Он видит

I       И он видит. Видит вероятные исходы, связи, причины и последствия, видит тёмные нити чужих вмешательств, видит белые стежки на звёздном плаще, видит мелкую крошку, оставшуюся от исчезнувших миров. Видит кровавый туман, сливающийся с темнотой, видит каждого человека, эльфа, бога, населяющего чужие измерения. Видит мысли любого, кто способен думать, и желания всякого, кто на большее не способен. Он видит боль, видит крики, видит смерти произошедшие и побоища будущие. Тянется к блеклым далёким картинам, к мороку, дотрагивается до смазанных лиц, вглядывается в чужие черты, чтобы увидеть их никогда. Он видит собственное безумие, ещё не постигшее, но тянущее тысячи рук к тысячам его глаз, молящих о спасении от агонии. И он видит, видит и лицезреет, и наблюдает, и смотрит, и дотрагивается до судьбы едва-едва, огрубевшими подушечками пальцев, и смеётся в лицо богам, и танцует в гордом одиночестве под луной, баюкая себя в крыльях и тысячах своих глаз, и вновь смотрит, сомневается, проверяет, смотрит ещё, из раза в раз запоминает самые важные лица, смотрит и видит, хохочет над их глупостью и продолжает маленький спектакль, и верит в свой успех...       Но он не замечает маленькую тлеющую искорку в идеальном раскладе. Отблеск большого огня, пожара, сжигающего миры и нечто за ними, едва живую вспышку. Занимательную, чарующую своей неизведанностью, но слишком слабую. Мерцающую, а потому избегающую его взгляда. Он видит её и теряет, трëт глаза, сходит с ума, когда тысячи глаз в плаче молят прикоснуться и к ним, успокоить, освободить, подарить долгожданное очищение, и кричат, кричат навзрыд, и просят более уверенно, жёстко, приказывают, и всё плачут, плачут, плачут, не находят утешения...       Он думает как-то — а ведь искорка, которую он не видит, могла бы его остановить, спасти, помочь, сделать Богом или уничтожить, — но лишь качает головой, отбрасывая глупую затею, и бережно поправляет страницы своего дневника, прежде всего лишь пару листочков, обросших переплетом и толстой обложкой, которые он покинет навсегда. Он отринет прошлое, которого никогда не было.       Он выжидает и стережёт в засаде как зверь, наблюдает за шахматной партией и смеётся как безумец, когда всё идёт именно так, как необходимо, как должно, как правильно. Он знает, он чувствует, он всё давно просчитал и познал целую вечность назад. Игра идёт как надо.       Он ступает по головам и уходит прочь с высоко поднятым подбородком, расправив кровавые крылья, когда всё заканчивается, забывает лица тех, кого с такой внимательностью собирал вокруг древа. Не помнит имена, не помнит лики, не помнит наставления и себя архимагом. Всё забыто не после победы, всё забыто ещё там, в тюрьме времени, когда к нему пришли видения, навеянные тысячами плачущих глаз. Он не забывает свой грех — он никогда о нём не помнил.       Искорка мерцает, но, кажется, чуть ярче. Оказывается рядом — ослепляют голубые глаза, сама зимняя стужа и неприступность, холодная ярость. Отпечатывается где-то там, между крыльев, за всеобъемлющим взором и самой судьбой, леденящее и ненавидящее «Мы ещё встретимся, Джодах».       А он, глупец, обыгравший само время, ставший другом времени, оказавшийся временем, только голову наклоняет по-птичьи и ухмыляется гадко, наконец-то без кровавого привкуса на губах. Больше никого не пожирает. II       Он сохнет в нигде ещё несколько вечностей, скучает до ужаса и обзаводится ещё более скверным характером, раскрывая с новой стороны свою капризность. Учится играть со Смотрящим в карты на щелбаны, постоянно получает по лбу — против того, кто стоит выше в пищевой цепи, не помогает даже знание всего, что было или будет, — жалкие пару раз сам погружает пальцы в чёрное колючее ничто под капюшоном и иногда совершает пакости ради развлечения.       А однажды, спустя бесчисленное количество веков, тысячелетий, мгновений встречает ту самую искорку. Всё ещё переливающуюся, нестабильную, но с такой же уверенностью во взгляде и морозом в облике, от которого мурашки бегут по лопаткам, а на пальцах взрываются разряды тока.       Случайное мимолётное касание его шеи — торчащего позвонка под шарфом, лёгкая шалость в конце путешествия искорки и забавное примечание самому себе — стоит понаблюдать за мальцом внимательнее, забавный персонаж. Жаль, что совпадения случаются лишь раз — больше они не увидятся.       Это первый раз, когда он ошибается.       Искорка силой вписывает себя в строчки истории, где никогда не должен быть, вгрызается в первый план и тянет на себя одеяло. Переписывает историю. Меняет линию и цепочки событий. Всё ломает. Весь идеальный порядок, за которым так любил смотреть Бог.       И он перестаёт видеть. Перестаёт знать, перестаёт понимать. Мир — миры, вселенные, за которыми он наблюдал тысячей своих кричащих глаз, — рушатся в привычном понимании, ломается сама структура мультивселенной, а плащ Смотрящего трещит по швам.       Он злится. Он выходит из себя, кричит, позволяет себе несколько больше, чем может позволить хороший Бог — действует совсем как человек, которым никогда не был, испытывая отвратительную горькую досаду, которую давно позабыл, вкушая противную кисловатую нервозность, которой его не обучали, и судорожно ища новые разрывы пространства в небе, которые хотел бы не видеть.       А искорка стоит неподвижно, почти не мигая, и следит своим взглядом, полным льда и принятия. Искорка видит Его, Бога, Всевидящего Джодаха, насквозь.       И тогда он пугается.       И тогда он интересуется с новой силой.       И тогда в его груди впервые вспыхивает нечто неизведанное, яркое, сравнимое с жаждой жить и наблюдать пристальнее. Он наматывает нити судьбы искорки на палец, рассматривает в поисках ответа, причины, почему он так необычен, этот мироходец с пульсирующей голубой искрой, и позволяет себе чуть больше вникнуть. Погрузиться сильнее в историю искорки, которую ту позабыл, и ещё сильнее запутаться в клубке.       Он начинает понимать искорку как иное существо, родное себе — не Бога, но и не человека, не демиурга, но и не мироходца. Иное создание, загадочное, чуждое.       Он делает ошибку.       Он привязывается к своему забавному питомцу, двуногому щеночку.       И оставляет напоминание о себе воздушным касанием губами, затерявшимся в густой челке. Срезай искорка свои кудряшки хоть в одном путешествии, смог бы понять, что такое настоящий убивающий холод — тело Джодаха давно стало ледышкой. Их окружает пустота, пространство скручивается в тугую ленту, никто не смеет двинуться. Даже Смотрящий глядит издалека лукаво, опустив мех капюшона почти на середину лица. Будет припоминать эту ситуацию в бесконечном будущем, пока всё живое навсегда не исчезнет.       И он уходит, напоследок тепло улыбнувшись, почти искренне, как не делал никогда.       И он новую вечность ждёт искорку — ту самую голубую искорку, почти свою — в междумирье, наматывает круги, ещё больше нервничает, когда Смотрящий натягивает по-во-док и не даёт вторгаться в измерения. Ждёт, сам становится верным пёсиком, крутится в карманном измерении, где всё напоминает об искорке, и сходит с ума снова, ещё несколько раз, сильнее впадает в безумие, от которого уже не сможет излечиться.       Они пересекаются снова. И вновь встречает отрешëнный застывший взгляд. Искорка его не помнит, всегда забывает.       Это нормально.       Ведь Джодах готов напоминать о себе снова и снова, самыми разными способами. Врать, шутить, придумывать, выставлять себя героем или злодеем, просить помощи и исчезать или наставлять и всегда идти рядом, цепляясь худыми пальцами за крепкое плечо — он не видит вероятные исходы, не видит развязки, и потому волнение покалывает крылья, почти напоминает о том, что когда-то у него было сердце. То самое, некогда стучавшее в груди, фантомно колотящееся сейчас. III       Однажды искорка разгорается и сияет слишком ярко, выжигая дырки в ткани на плаще Смотрящего. Однажды Искорка вспоминает и понимает. Начинает видеть дальше. Смотрит так, как не смотрел никто.       А Джодах так больше не может — Искорка затмевает некогда тёмное пространство, не даёт тысячам глаз наблюдать.       И Джодах так больше не хочет.       Но Джодах не ослаб, безумен не сильнее, чем был когда-то или будет, не болен и не расстроен. Он просто понимает — давно понял и всегда знал — что божественный статус не приносит никакого вкуса. Ничего.       Он видит вероятные исходы, связи, причины и последствия, видит тёмные нити чужих вмешательств. Видит каждого человека, багрянника, междумирца, населяющего чужие измерения. Видит мысли любого, кто хотел бы думать, и желания всякого, кто большего не жаждет. Он видит боль, видит крики, видит смерти произошедшие и побоища будущие. Он видит смех и слезы, рождения и радости, ненависть и зависть, счастье и тоску.       Он видит свой конец.       Он видел его всегда.       Он знал, как падёт от рук мерцающей искры, которую не мог рассмотреть.       Он видит голубые глаза совсем близко, протяни руку — коснешься век. Он чувствует запах звёзд — интересно, чем на самом деле пахнут звезды, чем-то более волшебным? — и металла, но не чувствует, как его пронзает меч.       Ему не больно и не обидно. Может, немножко смешно от своей глупости — сам знал о своей судьбе и не стал её менять, на радость Смотрящему. Второй раз тюрьма времени Джодаха бы не удержала.       И он тихо смеётся, от чего Искорка вспыхивает сильнее и проворачивает рукоять, разрывая его плоть, и Джодах тихо замечает — он боли не чувствует, бесполезно.       И умереть не может.       Не мог.       Джодах зачем-то касается лица Искорки, оставляет грязные отпечатки чёрной кровью на щеке и проводит линию по губам, рисуя танцующий узор. Что-то вроде просьбы молчать.       И Искорка не говорит, только смотрит своими голубыми глазищами, ни разу не холодными, вспыхнувшими огнём.       Джодах беззвучно смеётся, зачем-то дрожа в чужих руках — ему не больно и не страшно, зачем такая людская лирика?       И наконец-то видит Искорку так, как должен был увидеть уже давно: с сияющей, горящей, пульсирующей сердцевиной, способной уничтожить само мироздание или его создать, той, что может собрать пряжу всех мультивселенных в одну или распутать единую на тысячи нитей.       Он видит того, кто вправе называться Богом. Смеётся с кашлем, ощущая, как наливается тяжестью что-то в груди, как появляется острое режущее чувство под рёбрами, как медленно приходит боль. Сплевывает чёрную кровь и на выдохе почти стонет:       — Вселенная стремится к порядку. Поддерживай его.       И видит перья. Некогда темно-алые, местами чёрные перья, теряющие цвет, возвращающиеся к своей первоначальной белизне — они летают вокруг, забиваются в нос, падают на волосы и плечи.       И он видит тысячи, десятки тысяч глаз, наконец-то закрывшихся навсегда, на целую вечность или чуть больше — замолкают голоса в голове, утихают демоны. Уходят души.       Он не видит — чувствует — тёплое касание к своему остывающему — а может, наоборот теплеющему? — лбу и отдаляющееся сияние Искорки.       И видит абсолютно пустой, белый потолок некогда знакомого помещения.       Наконец-то перестает видеть и знать.       Вселенная теперь не в экспоненте, а в постоянной.       Смотрящий теперь доволен.