III.XIV

      

***

      Канун Рождества обещал быть весёлым. Сарказм. Вся жизнь построена на сарказме — прекрасная манера общения, которой испокон веков пользуются люди, а Бран исключением также не являлась.              За окном кружился в своеобразном танце снег, укрывая землю белым одеялом. Для Нью-Йорка, как штата так и города с его окрестностями, это редкое и почти несуществующее явление. Как только в городе, что никогда не засыпает, выпадает даже миллиметр, что грозиться растаять как только белые хлопья упадут на асфальт, так в городе объявляют чрезвычайную ситуацию почти того же уровня, что и когда-то при нападении Локи. Люди любят перегибать — Персия их не понимает. Она вообще людей как явление не понимает и не сильно принимает.              Привычка вставать ни свет ни заря смешалась с перебоем на бессонные ночи, а от всего этого рыжая уже потерялась в количестве дней без сна. Возможно её выдавали слабые тёмные круги под глазами, что на контрасте с слегка вечно подзагорелым типом кожи, доставшимся от отца, сына мигранта из Испании, едва могли отдавать блеклым блеском. Кружка чёрного чая с привычной, хоть как-то радующей глаз в этом бессменном и на редкость поднадоевшем за несколько дней круговороте огней пёстрых гирлянд, нецензурной подписью несущей основной посыл как «стоит быть добрей, а иначе пиздец» покоилась на низком журнальном столике по соседству с открытым ноутбуком и наполовину исписанным на смеси из нескольких языков блокнотом в кожанном переплёте.              То видение, что показала Максимофф всё не могло выйти из головы, роясь стаей голодных до чужой крови безумных ос. Копание в книге, что стала своего рода «дневником тайн семейства Воронов», тоже к успеху не привело, а только больше завело в тупик. Отправиться на поиски других потерянных мнимых томов писанины, начирканной от руки, что ещё предстоит как-нибудь перевести, особой надежды не вселяло. И вот трое (по-факту двое с половиной) суток Бран сидела в своей комнате, изредка вылезая на «водопой»: буквально четыре раза за полноценных два дня были организованы экспедиции на кухню либо ранним-ранним утром, либо поздней-поздней ночью, когда никого поблизости нет, пока просто та не сказала сама себе:        — Дурдом, — проводя руками по уставшим глазам, да и в целом лицу, глубоко вдохнула носом воздух. — Если я ещё хотя бы немного просижу взаперти с этим всем в одиночку, то словлю кукушку и будет она побольше, чем моя собственная.              Итогом послужило то, что на данный момент Бран переменила своё местоположение с собственной комнаты на гостиную, где она откинулась на спинку дивана, закидывая руки поверх подушек, задрала голову в потолок и прикрыла глаза, стараясь не задремать в момент секундной слабости, хотя хотелось.              Время тянется медленно, словно потонув в тянучке из вязкой патоки. Пустое безразличие застряло скудной эмоцией на лице, словно та была неживой, а всего-навсего обыкновенной куклой с шарнирами, что со временем потеряли свою былую гибкость и подвижность. Позабытая усталость накатилась на плечи новой волной, сильнее обременяя верхнюю часть туловища.        — Вижу у кого-то утро не задалось, — вместо приветствия сказала Романофф, плюхаясь на безопасном расстоянии. — Здравствуй, Сия.        — Я же просила не звать меня так, — повозила пальцами по лицу девушка, очерчивая круги на тонкой коже вокруг глазниц.        — Можно нескромный вопрос? — Не дав ответить Наташа продолжила. — Ты когда в последний раз виделась с подушкой?        — Пару дней назад? — не то вопрос, не то ответ выдвинула Бран, меняя позу, чтобы было удобней смотреть на русскую когда-то в прошлом шпионку.        — Почему я слышу вопрос в твоей интонации?        — Потому что я не знаю точно, сколько прошло дней, — Персия нагнулась вперёд, захлопывая крышку ноутбука и подтягивая к себе чай, параллельно поясняя. — Бессонница. И, если ты не заметила, я провела несколько дней в четырёх стенах своего «гнезда», чтобы вас не видеть.        — Хандришь? — Русская в домашних серых штанах и в чьей-то спёртой мужской футболке выглядела достаточно заспанно в прямом понимании этого слова: до сих пор виднелся едва заметный след отпечатавшейся подушки, волосы небрежно перевязаны наспех резинкой на один оборот.        — Просто не люблю праздники. Моя ахиллесова пята, раз на то пошло, — Бран отпила чай и скривилась. Тот остыл, пока она маялась от ничего неделанья. — Кстати, есть что по Бартону? Если по поводу Тони мы че-то и знаем — может и припрётся на чисто символическое празднование Нового Года, — то вот у меня имеются вопросы к Клинту.        — Он планировал притащить своих к тридцать первому сюда, — спрятала под себя одну ногу Наташа.        — Сама как? К ним не поедешь на Рождество? Я думала вы с Вандой туда свалите, а я — так уж и быть — останусь в чисто мужской компании, с горя упьюсь и засну где-нибудь в тёмной кладовке на несколько дней, — положила руку на сердце Бран, улыбаясь глазами.        — Тебе кто-нибудь говорил, что у тебя прирождённый актёрский талант?        — А тебе?              Романофф закатила глаза. Ура, победа (наверное, да) в их маленькой словесной битве осталась за Бран.              — Блять, да это невозможно пить, — Персия вновь прикоснувшись к кружке злобно гаркнула. — Как люди вообще доперли до изобретения холодного чая?..        — То что он остыл не приравнивает его к званию «айс-ти». — Вставила слово русская, заранее зная, что будет не услышана сквозь возмущения.        — Это же извращение похлеще, чем добавление молока, — отряхнулась Персия, поведя плечами и встала на ноги, что хотели уже подкоситься, но вес тела выдержали.        — И потому ты решила долить помимо кипятка ещё и виски, — молча проследила весь путь Ворона Наташа и только когда заветная бутылка алкоголя явилась на горизонте подняла бровь. — Тебе не кажется, что накидываться с самого утра такая себе идея?        — Разумное потребление, — Бран загнула один палец, начиная вести подсчёт аргументов в свою пользу, пока убирала Jack Daniels обратно на специализированную полку, — в Англии чай с добавлением коньяка или виски достаточно популярен как напиток и, в третьих, на трезвую голову я не переживу не только сегодняшние сутки, но и всю следующую неделю.        — Тебе не кажется, что ты стала злоупотреблять?        — Не-а, а остальное меня не ебёт.        — Кошмар, что за дети пошли, — на русском выдохнула Наташа, очевидно забыв спросонья, что Бран тоже знает данный язык. Та лишь ухмыльнулась, показывая зубы. — А-а-м, я могу поинтересоваться что ты вообще пишешь и над чем так кропотливо работаешь? — Взглянула та на оставленный на месте, где до этого сидела Бран, блокнот.        — Пф, эм, обычная бумажная волокита — ничего особенного.        — Не сказала бы, — Наташа нахально вытянула кожаный блокнот и открыла с того момента, где была закладка из письменной принадлежности. — План местности, рисунки, схемы… ты что-то ищешь?        — Висячие сады Семирамиды, — зло зыркнула Персия, стукнув дном чашки об столешницу и грозясь её разбить. — Вас не касается, положи на место.        — Угу, — Романофф перелистнула страницу, натыкаясь на урывки текста на русском с чёрными графитовыми зарисовками мудрых вестников смерти. — «Вороны», «Клан», «Дар, что явился в наказание грешных и окаянных, чьи души попутал злой блуд…», «Аэлита вознесла к престолу огонь, нарекая на страдания светлый мир…» Перс, это что?              Персия подскочила, метнулась и выхватила блокнот из рук. Казалось, за её спиной вот-вот раскроется капюшон как у королевской кобры, а сама она станет извиваться всем телом, разве что ядом не начнёт плеваться.        — Я сказала положить на место, — зрачки сузились до мелкой дрожащей щелки. — Не люблю, когда трогают мои вещи. — Она не кричала, нет. Просто имела большое желание привязать Романофф к шесту, как это было во времена охоты на ведьм и тех, кто служил Сатане, за которых обычно принимали рыжих девушек, и поджечь.        — Перс, что это? Для чего? Кто такая Аэлита? «Нарекая на страдания мир»? Это про твои способности?.. — Посыпался град из вопросов в спину отвернувшейся Персии, прижимающей к груди книгу.        — Много вопросов задаёшь, — она следом подобрала в руки ещё и ноутбук. Не хватало чтобы Романофф и туда сунула свой нос. — Я сказала, что вас это волновать не должно, а потому, сделай одолжение… — девушка запнулась, круто разворачиваясь на пятках и впериваясь в зелёные глаза русской.              «Хотела бы я сказать, что не заставляй меня оторвать тебе башку, но с таким-то взглядом — ощущение, что её оторвут мне,» — подумала Бран с лёгкой иронией.              Рассказать русской шпионке в надежде, что та не расскажет остальным? Романофф не из болтливых — это ясно, как день, но всё равно опасно. Вдруг воспользуется этим, начнёт шантажировать, вымогая то, что по её мнению «поможет в становлении отношений, не факт что доверительных» или что-то в этом роде, прикрываясь благой целью… Лезть в чужой рассудок Персия не желала, оставляя эту прерогативу для местной ведьмы, любящей поиграться с чужими мозгами. На своём же веку Бран повидала многих манипуляторов и могла просто начать строить из них очереди длинной в несколько километров.       Люди порой просто отвратительны, когда знают что-то, что может повлиять на судьбу того, кто более слаб духом и открылся. Умела бы Персия доверять — выложила бы всю подноготную и ничего не пришлось бы вытягивать из неё тисками. Говорить Наташе страшно, небезопасно — собственная мать учила держать рот на замке, — но где-то в глубине сознания чёртом-перевёртышем поселилось сомнение.        — Не расскажешь никому, ладно? — Перевела дыхание Бран, ожидая хотя бы кивка в ответ. Помимо неё и Романофф на русском если не петь песни и рассказывать анекдоты про два металлических шара, то хотя бы бегло говорить могли Старк и Бартон, а этих двоих на месте не было и в скором времени, вероятно, не ожидается. — Я, мои родители, другие члены семьи и далее по списку, в душе не знали — или знают, храни Господь их грешные души, — откуда и за какие заслуги «на род снизошло озарение». — Заговорщически медленно посвящала в свою тайну Бранайрис. — Я хочу узнать — благо сохранились записи, но к сожалению только не на обычном русском в простом его понимании, а на дореволюционном со всеми этими «азь», «буки», «глаголь» и прочие церковно-славянские извращения… — Брови Романофф взлетели вверх, но та быстро успокоилась, явно сообразив, что либо это шутка, либо местную пернатую она явно недооценила в лингвистических познаниях. — Ну и про руны с французским тоже не стоит забывать — не то чтобы для меня это сложно. Это если в общих чертах.        — А поточней?        — Моя сила растёт, становясь менее подконтрольной и более разрушительной. — Довольно просто, без подробностей роняла слова Бран. — Хочу её укротить, обуздать: раз у парочки человек получилось, может и мне суждено?       Забавно осознавать, что реально только три человека из всей той длинной истории семьи смогли удержаться за тонкую спасительную соломинку, а имена двоих из них затерялись в истории и, кажется, это не больше чем легенды и домысла.        — У меня море вопросов, но на все ты не ответишь. — Бран на это качнула головой. — Самый интересующий меня вопрос: кто такая Аэлита?        — Трижды моя прабабка, принёсшая в семью, кхм, несколько прадеда этот… подарок, — девушка одной рукой продолжала держать свои вещи, а другой показала в воздухе кавычки. — Не то чтобы проблема в простом её понимании, но опять же, конкретно такого в семье раньше не было да и просто зная, что тайну фамильного огня охраняли так рьяно, как Цербер дорогу в Подземный мир… — Персия уставилась на потолок, прикусывая язык.       Максимальная подробность, о которой она смогла рассказать хоть кому-то, кто не Атлас и то Мэлтон не знает точных подробностей. Тоже плывёт по течению реки неведения и в конечном итоге когда-нибудь да наткнётся на скалистые пороги. — Это всё, что я могу сказать, Нат, не все здесь ложь или правда. Определённые выводы ты сама в состоянии сделать, но умоляю — утащи этот секрет с собой в могилу. Если мне нужно будет, чтобы о нем узнали и остальные, то я сама приоткрою завесу тайны. Сделай мне «новогодний подарок» — забудь об этом разговоре.        — О каком разговоре? — спустя короткую паузу, что была потрачена на обдумывание, подняла глаза цвета хвои с глубинной хитринкой в них Романофф. — Мне казалось, мы с тобой выясняли отношения по поводу твоей бессонницы и распития алкоголя в несовершеннолетнем возрасте, не так ли?              Персия приподняла уголки губ на эту искусственную невинность белой пушистой овечки, под шкурой которой скрывается опасная клыкастая волчица, готовая оголтело сражаться за кусок мяса.        — Gracias, — одними губами произнесла Персия, пока Наташа пальцами провела по губам, будто закрывала молнию. — Doy la palabra, y el juramento del Cuervo es la ley y es irrefutable.        — Feliz Navidad, Percy, — тепло, может быть даже как-то по-матерински, ведь сердце будто защемило, улыбнулась Наташа. — А теперь иди-ка спать — сейчас только почти пять утра.        — А, да? — Встрепенулась Персия. — Да, тогда, пожалуй… Стоп, а почему ты не спишь?        — Я зачиталась — решила вспомнить русскую классику.        — И кто пал смертью храбрых в твоём выборе?        — Достоевский. Решила перечитать.        — И?        — «Братья Карамазовы». Читала?        — Не доводилось, но желание, — девушка потянула спину, отворачивая голову в сторону и зевая, — у меня присутствует.        — Если ты останешься с нами и не сбежишь пораньше, то я успею дочитать, а после — она вся твоя.        — Серьёзно? И что я должна тебе взамен? — осторожно больше пялилась, чем смотрела Персия, пока старалась уловить подвох.        — Ничего? Хотя, раз ты даёшь мне карт-бланш, — Романофф поравнялась с девушкой, кладя руку ей на плечо, — могу ли я отложить свою «хотелку» до лучших времен?        — Будешь использовать против меня? — Наташа поболтала рукой в воздухе, подразумевая «пятьдесят-на-пятьдесят». — Что ж, на свой страх и риск тогда.       

***

              — Папа, пожалуйста, не надо! — детский визг, когда ребёнка буквально за шкирку спускают по лестнице, знакомо отбивается от тёмных стен. — Папа!        — Заткнись, — грозный голос заставил зажмуриться, готовясь к очередному удару. Маленькая девочка давно привыкла, что на неё кричат. Привыкла к вечным побоям. Не до конца свыклась с болью. Всё время тряслась от страха. — Этих троих закрыла? — обернулся он к женщине со светлым пепельным блондом, что казался ненастоящим.        — Айзек скрутил сильно буйного Атласа и закинул в кладовку, — отмахнулась женщина звонко хохоча, а её туманные глаза ярко светились и почти обеляли и без того белое, как смерть, лицо. — Те двое те ещё слабаки — о них вообще не беспокойся. Да эти сукины дети в бою выстоять не могут, какое там оказать сопротивление!..              Рыжая девочка часто-часто заморгала, пытаясь смахнуть слёзы, проступившие на глазах. Отец сильно сжал руку — может останется синяк, а может он и вовсе посильней дёрнет и выбьет ей плечо. Такое уже было — она видела собственными глазами, как пострадала рука Диего, а Тео и Атлас позже пытались вставить все обратно, пока брат закусывал полотенце и старался не кричать слишком громко.        — М-ма-м-ма! — Громко заикаясь зарыдала маленькая, ростом метр с кепкой, пятилетняя девочка, стоило ей завидеть в конце коридора собственную мать. Та, стоя в тени, старалась слиться со стеной, притвориться миражом, продолжая смотреть как собственную дочь за шкирку и босиком тащат на улицу с крепким и небывалым для этих мест морозом. — Ма-а-ма!              Рослый мужчина с темно-медными волосами вновь дёрнул, от чего та вздрогнула и взвыла раненным волчонком.        — Я приказал тебе молчать, — грузный голос бил набатом, от чего голова болела ещё сильней.              Он вытолкнул её вперёд себя на улицу, передавая в свинцовые «объятия» блондинки с острыми, как у кошки, когтями, впившимися в детские открытые ручки. Тонкое синенькое платьице из льна с короткими рукавчиками хорошо продувалось от морозного зимнего ветра, нёсшего за собой ещё и хлопья снега. Они уходили вглубь леса, путаясь и плутая, пока следы потихоньку припорашивало снегом.               — Катрина, закидывай её сюда, — от слов, сказанных в приказном тоне внутри всё похолодело.              Женщина повиновалась, подхватив щуплую девочку и укладывая её в открытый сундук, что когда-то давно служил кому-то местом хранения одежды. Сундук, что был похож на гроб, хотя девочка раньше их не видела. Тела из подвала пропадали как по щелчку пальцев и отец обычно особо не заморачивался в избавлении, сваливая всё на равнодушного брата и безумную сестру, что была по совместительству любовницей, Айзека и Катрину Мэлтонов.              Стоило крышке с грохотом закрыться, как до неё дошли мысли, что вот ей и пришёл конец.        — Выпустите! — стучала тыльной частью кулаков девочка, изрядно подмёрзнув. Ноги уже сводило от холода, проступающего через миниатюрные щели. — Вы-пус-ти-те! Молю!.. Пожалуйста!..              Но с той стороны не отвечали. Только озябшим телом она почувствовала, что ящик начал куда-то двигаться. Ещё мгновение — по крышке застучало барабанной дробью, от накидывания на неё мёрзлой почвы.        — Выпустите меня! — Горячие слёзы обжигали замёрзшую кожу, а горло не выдерживало настолько пронзительного крика отчаяния и плача навзрыд.              Через каких-то пару мгновений стук прекратился.              «Я не умру», — думала девочка, продолжая сбивать руки в кровь о крышку своего гроба. — «Я не хочу умирать.» — Твёрдо решила та, не надеясь, что за ней вернуться и её достанут из этого проклятого места.       «Я выберусь.» — В глазах начало темнеть, а руки от холода начали деревенеть, пока ноги уже совсем не чувствовались.       «Я!..»       

***

             Резко поднявшись на постели Бран обнаружила, что не может дышать. Грудь стянуло жёстким металлическим обручем. Холод сквозил через щёлку приоткрытого окна, от чего комната была сравнима с рефрижератором в мясном отделе.              Ноги не двигались, руки, казалось, и вовсе были привязаны к ниточкам, за которые никто не тянет, оставляя те безвольно болтаться. Она накинула кеды, не заморачиваясь со шнуровкой, оставляя серые из-за частой носки и почти никакой стирки тканевые шнурки. Она провела руками по предплечьям — ножи на месте. Бран не осознавая себя выскочила в футболке и домашних штанах в коридор с пустой головой и давящим на неё грузом — то ли алкоголь играл свою роль, то-ли недосып, то-ли приснившийся кошмар, что был переработанным воспоминанием.       Ей снова пять. Её под сочельник закрыли в сундуке. Она задыхалась. Она замерзала. Она…        — Перс?.. — На автомате ноги довели её туда, где в данный момент ей быть вообще от слова совсем не хотелось. — Всё хорошо?              Она медлила, не находя в себе сил даже на то, чтобы съязвить. Страшно, противно, жутко. Она попыталась что-то сказать, но вышел задушенный хрип. Потом ещё одна попытка и на этот раз она увенчалась успехом.              — Да, — с трудом выдавила та не своим голосом, прочистив горло и понадеявшись скинуть тугие оковы. Она приложила два пальца к пульсирующему виску и продолжая смотреть куда-то вдаль, лишь бы не на собравшихся, тупо в лоб сказала: — Башка болит.              Подробности открыть она вряд ли сможет — либо пошлёт всех к чертям, портя настроение на остаток дня, либо язык развяжется сам собой, а последнее чего она хотела — проявления жалости к собственной персоне. Лучше она сегодня либо помолчит, либо будет максимально краткой. Свалить в закат почти босиком по кромке из снега из льда за несколько километров от тёплого крова — даже если бы точкой, куда она сбежала бы и был свой собственный островок спокойствия, что они возвели с Атласом — было бы последним, что она сделала бы в таком состоянии.        — Я тебе говорила, что пить не лучшая идея, — на родном отозвалась Романофф, что была по голосу бодра и весела, и заряжена чуть ли не на пробежку марафона.              Персия пропустила это подтрунивание мимо ушей, покачала головой, стараясь скинуть дымку замутненного сознания. Блять, блять, блять. Она закрыла глаза — вновь темно, как в том сундуке, — открыла.        — Курить хочу, — скупо бросила Бран, выметаясь из гостиной комнаты на полном ходу в коридор под вопросы в спину и тут же переместилась, найдя по пути тень.             

***

      Сигарета почти дотлела до фильтра, но Бран не сделала ни одной затяжки. Персия держала ту меж пальцев и пялилась куда-то по ту сторону берега реки, опираясь спиной об дерево — вероятно, что опорой ей послужил дуб, хотя в видах растительности она далеко не спец. Относительно молодой дуб, что скинул уже свои листочки, припорошился снегом, укутался, как под тёплым зимним одеялом. Вокруг царила тишина, перебиваемая мрачным подвыванием декабрьского ветра.       Персия была без кофты — простая футболка, в которой отрубилась, стоило добраться до подушки — но холода не чувствовала. Возможно играл выбившийся в кровь адреналин, что ещё долго имел способность сохраняться в венах, возможно из-за того, что сама девушка была горячее, а мёрз только кончик носа, возможно… как-то до хрена этого вероятного «возможно» в её жизни. Бесит, раздражает, особенно когда мысли уходят в это «возможно всё было бы по-другому».                    В мятой пачке стало пусто. Печальное зрелище — она только что потратила последнюю, а ей ещё нужно проторчать здесь как минимум несколько суток с ненавязчивыми вопросами о состоянии в форме не состояния, что та продемонстрировала и теперь проклинала свою неосмотрительность.       Зажечь почти потухшую папироску вновь для неё непосильная задача, как и вернуться в тёплое здание — всё осложненно отсутствием инстинкта самосохранения, что отвалился ещё на стадии зародыша. Она не взяла ни телефон, кинув тот на прикроватной тумбе ещё несколько дней назад, как только закрылась в собственной комнате, ни кофту, а теперь просто подтянула колени к себе, стараясь сохранить тепло и не разрыдаться, хотя как будто она смогла бы проронить пару-тройку скупых слезинок.              Когда она плакала последний раз? Очередной вопрос на засыпку, ответ на который скрыт на глубине Марианской впадины. Отучилась, чтоб его, а иногда так хотелось из-за несправедливости блядской жизни. «Почему?», «За что?», «Как?» — неоспоримые константы в её жизни, что как три кита из теории заговора про плоскую землю, держали сознания недалёких на своём непостижимом для обычных людей расстоянии.              Едва слышимая подступить из-за хруста снега выдала того, кто мелко ступал с ноги на ногу — точнее, с лапы на лапу — пытаясь незаметно подкрасться.        — Проваливай, кто бы это ни был, — не оборачиваясь по-звериному зарычала девушка, сильнее обнимая колени. Она положила лоб на ткань, пряча лицо за спадшими спутанными яркими прядями, и замерла. Что-то тёплое и влажное ткнулось под рёбра, а после это «что-то» — или «кто-то» — взобрался на плечи, тут же согревая. — Эйд… Чёрно-рыжий проказник, каждый раз умудряешься меня найти. — Мягко пожурила Бран, прижимаясь к лису.              Лис потёрся мордочкой о щеку и тут же отвернулся, чтобы чихнуть, учуяв недавний шлейф от тления табака.        — Сорри, — подрагивающими пальцами Персия дотронулась до пушистой макушки. Лис подставился и заурчал от новой дозы ласки.              Он был тем самым заземлением, которого обычно не хватало. Раньше чем-то на подобии был Атлас, но после того, как доверие к нему пошатнулось остался только рыженький зверёк.        — У меня опять кошмары, — выдохнула на грани шепота, будто их могли подслушать, Персия, телом чувствуя как напрягся лис. Эйдан не мигал, выжидая. — Последние сильные были не так давно, да и мигрень… Ещё и ощущение, что мозг выгорает изнутри… Мне всё это не нравится.              Лис покачал головой, приподнимаясь на лапы, шалко-валко спрыгнул с плеч и продефилировал, очерчивая своими следами вокруг девушки овал.        — Что? Я не понимаю.              Лис закатил глаза. Рысцой подскочил к девушке и несильно взялся за запястье, прикусывая и таща на себя.        — Ты хочешь, чтобы я им рассказала? — Ушки дернулись, оповещая, что она попала. — Я что, по-твоему, идиотка?       Лис прикусил руку сильней, но не до крови. — Вот какого ты обо мне мнения, значит.              Она покачала головой, сильней подтягивая ноги к груди. Лис потоптался вокруг, кинул отстранённый взгляд на здание, покачал мордочкой из стороны в сторону, сел на задние лапы и замер, будто был статуэткой. Он подождёт, пока его человек не встанет на ноги и не сможет подхватить его на руки. Он будет ждать и верить в неё, потому что она никогда не заставляла его лисью натуру в ней сомневаться.              

***

— Ты ради этого рыжего рассадника шерсти так сверкала пятками? — Удивленное лицо Сэма, что первым обратил внимание на Бран и её мелкого спутника, стоило тем зайти в помещение, говорило само за себя. — И, камон, какого черта?        — Чё? — Тупо отозвалась девушка, пока лис на её плечах тихонько пародировал свинью своим хрюком. — А-а, помните вы с Вандой спрашивали кто такой Эйдан? Вот он.       Лис потёрся головой, а после перепрыгнул на пол, подходя к вышеупомянутым с ярким блеском заинтересованности в медовых глазках-пуговичках. — Это какой-то пиздец. А еще сиги кончились, — с горечью сокрушённо вздохнула Бран и выкинула мятую пачку на столешницу. Следом она поставила на неё локти и уперлась лбом в руки.        — Ну и хорошо, — Максимофф перебегала глазами по всем, стараясь понять общий настрой от увиденного ранее и настоящего момента.        — Что хорошего? Мы в расход пойдём, — до боли странный, знакомый юмор Уилсона, встречающийся ещё в некоторых подобных моментах у Атласа, натыкал на мысли, что если эти двое познакомятся, то на стенку от их комментариев полезут все. А это еще и Бартона не имеется поблизости.        — При условии, что будете бесить и раздражать. Вот как сейчас.        — Ты всегда бесишься, Бестия. — Сэм был награждён взглядом Стива, что был неподалёку от изрядно помятой и полулежащей Персии. — Чего только стоил твой сегодняшний очередной пассаж.              Бран подняла голову только для того чтобы демонстративно закатить глаза и вновь легла на руки, тихо бухтя проклятия, очевидно, на кельтском, что та часто использовала в похожих ситуациях, дабы выглядеть немного драматичней, чем есть на самом деле.        — Кстати, что это было?        — Ничего? — звук вышел неразборчиво, гнусаво.        — О, поверь, мы на своём плачевном опыте знаем, когда ты «не в духе» и когда ты чем-то, м-м-м, — Наташа пощёлкала пальцами.              — Огорчена? — предложил Вижен, которого сама Бран давно не видела собственными глазами.        — Допустим. — Русская подошла к девчонке, что по факту ещё пока была подростком с кошмарно расшатанной психикой, осталась на расстоянии вытянутой руки и аккуратно пальчиками провела по сгорбленной спине, позвонки которой прощупывались через ткань.        — No me jodas, — огрызнулась на одном из родных языков Персия все также не поднимая головы и скинула с себя тёплую женскую ладонь.        — Не заставляй меня использовать моё «право вето». Кстати, как ты вовремя-то напомнила, что должна мне.        — Desgraciado. — Ворон вновь приподнялась на локти, поддерживая голову и переходя на английский. — И что же я должна для тебя сделать?        — Рассказывай давай, что случилось.        — Ты — сука, Романофф, — из уст девочки выскочило ругательство на русском, — и именно на это ты решила его потратить, серьёзно? — Русская лишь победно озарила улыбкой и отзеркалила частый жест Ворона — приложила два пальца к виску и отсалютовала. — Ладно, но вот именно по этому я ненавижу делать одолжения и подобную блядскую хрень.        — Мы явно что-то упускаем, — неразборчивым шепотом размышляла сама с собой Ванда, крутя между пальцев красные всполохи, что так завораживали лиса. — И явно что-то нецензурное.        — Думаю, лучше мне стоит помолчать, — пронзительно пялилась на Наташу Бран. Зрачки дрожали, но вид привычных щёлок не принимали. — Вас это не касается.        — Что-то у меня дежавю с того, что было ночью. Ага, да, она не спит уже… какие сутки? — Задала риторический вопрос русская, хотя знала ответ.        — Ты не спишь ночью?        — Я вообще не сплю и да боже, Кэп, не включай заботливую мамочку — тебе не идёт, — совершенно детским движением потёрла уставшие глаза Персия.       Вот почему Бран не любила людей — они слишком назойливы и выматывают не хуже шестичасовой тренировки против сильнейших и специально обученных бойцов. — И, для справки, причина моего «плохого» настроения заключается в том, что я поспала. Кошмары, чтоб их, и мигрень усилилась. — Неожиданно прорвало Ворона на откровения, но затыкаться уже было поздно. — Обычно терпимо, а здесь прям отвратно, — она присвистнула, подозвав к себе Эйдана, отчего лисьи ушки с кисточками на концах дернулись и тот подлетел на столешницу. Лис ткнулся шершавым носом в ладонь и сразу же подставил холку для очередной порции приятных поглаживаний.        — Я понимаю, кошмары у каждого бывают без исключений, но частые мигрени? Не планировала обращаться к специалистам?              Персия посмотрела на него, как на наивного дурочка.        — Врачей не люблю всеми фибрами души, особенно тех, кто в башку лезет, — отрезала Бран настолько жёстко, что лис прочувствовавший нервное напряжение из-за стянувших шерсть на загривке девичьих пальцев, тут же утробно зарычал, готовый защищать своего человека. — Что до мигрени? Если ты не знал, то они довольно часто появляются от сотрясений, а я полдетства то летала с лестницы, то оттормаживала головой об стенку, — она отвела взгляд со слегка поуспокоившегося Эйда, что вновь начал нежиться в минутной своей слабости — ровных почёсываниях по линии роста шерсти. — Почему вы на меня так смотрите? — Персия оторвалась от лиса. — Ну да, родители у меня не подарок…        — Мистер Старк что-то упоминал. Что-то в таком роде, что у тебя какие-то криминальные корни… — В плане, что отец у тебя мелкая пешка, который захотел разбогатеть и пошёл против более властных, но переоценил свои возможности, — по простому перевёл речь андроида Уилсон.        — В общих чертах, да, — спрятанные лезвия будто стали тяжелей на целую тонну. Она врала, не краснея. Отец бы никогда никому бы не позволил собой руководить и, что уж, плясать под чужую дудку. — От этого имеется несколько проблем, свалившихся на мою голову: бизнес, с потом и кровью выбитый из лап отцовского босса, мигрени, что не дают мне спокойно жить, Атлас, вытрахавший мне все мозги, и вы.        — Бедняжка, — постарался «пожалеть» Сэм, но вышло у него скверно. Хотя может он и не старался.       «Плохое настроение заразно,» — подумала про себя Персия.        — Я слышу сарказм в твоём голосе. Но, скажем, уже ничего не поделаешь — жребий брошен. Кошмары… что же, обрадую или огорчу, это просто преобразованные воспоминания — более тяжёлые и травмирующие, ну если копаться в психологии, и вот даже не предлагай мне, Максимофф, — она указала пальцем на женщину, что склонила голову к плечу, — в мой мозг ты не залезешь даже при условии что «да я только одним глазком».       Ванда на это по-кошачьи сощурилась, но промолчала. — И теперь я хочу одного: застрелиться. — Подвела к логическому исходу Персия.        — Это ты всегда успеешь сделать, — Роджерс, очевидно, смирившийся за долгое время со своей участью слушать про желания одной юной особы, что мечтает либо кого-то прикончить, либо прикончить себя, наконец-то попробовал приостановить пессимистичную вакханалию. — Давай хотя бы после Нового Года.        — Ух, подстрекательство на свершение самоубийства. Статьёй попахивает, — покрутила вокруг виска сложенными в форму пистолетика пальцами девушка, натягивая улыбочку и начиная гортанно хохотать. — Короче, я утолила ваше любопытство, в частности твоё, Нат?        — Не до конца, но ты же больше и не расскажешь?        — Естественно, — саркастично, в своей манере, отреагировала фырканьем девушка и чтобы ни у кого не возникло новых вопросов поспешно удалилась к себе.