♠

Рубашка прилипла к телу мокрой плёнкой, а секунду спустя живот пронзила резкая боль. Ещё через мгновение стало невозможно дышать — несколько пуль вошло в грудь. Я продолжал смотреть в её глаза, пока всё не померкло, но она уже не видела ни меня, ни как её любимое белое платье окрасилось ненавистным красным. Эта сучка меня всё же убила. ♥ ♠ ♥       Я встретил её на тусовке брата, когда она пришла туда с его подружкой. Она громко смеялась и предложила вместе курнуть. Мне говорили быть осторожнее с травкой, но никто не предупреждал о конопляных глазах. А дурманили они куда больше принесённого ей косяка, всех моих предыдущих и будущих.       Следующие две недели мы завтракали черничными вафлями в придорожном мотеле, что не был отмечен на картах. Она щебетала что-то о путешествиях и вечной молодости, но я готов был слушать что угодно, только бы она говорила ещё, задевая меня трепетанием пушистых ресниц, когда самое сокровенное шептала на ухо.       Её кожа была нежной и пахла приятнее джема, что подавали к нашему завтраку. До встречи с ней я не любил сладкое, но теперь — постоянно хотел ещё. Я не мог заказать добавку её, и приходилось довольствоваться двойной порцией сиропа, чтобы снова посмотреть, как юркий язычок слизывает его с мягких, но постоянно искусанных, губ.       Рано утром её волосы отливали фиолетовым, а в лучах вечернего солнца становились почти рыжими. Её настроение менялось так же резко, только от времени суток не зависело. А я словно и был тем солнцем, раз она пинала меня с запада на восток и обратно.       А когда она призналась, что разбившаяся о стену возле моей головы лампа должна была разбиться не возле, я решил никогда не давать ей в руки оружие. Хотя, если она будет извиняться за промахи так же глубоко, то пусть берёт любую мою пушку…       Каждый день она щёлкала нас своим Кодаком, потому что «жизнь красива и ты красивый», но среди бесформенных пятен на квадратиках фотоплёнки красивой была только она. Больше я ничего там не мог различить. В ответ она закатывала свои большие глаза и как будто бы обижалась, но обиды в ней было не больше, чем свежих простыней у нас в номере.       Её нежные руки бинтовали мои побитые, но её слёзы прожигали дыру в сердце, что никакие бинты не справились бы. Я ловил взглядом капли, стекавшие по её щекам, и вытирал их губами, словно горечи разлуки было мало и её надо было хлебнуть из бокала с солёной кромкой.       Она с радостью жевала дабл-минт, но продолжала называть всё это детскими шалостями — даже на скачках ставила больше меня. Разгрызать ореховую скорлупу было легче, чем следовать её амбициям. Но на авансцене моей души она однозначно была примой.       И без того негромкое «спасибо» я продолжал заглушать скрипом двери, закрывая ту за собой. Пронзительнее ржавых петель скрипел только её голос, обещавший то, что я никак не хотел принимать. И я уходил, снова и снова себя убеждая, что это её не касается.       Вернувшись же в тишину и ступая по разбросанным волосам и осколкам, я понял, что шалости действительно кончились. Она «просто хотела быть похожа на Грету Гарбо», но я услышал тогда это имя впервые и подумал, что Грете Гарбо стоило бы отрастить волосы и покрасить их. А ей не помешало бы научиться врать.       Тем же вечером я увёл тачку с парковки магазина, и, кажется, все оргазмы до этого она симулировала.       Мы колесили по восточному побережью, и морской ветер хлестал меня по лицу её волосами. Возможность намотать их на мой кулак теперь интересовала её больше, чем Герда Грато. А я доставал изо рта мягкие пряди и думал, что Атлантика не смогла бы утащить меня так глубоко, как утащила она.       Вынос кафешек остался в прошлом вместе с добычей в виде жвачки с автоколонок. Она брала где-то планы банков, а потом рассыпала конфетти по улицам городов. Я хотел тогда стать зелёным и из бумаги, только бы радовать её так же сильно.       Пока она раздавала кэш бездомным, я покупал ей наряды и фотоплёнку, чтобы снова лежать потом с ней в неизвестном мотеле и тупить в коричневые квадратики, выискивая её силуэт.       Теперь это я её щёлкал Кодаком. С сигарой и в брюках она нравилась мне так же сильно, как в новом платье или без ничего. Но нравилась она мне всегда, а жизнь начала только сейчас. И вместо косяков я стал затягиваться парфюмом, которым она обливалась с ног до головы, но так никогда и не произнёс вслух, что аромат её тела был лучше любых хитрых нот.       «Ноты» — именно так она говорила, когда объясняла, зачем ей нужен пузырёк по цене моей первой машины. Жасмин и что-то ещё, что выговорить ещё сложнее, чем имя той певички с ужасной стрижкой. Ноты же под номером четырнадцать, а не пять, объяснял уже я в потёмках недавно закрытого бара где-то между Алабамой и Мэн.       Мы переезжали из города в город каждые пару дней и давали щедрые чаевые хозяевам ночлежек — кровавый след тянулся за нами с самого начала, но после того, как я застрелил целившегося в неё ублюдка, рейнджеры шли по пятам.       Поначалу это её забавляло, но когда мы не смогли задержаться в Батон-Руж, мне пришлось зализывать свежие ранки на её губах. Я обещал вернуться туда ещё раз, совсем не предполагая, что вернёмся мы уже навсегда.       «Теперь мы будем жить вечно», — распевала она, подсовывая очередное фото с первой полосы, плёнку с которым нарочно оставила в прошлом укрытии, пока я зарывался в её волосы и кусал за ухо, забирая этот миг в нашу вечность. ♥ ─────── ⋄ ♠ ⋄ ─────── ♥