять и заморозить, молоко расслоится на жир и воду, и получатся такие мелкие колючие льдинки, — ответил Валентин. Конрад, польщенный вниманием наследника (в последний раз Валентин забегал к нему в буфетную лет в тринадцать), разъяснил ему все весьма подробно. — Тут весь смысл в том, чтобы смесь замерзала равномерно. Тогда мороженое получится нежным и будет не хрустеть на зубах, а таять во рту.       Дик кивнул и, видимо, погрузился в какие-то свои мысли, потому что вопросов больше не задавал и ручку вертел исправно. Долго ли, коротко ли, Валентин заметил, что мороженица постукивает как-то иначе и ручка идет немного туже. Он остановил приятеля, они заглянули внутрь и увидели, что сладкая белая жижа, которую они туда наливали, застыла, превратившись в густую белую массу. Дикон опять было полез в мороженицу руками, Валентин одернул его и взял заготовленные ложку и блюдечко. Но снять пробу первым дали все-таки Дику.       — Ну как? — спросил Валентин, хотя мог бы и не спрашивать: у герцога Окделла, как всегда, все было написано на лице.       Дик не ответил. Он, естественно, первым делом стал придумывать, как это описать, но, сколько ни старался, не мог подобрать других слов: это кушанье на вкус было как безмятежное счастье.       Когда все желающие попробовали по ложечке и на дне мороженицы осталось совсем чуть-чуть, Кончита вдруг всплеснула руками:       — А соберано! Соберано-то не оставили, проглоты!       Она разогнала толпу, добыла с полки хрустальную вазочку для десертов, выгребла из серебряного сосуда все, что там оставалось, уложила красивыми волнами и сунула вазочку Дику.       — Нате, дор! Отнесите ему!       Дику почему-то даже в голову не пришло возмутиться, что ему, герцогу, навязывают лакейские обязанности. Как-то сразу было ясно, что обязанность эта почетная. И они с Валентином пошли вместе.       — А знаешь, — задумчиво сказал Дик по дороге, — бьюсь об заклад: он сейчас вот так скривится, сощурится и скажет что-нибудь вроде «Экая мерзость! Слишком сладкое!» Он же иначе просто не может...       Побиться об заклад они не успели, потому что уже дошли. Герцог Алва восседал у себя в кабинете над кучей неразобранных важных бумаг и трудился в поте лица: терзал гитару. Дикон узнал мотивчик из какой-то модной урготской мистерии, который до Олларии доехал в виде нот со словами. Самих мистерий нынешний государь и глава церкви в одном лице отчего-то не признавал и ставить не дозволял. Возможно, у него голова болела от скрипок.       Ожиданий Дикона монсеньор не обманул. Попробовал на язык с кончика ложечки, будто отраву, попробовал еще, скривился, сощурился в точности так, как изображал Дик, и протянул:       — Слишком сладкое!       Дик с Валентином невольно прыснули.       Монсеньор хмыкнул и добавил:       — Баловство одно!       И удивленно уставился на Дика. Тот изменился в лице.       — Вы... вы это теперь запретите? — выдавил Дик непослушными губами.       Рокэ вскинул брови.       — С чего вы взяли, что я должен это запретить? И какого Леворукого вы на меня так смотрите?       У Дика сделался вид собаки, которую пнули, и она ждет, что пнут еще. Рокэ терпеть не мог, когда он так смотрел. Люди вообще не должны так смотреть, а герцоги тем более. По счастью, в последнее время с Окделлом такого почти не случалось — и вот опять! У Рокэ просто руки... точнее, ноги... — в общем, язык чесался таки пнуть, укусить, уязвить, и как можно больнее — именно чтобы Окделл так больше не делал. А то чего он!       — Ну, вы сказали, «баловство», а... а...       Дик замялся, не зная, как объяснить, что нечто настолько прекрасное, как мороженое, наверняка должны запретить, иначе и не бывает. Потому что никакой пользы в нем нет, а потакать бренной плоти и питаться безмятежным счастьем, конечно же, грех великий и непростительный. Он об этом просто сразу не подумал...       Дик все молчал, подбирая слова, и по лицу эра видел, что тот вот-вот скажет что-нибудь... что-нибудь такое, что ему больше никакого мороженого не захочется никогда в жизни.       К счастью, вмешался Валентин.       — Нет, герцог Окделл, — суховато сказал он. — Не переживайте. Запретить вам есть мороженое никто не может. Не правда ли, герцог Алва?       Монсеньор фыркнул.       — Ну разумеется! «Запретить»... что за ерунда!       Он бы добавил что-нибудь еще... но он не знал, что еще тут можно сказать. Точнее, не то чтобы совсем не знал... но таких слов Рокэ Алва не способен был произнести даже про себя, точно так же, как Дик Окделл не способен был просто есть мороженое, не чувствуя себя виноватым. Это ж тебе не гадости говорить. ...И боги не ведают — что он возьмет: Алмазные сливки иль вафлю с начинкой? Но быстро исчезнет под тонкой лучинкой, Сверкая на солнце, божественный лед.