***

Она стояла на площадке лестницы, опираясь на перила, и гадала, поцелует он её или нет. Он не поцеловал. Он лишь заметил: — Что-то вы побледнели, миссис Батлер. Неужто румяна кончились? И ни слова о том, что он скучал по ней — пусть даже этого на самом деле не было. Мог бы её поцеловать при Мамушке, которая, присев в реверансе, уже уводила Бонни в детскую. Ретт стоял рядом со Скарлетт на площадке и небрежно оглядывал её. — Уж не потому ли вы так плохо выглядите, что вы тосковали по мне? — спросил он, и хотя губы его улыбались, в глазах не было улыбки. Так вот, значит, как он намерен себя с ней держать. Столь же отвратительно, как и всегда. Внезапно ребёнок, которого она носила под сердцем, из счастливого дара судьбы превратился в тошнотворное бремя, а этот человек, стоявший так небрежно, держа широкополую панаму у бедра, — в её злейшего врага, причину всех бед. И потому в глазах её появилось ожесточение — ожесточение, которого он не мог не заметить, и улыбка сбежала с его лица. — Если я бледная, то по вашей вине, а вовсе не потому, что скучала по вам, самонадеянный болван. Всё потому… — О, она собиралась сообщить ему об этом совсем иначе, но слова сами сорвались с языка, и она бросила ему, не задумываясь над тем, что их могут услышать слуги: — Дело в том, что у меня будет ребёнок! Он судорожно глотнул, и глаза его быстро скользнули по её фигуре. Он шагнул было к ней, словно хотел дотронуться до плеча, но Скарлетт увернулась, и в глазах её было столько ненависти, что лицо его окаменело. — В самом деле? — холодно спросил он. — И кто же счастливый отец? Эшли? Она вцепилась в балясину перил так крепко, что уши вырезанного на них льва до боли врезались ей в ладонь. Даже хорошо зная Ретта, Скарлетт не ожидала такого оскорбления. Конечно, это шутка, но шутка слишком чудовищная, чтобы с нею мириться. Ей хотелось выцарапать ему ногтями глаза, чтобы не видеть в них этого непонятного сияния. — Да будьте вы прокляты! — сказала она голосом, дрожавшим от ярости. — Вы…, вы же знаете, что это ваш ребенок. И мне он не нужен, как и вам. Ни одна..., ни одна женщина не захочет иметь ребёнка от такой скотины. Хоть бы..., о господи, хоть бы это был чей угодно ребёнок, только не ваш! Она увидела, как вдруг изменилось его смуглое лицо — в нём проступила злость и еще что-то, неподвластное её пониманию, по нему прошла судорога, словно его ужалили. «Вот! — подумала она со жгучим злорадством. — Вот! Наконец-то я причинила ему боль!» Но лицо Ретта уже снова приняло своё обычное непроницаемое выражение; он пригладил усики с одной стороны. — Не огорчайтесь, — сказал он и, повернувшись, пошел дальше, — может, у вас ещё будет выкидыш. У Скарлетт закружилась голова, когда она представила себе, что ждет её впереди: тошнота, от которой все внутренности выворачивало наизнанку, томительное ожидание, расплывающаяся фигура и долгие часы боли. Ни один мужчина обо всём этом понятия не имеет. И он ещё смеет издеваться! Ей хотелось разорвать его на части. Лишь вид крови на его смуглом лице сможет унять боль в её сердце. Она бросилась на него, как кошка, но он, хоть и вздрогнув от неожиданности, с лёгкостью перехватил её несостоявшуюся пощёчину, за запястье притягивая Скарлетт к себе. Иначе она потеряла бы равновесие от этой неожиданной резкости движений, упала бы навзничь с последней, недавно натёртой ступеньки, если бы второй рукой Ретт не придержал её за талию. — Поаккуратней, моя дорогая, — он зло выплюнул эти слова ей в лицо, прежде чем, грубо оттянув Скарлетт от края площадки, ушёл в сторону детской, не видя, как заблестели слезами зелёные кошачьи глаза. *** Туман. Густой тяжёлый туман. Она бежала сквозь него, словно продираясь через лес. Молочный лес раскидистых деревьев, что утягивал в себя бесконечной паутиной тонких ветвей. Царапал, обманывал, держал. Каждый вдох разбухал колючей ватой в горле, распуская трещинами чудовищной потери грудь. Она его потеряла. Сорочка её утратила свою белизну, изуродованная багряными пятнами от талии и до подола. Пятнами, что разрастались по ткани, выходили за края, обещая уничтожить и её саму. Спрятать в сырой глубине. Потеряла, потеряла, потеряла. Остался лишь непроходимый лабиринт из тумана, в котором её кружило окружая. Споткнувшись о корень, она стесала колени и ладони, падая лицом в пропитанную кровью землю. Больно. Как же больно и холодно. Ей не встать больше. Ей никогда не выбраться отсюда. Где же он? Где же?.. Куда ей за ним бежать? Куда?.. Она одна здесь. Совсем-совсем одна… Скарлетт выбросило изо сна в зловещую темноту спальни. Дрожащими руками она зажгла лампу прежде, чем стянуть с себя противно прилипшую к телу сорочку. Хотелось пить. Или выпить. Что угодно, лишь бы почувствовать себя живой. Надев на голое в испарине тело капот, Скарлетт поспешила из комнаты вниз, стараясь не шуметь. И, как и три месяца назад, — в ту дикую ночь, о которой она думала намного чаще, чем то позволяли приличия, — уже на середине лестницы она заметила тонкую полоску света, пробивавшуюся из-под закрытой двери столовой. Не ушёл. До сих пор пронизанное страхом ночного кошмара сердце забилось ещё отчаяннее, только теперь от радости. Внезапная, разгоревшаяся надежда теперь болью жглась в груди, обещая залечить ноющую рану. Рану, что Скарлетт сама себе нанесла, вырывая из себя вцепившуюся в неё когтями тоску по Ретту. И этого увечья можно было бы избежать одним написанным письмом или простым «Я так скучала, Ретт». Но после скандала на лестнице они не сказали друг другу ни слова ни за обедом, ни во время ужина. Скарлетт так хотела, чтобы он поскорее вернулся к ней, но, сидя напротив за обеденным столом, Ретт оказался настолько далёким и чужим, как не был никогда. Эти месяцы она чувствовала себя такой одинокой без него, но куда сложнее оказалось быть бесконечно одинокой рядом с ним. Его равнодушие и отстранённость задевали её. Сильнее, чем она ожидала, серьёзнее, чем она могла осознать. Донельзя. Но сейчас блестящее ослепляющей яростью тупое орудие, которым Скарлетт покалечила Ретта и искалечилась сама в борьбе за неприкосновенную гордость, казалось невыносимо тяжёлым и ненужным. Темнота услужливо припрятала всё лишнее, ненужное сейчас, обнажая настоящее. Мучащие страхи, подавленные желания, безнадёжное одиночество. Её невыносимую тоску и страшный, отчаянный голод по теплу и превосходящей её собственную силе. Скарлетт смело распахнула дверь в столовую. В слабом свете одинокой свечи Ретт выглядел мрачной тенью себя самого. Он развалился в кресле, запрокинув голову назад, и, казалось, увлечённо разглядывал черноту потолка над собой. Руки его ниспадали к подлокотникам: одна с полной рюмкой виски, вторая — совсем неживая. Он заговорил, устало и бесстрастно, лишь когда Скарлетт подошла почти вплотную: — Я же уже говорил, что ты можешь пить в открытую, если тебе охота. Не обязательно ждать, пока все уснут, и бродить по дому ночью. Держи, — протягивая рюмку, Ретт наконец посмотрел на неё как-то... печально. Тяжело. Как будто было больно смотреть, а не смотреть не выходило. Скарлетт не шелохнулась, а он рассмеялся, вымученно, горько. — Ты меня поражаешь, дорогая. Ты брезгуешь пить со мной из одного бокала, когда в тебе мой ребёнок. Или всё-таки не мой?.. Чувство необъяснимой потери резко ударило Скарлетт, как хлыстом. Она вся внутренне сжалась от ощущения, что прямо в это мгновение от неё со свистом ускользало что-то важное, нужное, сложное. Что-то незримое, что нельзя было заработать тяжёлым трудом, приумножить и запасти впрок, чтобы пережить холодную зиму из сплошь чёрных дней. Что-то, что нельзя было ухватить, как вырванную из руки злосчастную рюмку. Скарлетт не нашлась с ответом. В ушах шумело от ярости, но ярость эта вытекла из неё, как виски, когда она шарахнула рюмкой по столу, оставив некрасивый и опасный скол на изящной стеклянной ножке. С поистине безграничным отчаянием она сделала шаг и замахнулась для удара наотмашь, но Ретт не угадал, ловя рукою воздух. Со звонким шлепком ледяная узкая ладонь неожиданно накрыла мужские губы. Скарлетт подошла ближе и теперь уже нависала над Реттом, щекоча его лицо своими волосами. Она долго-долго смотрела в слабом свете свечи в чёрные, нечитаемые глаза, всё сильнее прижимая ладонь, прежде чем рухнула ему на колени. Уткнулась лбом в его грудь и только тогда отняла руку. Ретт окаменел, напряжённо вцепившись в подлокотники, а Скарлетт расплакалась. У него на груди, у самого его сердца, а всё одно — ближе он не стал. Она разрыдалась в голос. Страшно, отчаянно завыла, как по покойнику, нелепо шмыгая носом. Спроси её Ретт сейчас, отчего она так ревела, она бы и ответить не смогла. Но он ничего не спрашивал. И не прикасался. А ей бы так хотелось почувствовать его сильные руки, утешиться в его крепких, надёжных объятиях! Скарлетт совсем осипла, когда слёзы кончились. Надо бы уйти, пока он ничего не сказал. Но она так славно пригрелась у него на груди, прижимаясь щекой. Успокоилась, вслушиваясь в ровные удары его сердца, пусть и слишком быстрые. Надо уйти. Как же было хорошо, что темноте не видно ни стыда за эти некрасивые слёзы, ни красных пятен на щеках от долгих рыданий, ни уродливо опухшего носа. Как же хорошо, что темноте не нужно лишних слов. Как же хорошо в темноте можно спрятаться. *** Если бы Скарлетт спускалась чуть тише, то через приоткрытую дверь столовой смогла бы наблюдать, как Ретт нетерпеливо ходил из угла в угол. Но ещё на самом верху лестницы ночная туфля соскочила с ноги, досадно отбирая у неё возможность сделать это приятное открытие. Ей было бы отрадно увидеть его волнение сейчас. Потому что сама она трепетала от нетерпения и смущения перед встречей. И боялась. До дрожащих рук боялась, что в столовой никого не окажется. При свете дня Ретт ни взглядом, ни словом не намекнул на их ночную встречу, полную её несдержанных слёз. Скарлетт так страшилась его небрежных, ядовитых замечаний на этот счёт, что оказалась совершенно не готова к такому его равнодушию. Она не могла понять было ли всё это так важно для неё, но мысль о том, что для Ретта это не значило ничего, резко вонзилась в неё насквозь, оставляя страшащую новой болью глубокую рану. Впервые свет свечи, расходящийся мутной рябью по полу, привел Скарлетт в восторг. Она остановилась у приоткрытой двери столовой, перевела дыхание и, сделав шаг внутрь, сразу же столкнулась глазами с Реттом. Внимательными глазами, что неотрывно наблюдали за её приближением. Скарлетт мягкой беззвучной тенью преодолела расстояние между ними и сразу же уселась ему на колени, опасаясь и дальше смотреть ему в глаза. Опасаясь, что он нарушит тишину и втянет её в неприятный разговор. Приятные у них уже не получались. Вот бы он её обнял! Тогда она смогла бы утолить свою тоску по нему, согреться и больше не ждать глухой ночи, чтобы вот так выпрашивать тепло и ласку. Хоть бы он сжалился над ней! Скарлетт потерлась щекой о мужскую грудь, думая о том, что уже готова попросить сама — темнота, её союзница, не покажет, как это ранит её гордость. Да и чёрт с ней с гордостью! Лишь бы не было так холодно рядом с ним. Когда Скарлетт даже зажмурилась, словно это могло бы уберечь её от жестокой насмешки после такой позорной просьбы, тёплая ладонь несмело легла ей на спину. Робкое движение от лопаток к плечу, прежде чем её тело мягко окольцевало сильными руками. Скарлетт смогла бы сдержаться, но не стала. Облегчение вырвалось из неё тихим выдохом и беззвучными слезами, когда он крепче сжал её в своих объятиях. Колючий, распирающий глотку ком мешал сказать ей хоть слово, впрочем Ретт тоже не начинал разговора. Сбросив ночные туфли, Скарлетт подтянула колени к груди, ставя босые ступни на подлокотник, и сильные руки обхватили её вместе с ногами. Накрепко окружили теплом, притягивая к ближе, к груди, где глухо стучало сердце. Спешило, гналось за сердечком одинокой кошечки, что ластилась так отчаянно и до обвитого тонкими пальцами плеча, до дыхания в унисон. До самого рассвета и робкого прикосновения губ к волосам напоследок. *** Она была даже рада своей несдержанности тогда, на лестнице — причина скверного настроения и чрезмерной нервозности их хозяйки для слуг была более чем объяснима. Но саму себя Скарлетт провести никак не удавалось — отнюдь не дитя внутри неё так волновало её, а ожидание. Томительное ожидание ночи и новой встречи с Реттом в уютной темноте занесённой плетью бросало тень даже на самое солнечное утро. А его отстранённость при свете дня, уклонение от прямых взглядов и немое пренебрежение крошили всякие надежды в её руках, мелкими осколками покалывая пальцы. Надежды, что он испытывает хотя бы толику того волнения и трепета, что и она. Не склонная к самоанализу в принципе, сейчас Скарлетт казалась себе непостижимой и чужой. Вязла в своих мыслях, терялась в них, но так и не нашла ответ, почему ей стало так оглушительно плохо, когда Ретт уехал после обеда. В молчаливом равнодушии ловко и невзначай он словно оторвал от неё кусок, подкармливая свинцовую тоску, что жрала Скарлетт минувшие месяцы. Там, посреди гостиной, обрушившиеся стальные объятия бесконечной усталости не оставили ей никаких сил: ни плакать, ни бежать. Да и бежать было незачем: как бы она ни старалась, то неведомое, безымянное и безопасное, ускользало от неё. Пряталось во мгле и тумане, что заполонили теперь не только её ужасные холодные сны, но и голову, путая все мысли, а внутри и без того всё обледенело. Так и не узнав вернулся Ретт или нет, Скарлетт не пошла на ужин, а потом и вовсе, назвавшись больной, раньше положенного отошла ко сну. Уже крепко стемнело, дом затих, а она так и не сомкнула глаз. Её тянуло в ночь, вниз по лестнице, где можно было отогреться в сильных руках. А если нет, то напиться пьяной и после безостановочно рыдать до утра. Но слабый луч света расползался такой же бесформенной дрожащей лужей, какой себя ощущала Скарлетт, стоя у двери столовой. Она на миг растерялась струсив, а потом решительно сделала уверенный шаг внутрь. Ретт ждал её. И ожидание это, мучительно его терзавшее, наконец разрешилось и с резким выдохом опало к ногам, едва Скарлетт зашла. Два сердца в унисон забились изо всех сил и мощно таранили грудь, подгоняя и грозя вырваться наружу, если растерянная гостья не поспешит оказаться в крепких мужских руках. Всего два шага, чтобы с разбега упасть в долгожданный покой объятий и носом уткнуться в шею. Глубокий вдох, и Скарлетт окутало чуть терпким ароматом Ретта, до того приятным, что ей едва удалось сдержать довольное урчание. А вот обуздать безумное желание коснуться не вышло — запрокинув голову, в каком-то неведомом порыве она завороженно наблюдала, как её указательный палец мягко проскользил от виска вниз и обрисовал линию челюсти, поднялся выше и — под кончиком её пальца расцвела улыбка. Просто улыбка, без привычной снисходительности или злого ехидства. Улыбка, что вспыхнула таким диким, чуть дрожащим в свете свечи теплом, что сердце Скарлетт сначала взволнованно подпрыгнуло, а потом горячим воском растеклось в груди. И всё ей показалось таким странным. Она прожила с Реттом не один год, спала с ним, ела с ним, ссорилась с ним, родила ему ребёнка, ждала ещё одного, но доселе никогда, никогда не видела такой его улыбки, а может просто не замечала раньше этой тихой, спокойной красоты. Как и не касалась вот так его лица, не гладила ладонями щёки, как и не целовала Ретта, порывисто и просто потому, что захотелось. Потому, что было можно, ведь проржавевшие доспехи из стыда и гордости были сброшены ещё на пороге, совсем беззвучно и прямо в лапы гостеприимной темноты. И всё снова стало как тогда — мягкая, кружащая голову тьма, укутавшая их со всех сторон, его сухие губы на её трепещущих губах и крепкие руки, сжавшие её в объятиях. Обвив могучую шею своими тонкими руками, Скарлетт подалась ещё ближе, покорно и отзывчиво отдаваясь во власть неистовой силы Ретта, по которой она так скучала. Млела от жадных поцелуев, упивалась ими, растворялась в страсти донельзя. И с большим трудом, но отпрянула, лишь когда его горячие ладони, распахнув капот, обвили её талию поверх сорочки. Обожгли прикосновением прямо там, где под сердцем было её дитя. Их дитя. — Ретт... — Скарлетт на выдохе позвала его по имени, вглядываясь в, как обычно, совершенно непроницаемые глаза. И все её слова бросились врассыпную, а от страха, что у Ретта этих слов могло оказаться предостаточно, да ещё и как всегда складно сложенных в неприятную издёвку, узкая ладонь сама собою накрыла его губы. — Ретт, я... Я очень рада этому ребёнку, — а ладонь свободная накрыла его руки, замершие на её животе, — я очень его хочу. Ретт без сопротивлений принял своё молчание и лишь прищурился в ответ, а Скарлетт совсем негромко сбивчиво продолжила, с каждой новой вытащенной наружу, — столько дней без него внутри больно саднящей! — правдой, крохотными шажками выбираясь из глухого лабиринта недосказанности. Наощупь, не скрываясь, но прикрывшись темнотой, надорванной лишь дрожащим на напряжённом мужском лице отблеском неяркого света: — Да, я хочу. Именно теперь, когда у меня наконец-то есть время и силы для ухода за ребёнком, есть деньги, чтобы проложить ему дорогу в жизни. Есть ты... — Скарлетт замялась, засмотревшись на глаза Ретта, в которых огонь от свечи разгорелся пожаром. — Я буду заботлива и терпелива. Я буду его баловать, как ты балуешь Бонни. Нет, — сами собою невовремя припомнились жалобы Мамушки о том, что Бонни, столько месяцев прожившая вне дома и во вседозволенности отца, сегодня подняла страшный скандал, отказываясь надеть бумажное платье и передничек вместо голубого тафтового платья с кружевным воротничком, — не так, чуть меньше, но всё равно буду. Я отдам ему всю свою любовь и нежность и... — В самом деле? — Ретт мягко высвободил руку и отнял её ладонь от своего лица, но так и не отпустил, удерживая в своей. — Да. — Вряд ли выйдет, моя дорогая, — сомнение промелькнуло в его голосе и, напоследок оставив от себя лишь вопросительно выгнутую бровь, исчезло. Осталось только ласковое тепло прикосновений его пальцев к хрупкому запястью и настороженный острый взгляд. — Почему? — Лавка, лесопилки... ведь они тоже требуют сил и заботы, времени. Не так ли? — Так, но... — но даже темнота не могла бросить и тени непонимания на такой прямолинейный намёк. Впрочем, сияющему, но уже порядком потускневшему образу непогрешимого Эшли прорваться через плотную тьму так и не удалось. Лишь приобретённое Скарлетт в эти одинокие месяцы разочарование из-за его поразительной беспомощности и неудачливости в делах вспыхнуло горьким раздражением, и она неожиданно и резко почувствовала ту самую бесконечную усталость, что и днём. Словно все тяготы и заботы прошедших лет разом и невыносимой ношей легли на её плечи, и как-то сами собою, слишком легко с губ сорвалось тихое: — Управляться с делами может кто-нибудь другой, — Ретт замер, а Скарлетт тяжело выдохнув продолжила, — например мой муж. Он наконец-то нашёл дорогу домой. — Наконец-то? Разве его тут ждали? — Ждали. Я ждала, — она отважно посмотрела в его глаза, хотя и знала, что сердце её разорвётся на части даже от крошечной колкости в ответ. И пусть. Пусть рвётся, лишь всё не оставалось вот так. Пусть, лишь бы больше не чувствовать этой изматывающей тоски по неизведанному, ускользающему, что непрерывно ела поедом. Пусть... … а вдруг, вдруг он тоже... — Я очень тебя ждала, Ретт. И так скучала. Только Ретт и не думал потешаться над ней. Он застыл, разглядывал Скарлетт, как будто видел впервые, а потом нестерпимо нежно прижался своими губами к её запястью. И сгреб в охапку, что-то неразборчиво прохрипев на выдохе. И только спустя долгие минуты наконец прошептал: — Я тоже очень скучал, моя кошечка. Скарлетт сильнее прижалась щекой к каменной груди, где тяжело и рвано билось сердце, и затихла так, пока дом не окружили розоватые лучи подступающего рассвета. Ретт тоже больше не сказал ни слова, но она точно знала, что он улыбался. *** Она стояла на площадке лестницы, опираясь на перила, когда, держа шляпу в руках, там показался Ретт. Время близилось к обеду, а они до сего момента так и не увиделись: после всех ночных переживаний и откровений Скарлетт легкомысленно проспала завтрак, а сердобольная Мамушка не стала её будить. Лишь загадочно улыбнулась и, поправив одеяло, вышла. И Скарлетт, которая так надеялась, что при дневном свете разделять их будет не только её неловкость и смущение, а ещё и накрытый к завтраку стол, теперь вынуждена была столкнуться с Реттом лицом к лицу. — Миссис Батлер, — хотя, казалось, настроен он был на редкость добродушно. Даже мимолётно ей улыбнулся после приветственного кивка, и дрожь волнения пробежала по её телу, — вы сегодня на редкость очаровательны. — Ах благодарю, мистер Батлер. — Наверное вам снились дивные сны? — Ретт подошёл так близко, что Скарлетт было бы достаточно просто протянуть руку, чтобы коснуться его смуглого лица. — Напротив, — только она не коснулась, лишь выше подняла подбородок, храбро встречаясь с его серьёзным, словно выжидающим взглядом. — Помните мой давний кошмарный сон? — Про нескончаемый туман? — Да. — И неужто это от него у вас такой прелестный румянец? — Конечно же нет, — Ретт сделал ещё один шаг к ней и положил ладонь на перила совсем рядом с её ладонью. — Я видела этот сон сотни раз и сотни раз бежала вслепую сквозь холодный густой туман, искала во мраке какое-то неведомое мне безопасное убежище и не находила. Но снова бежала, бежала и бежала, и никогда не знала туда ли я бегу. Куда я вообще бегу!.. Так вот, этой ночью я поняла куда. — И куда же? Она замялась, выискивая в себе мужество облечь в слова то, что само собою разумеющейся, подсвеченной робкими предрассветными лучами истиной предстало перед Скарлетт, стоило ей, полусонной и разнеженной, нехотя выбраться из тёплых объятий Ретта и закрыть за спиною дверь столовой. Истину эту Скарлетт поняла мгновенно и по обыкновению своему восприняла без удивления, словно так всегда и было, словно всё было понятно с самого начала, только ведь Ретт… Загадочный, непонятный, гадкий негодяй и мерзавец, что вечно над ней потешался. Если он сейчас вздумает отпустить одну из этих своих пренебрежительных шуточек, то для Скарлетт это будет удар в самое её открытое настежь сердце. А ведь она так беззащитна сейчас, пронизанная брызнувшим в окна солнцем, и совсем не так отважна, как была все эти их ночи наедине, в которых всё было так легко и просто. Скарлетт вгляделась в неотрывно следившие за ней чёрные глаза Ретта и неожиданно разглядела в них знакомую бархатную услужливую тьму. Ту тьму, что вскружила голову страстью и пообещала ей дитя. Ту тьму, что целиком поглотила неприкосновенный сверкающий образ Эшли и не оставила даже жалкой искорки от его ослепляющего сияния. Ту тьму, что подмешалась тлетворной тенью к несгибаемой гордости и жгучему стыду, спутала все чувства и мысли и сама, губами сплошь покрасневшей Скарлетт прошептала: — К тебе. С бесстрастным видом Ретт склонился к ней и так долго молчал, ощупывая внимательным взглядом её лицо, что от этого немого напряжения Скарлетт едва стояла на ногах, крепко вцепившись в перила. Вот бы он её поцеловал до того, как она лишится чувств от стыда и собственной глупости! Вот бы он избавил её от этого гнетущего ожидания под тёмным пронзительным, глядящим в самые потаённые глубины её души взглядом. А он просто улыбнулся. Той самой, вчерашней тёплой улыбкой, и улыбка его коснулась глаз, в которых один за другим вспыхивали огоньки, придавая их черноте странное, но такое безумно притягательное сияние, что у Скарлетт перехватило дыхание и пустилось вскачь сердце. А Ретт мягко накрыл её ладонь на перилах своей и, отозвавшись тихим и твёрдым: — Тогда знайте, прелесть моя, что пути назад нет. … стремительно пустился вниз по ступенькам, а потом и из дома, будто его подгоняли те самые безымянные страхи, выпрыгнувшие в солнечное утро из старого туманного кошмара. *** Дом давно уже стих после ужина — не только сытного, но и полного на редкость беззлобных шуточек Ретта, — а Скарлетт всё никак не могла собраться из-за охватившего её целиком радостного волнения и предвкушения встречи. Перебирала сорочки, накидывала поверх халат за халатом, расчёсывала волосы, прикладывала ладони к горящим щекам и улыбалась, улыбалась как дурочка. Когда она наконец открыла дверь, чтобы сбежать вниз по ступеням в столовую, где — о, она знала, она чувствовала это всем своим естеством! — её ждали тёплый покой и надёжная сила крепких объятий, она увидела Ретта, что стоял на пороге спальни, опёршись рукой на изголовье тяжёлого кресла. Обхватив то за спинку, Ретт со своей ношей без слов зашёл в комнату, оттесняя удивлённо попятившуюся Скарлетт вглубь, поставил кресло, запер за собою дверь. И остался насовсем. Нашла.