День 130 (230). Вторник. Утро и день.

День 130 (230) Вторник. Утро и день. Не смотря на обещание данное Наумычу, конечно дрыхну крепко, и будильник не слышу. А потом, уже поднявшись, появиться в редакции хочется не абы как, со смурной рожей типа «неудачницу не взяли», а вполне цветущей, довольной жизнью и деловой. И женственной, пресекая иные мысли Калугина. Специально выбираю для этого серое закрытое платье с шелковым воротником стоечкой и короткими рукавами – спереди строгость и деловитость, зато вид сзади с полуголой спиной, чуть прикрытой спускающимися от шеи вниз до пояса широкими завязками, заставит облизываться любого мужика, а не только Андрюху. Давить не буду, раз обещала, а вот поддавливать… Наряд дополняют широкий блестящий пояс, яркий макияж и свободно падающие на плечи распущенные волосы. Оставив куртку внизу в гардеробе и попросив Валика притащить коробку с вещами из машины, поднимаюсь на этаж, раздаривая улыбки и принимая комплименты. На настенных часах уже полдесятого и я, прихватив у Люси письма и бумаги, стремительно врываюсь в свой кабинет, торопясь к рабочему месту. И замираю от неожиданности на пороге, обнаружив Зимовского у себя в кресле. Развалившись, он сидит, задрав ноги прямо на стол и сложив ручки на пузе - любуется собой любимым в рамочке, водрузив фотографию возле начищенных ботинок. Еще и булькает: - Да-а-а, лепота. Вот, наглец! - Так, не поняла. Антоша ошалело смотрит на меня, совершенно растерявшись и забыв опустить ноги на пол. Мне нравится произведенный эффект и я прохожу к столу: - А ты что здесь делаешь? Помахивая конвертами, словно веером, останавливаюсь возле окна, недоуменно разглядывая своего зама, словно никаких разговоров про отъезд и не было. Зимовский невнятно мычит и таращит глаза: - Н-ни-чего, а что? Продолжая играть роль «не ждали», прерываю немую сцену милой улыбкой: - Очень плохо, что ничего - у нас через двадцать четыре часа сдача номера. Наконец, Антон берет себя в руки и вскакивает: - Подожди, а ты что тут делаешь, а? - Как это что? Стою и недоумеваю, как это какой-то дяденька залез в мое кресло?! Антон отступает в сторону, и я прохожу за освободившийся стол. Ошалевший Зимовский никак не придет в себя: - Так, погоди, секундочку, ты же того, фью-ю-ю, в Швецию. Как приятно разрушить все его фантазийные планы. Наверно всю ночь мечтал как будет сидеть, задрав ноги на стол в моем кабинете… Уснуть, поди, не мог! Бросив любопытный взгляд на Антона, весело пожимаю плечами: - Швеция не принимает. Зимовский, от наплыва чувств, юмора не чувствует: - Как не принимает?! Забираю со стола рамку с фотографией, разглядывая ее – да, от скромности Антоша точно не умрет: - Слушай, Антон, хорош тупить. Я передумала, что еще? Но тот продолжает пребывать в шоке, отказываясь верить глазам: - Как, передумала? - Как? Мозгами. Сую ему в руки, рамку с фото и Зимовский безропотно забирает ее – подозреваю, если он забудет ее здесь, то будет долго искать по помойкам. Через открытую дверь к нам вплывает Кривошеин с грузом и водружает коробку на стол, стирая все вопросы и сомнения. - Спасибо, Валентин. Тот улыбается: - Всегда, рад. Антон, уже немного пришедший в себя, ядовито цедит сквозь зубы, чуть подавшись к Кривошеину: - Конечно, кто бы сомневался. И поджав губы, шествует к двери. Валик оглядывается: - А… Вы что-то сказали, Антон Владимирович? - Я говорю, иди, работай! У нас сдача номера через двадцать три часа пятьдесят восемь минут, а ты тут стоишь! Улыбнувшись, киваю, подтверждая сроки. Бедный Антоша, видимо, побежал прятаться от горя, скрипеть зубами и плакать. Когда Зимовский уходит, мы переглядываемся с Валентином, сочувствуя несчастью несостоявшегося начальника. Валик усмехается, задавая риторический вопрос: - Чего это с ним? Такое у него бывает… От счастья, при моем появлении: - Очень рад меня видеть. - М-м-м. Оставшись одна, возвращаю свой ведьминский номер на этажерку, на прежнее место, а потом увлекательно раскладываю из коробки по ящикам все обилие нужных и ненужных мелочей, что старательно утрамбовывала в нее вчера. *** Когда замечаю в холле Калугина, бросаю наводить порядок и с некоторой осторожностью, прихватив корочку для бумаг, выхожу наружу – вчера это было вчера, утро вечера мудренее и неизвестно, не жалеет ли Андрей о сделанном шаге сегодня. Калугин, отпустив сотрудницу, с которой разговаривал, делает несколько шагов и я, восприняв это как поощрительный намек, со смущенной улыбкой, иду к нему навстречу. Андрей, сунув большие пальцы в карманы свободных светлых брюк, улыбается широко, но немного напряженно: - Ну, привет. - Привет. - Как ты? Пережила. Дернув плечом, вздыхаю: - Нормально. Хотя второй раз, нечто подобное, уже не выдюжу. Андрей удовлетворенно качает головой: - Хорошо. То есть, за вчерашнее, не дуешься? Вопрос поставлен некорректно. За такое не дуться надо, а придушить, прямо там, на месте. Но ведь простить, значит понять? А Андрюшкины мотивы я понимаю. - А ты что, хочешь еще раз извиниться? Он кивает: - Если надо, то конечно. А смысл? Сколько не говори «халва, халва» во рту слаще не станет. Главное, чтобы урок из случившегося извлекла не только я, но и он. Опустив голову, отнекиваюсь, высматривая узоры на полу: - Нет, не надо. Извинения ничего не изменят. А чего стоят обещания, покажет время. Андрей продолжает улыбаться, любовно посматривая на меня, и этот взгляд мне очень нравится. Но не последующий вопрос: - Как Вадим? Улетел? Странный вопрос. Вчера вы распрощались без меня, причем очень тепло. Так что, как он и где он, не по адресу. Бросаю взгляд на часы - скоро полдень, если все по расписанию, то уже посадка. - Более того, уже прилетел и приземлился. Калугин поджимает губы, кивая и отводя глаза: - Понятно… Ну, ты не жалеешь? Что бросилась тебя спасать, а Шепелев оказался совсем не тем человеком? Или о несбывшейся международной карьере? Вопрос звучит расплывчато, и я недоуменно переспрашиваю: - О чем? Лицо Калугина теряет веселость, а взгляд плавает по холлу: - Да обо всем. Все что случилось, дало мне новую надежду. «Я хочу, чтобы ты была рядом всегда!». Рядом, всегда! Это перевешивает любые сомнения. Помолчав, твердо повторяю, не глядя на Андрея: - Не жалею. А там жизнь покажет. Теперь уже я смотрю на него – главное, чтобы и он не жалел о своих клятвах, и не заводил прежнюю шарманку про гарантии: - А ты? Но Калугин улыбается: - Я, тоже. Ну и, слава богу. С остальным справимся. Успокоившись, прекращаю отвлекающие прения: - Андрей, знаешь, чем мы сейчас занимаемся? - И чем же? - Транжирим рабочее время. Бросаю взгляд на часы, а потом, поджав губу, выразительно смотрю на Калугина: - У нас до выпуска… - Понял, я к станку. Он отступает к своему кабинету, оглядываясь и чуть грустно улыбаясь. Покачиваясь на каблуках, провожаю теплым взглядом, а потом решительно разворачиваюсь к себе – дел в ежедневнике уйма, а я их еще даже не начинала. *** После обеда звонят из типографии, интересуясь нашим графиком. Обещаю макет к вечеру, а сама бегу к Андрюшке - уточнить, как продвигаются дела. Тот сидит за своим компом, сосредоточенно вглядываясь в экран, а рядом стоит Любимова с неизменной синей папкой в руках. Сходу ставлю вопрос ребром: - Так народ, что у нас с обложкой? С прошлой среды все шлифуют, пора бы и на выход. Галина отступает за кресло Андрея: - Да вот, дорабатываем. Подхожу поближе, заглядывая в экран и Калугин отстраняется в сторону, открывая обзор получше. Знакомый облик нафотканный Полиной, что тут дорабатывать столько времени непонятно. Мне наезжать не хочется, но приходится: - Медленно дорабатываете, типография уже трясет. Еще раз приглядываюсь к изображению на мониторе - я бы оставила так, без изменений, нормально смотрится. Но Андрей чем-то недоволен и тычет карандашом в нижнюю часть с анонсами рубрик: - Вот есть вариант, но пока еще сыроват. Я все понимаю, про ревность, про душевные переживания, но можно было бы и поторопиться. Губы поджимаю, но перечить не хочу: - Ну…, варите быстрее. Давай, Андрей, я в тебя верю. Приходится положиться на слово художественного редактора и над душой у него не стоять. На выходе слышу вслед: - Спасибо. *** В принципе, успеть должны, правда приходится все время шуршать по редакции и затыкать выскакивающие то тут, то там дыры. У меня в руках уже целый ворох мелких исправлений и их нужно срочно отдать в работу корректировщикам. Последние поправки, кстати, по развороту - от Зимовского. Приходится вычитывать на ходу и выслушивать зудеж Антона над ухом… - Марго, ты что, не понимаешь? Мне некогда и я тороплюсь вернуться к себе. - Марго! Марго… - Понимаю. Выскакиваю из кабинета зама и Зимовский, сунув руки в карманы, просачивается следом, в холл: - Еще раз повторяю, если к восемнадцати ноль-ноль номер не окажется в типографии, то все, нам крышка. Он тащится по пятам, а потом и заходит внутрь моего офисного логова. Иду к столу, огрызаясь на ходу: - Зимовский, я это не хуже тебя знаю. Антон напирает: - Да, а тогда почему ничего не делается? Вот, засранец. Я, можно сказать, первый день на работе после увольнения. Да, наверно и приказа еще нет о восстановлении - по крайней мере, заглянуть в отдел кадров и бухгалтерию, пока не было времени. Так что сама накидываюсь на занудного нытика, тыча в Антошу пальцем: - Это ты у меня спрашиваешь? Это я у тебя хочу спросить! - Отлично! Калугин уже вторую неделю мурыжит обложку, а спросить надо у меня?! Тут он прав, конечно. Закидываю голову вверх, прислушиваясь к болезненным уколам в висках и начиная потихоньку закипать. Приложив пальцы к пульсирующим точкам у висков, рычу: - Так сходи, поторопи его. - Маргарита Александровна, не я ему восемь вариантов обложки зарубил. Так что и не мне, кажется, поторапливать. Вот гнида. Даже щурюсь от подкатившей головной боли. Да, хоть двадцать три, если они не имели отношения к теме номера. Его долбеж уже невыносим и я, вскинув руки вверх, разражаюсь криком души: - Зимовский, как ты меня заколебал! От твоего нытья уже башка раскалывается! Зловредный изображает возмущение и, сцепив руки за спиной, проходит с ворчанием к окну: - Угу, башка раскалывается… Типично женская отмазка. Нагнувшись, шарю по нижней полке этажерки, перекладывая там папки – где-то тут была подборка по номеру. Антон снова повышает голос: - Она у меня, между прочим, тоже не железная. Заметив за стопкой журналов что-то круглое, пытаюсь достать, засовывая мешающий толстый гроссбух себе под подмышку. Вот, кстати, и зеленая папка для мозгоклюя – забираю и ее. Наконец, выуживаю небольшую банку с чем-то гремящим. Откуда она? Когда разбирала и расставляла утром вещи из коробки, на полке ничего не было. Или я не заметила? Выпрямившись, читаю этикетку: «Аспирин». - Ничего себе. Бывает же такое. Бог послал. Развернувшись, сую папку Антону в руки, а потом возвращаю гроссбух назад, на нижнюю полку. - Вот. - Что это? - Вариант оформления, который я утвердила. Так что, вперед. Антон, заглянув внутрь бумаг, снова вопит, заставляя морщиться: - Ну, а статья Кривошеина? Он же носится с ней, как обезьяна с гранатой. Мое терпение лопается: - Так Антон, стоп – машина! Прохожу к креслу: - Иди, займись делом. Ну, у меня уже полушарие правое отказывает. Зимовский затыкается, недовольно продолжая топтаться. Раздраженно пнув бумаги на столе, тянусь нажать кнопку селектора: - Люся, принеси мне, пожалуйста, воды. Таблетка аспирина сейчас не помешает. Антон вновь подает голос, но теперь уже без надрыва: - А чего это у тебя. Передышка позволяет отвлечься, привести себя в порядок и пригладить волосы, убирая их за ухо. - Аспирин. - Ой, слушай, дай мне! С какой стати? Помнится, к моим болезненным стонам минуту назад, он отнесся скептически и недоверчиво. - Зачем? Поморщившись, Зимовский взмахивает папкой, показывая на голову: - Ну, чего-то тоже башку крутит. Вот собака страшная. Сплошные двойные стандарты. В ответ справедливо вредничаю: - Перебьешься. На Антошкином лице обида и непонимание: - Ты чего, зажала таблетку аспирина? Отрицательно качаю головой, выражая сомнение: - Башку крутит? Типично женская отмазка. Опешивший Антон теряется: - Ты чего, не дашь? Помнится, кто-то обещал в бою мне в спину выстрелить. Иду на принцип: - Не дам. Ты еще не знаешь, какие женщины бывают злопамятными. - Ладно, Реброва, попросишь ты у меня снега зимой. Надувшись, он идет на выход, а я сажусь в рабочее кресло и, прикрыв глаза, вздыхаю, прислушиваясь к себе – кажется, голова стала болеть даже сильнее и я прикладываю со стоном ладонь ко лбу. Через минуту на пороге кабинета возникает Людмила с водой. Она несет в оттопыренной в сторону руке зеленую чашку и с блаженной улыбкой сообщает: - Марго, это я! Бурчу в ответ: - Я вижу. Cо счастливой улыбкой, секретарша идет к столу: - А я тебе воды принесла. - Спасибо. Тяну руку за чашкой, но Люся ее не выпускает, держит крепко и вдруг бесцеремонно усаживается на край стола. В ее взгляде беспредельное восхищение и я теряюсь, не понимая, что происходит: - Что? - Какие у тебя такие красивые волосы… Свободной рукой Людмила цепляет мой локон и приподнимает его. И что это значит? Какие-то странные комплименты. Может Наумыч ей налил в кабинете и переборщил? Недоумение сменяется напряжением в голосе: - Спасибо. - А можно, я потрогаю? Она крутит в пальцах прядь и чем дольше я смотрю на счастливо-безмятежную секретаршу, тем ситуация нравится мне меньше и меньше. Перетрудилась и крыша поехала? Пытаюсь протестовать: - С чего это вдруг? - А-а-а… Они у тебя такие мягкие, такие шелковистые. Все-таки, девушка не в адеквате. Пусть идет, трезвеет или отсыпается, только не у меня в кабинете. Решительно прерываю восхваления, отбираю у Людмилы так полюбившийся ей локон и убираю его назад, за плечо: - Люсь, ты извини, мне надо работать. Та радостно кивает: - А… Что, мне надо уйти, да? - Да, именно Люся, разочарованно слезает со стола и поднимает чашку вверх, перед собой, словно для тоста: - Видишь, я умная, я ухожу. Скорее, обдолбанная или пьяная. Продолжаю ошарашено наблюдать, как секретарша идет к двери, а потом с таинственным видом возвращается: - Марго! Честно говоря, я ее уже слегка опасаюсь – пьяные, они же бывают агрессивные и непредсказуемые: - Что? Люся наклоняется ко мне и грозит пальцем: - Ты всегда можешь на меня рассчитывать! Главное не разозлить случайной фразой и не спорить. Опустив взгляд, тихо шепчу: - А-а-а... Секретарша кивает и громко чеканит: - Запомнила? Да уж, такое представление трудно забыть. Напряжение меня не отпускает: - Хэ… Запомнила, запомнила. - Все, я ушла! Когда Людмила исчезает, вместе с чашкой и водой, таращу глаза на закрытую дверь, пытаясь изгнать наваждение. Потом испуганно приглаживаю волосы, которых касалась Люся – если она вдруг поменяла сексуальную ориентацию, это будет полный капец. Даже вслух говорю, разговаривая сама с собой: - Что это за дела? Пытаюсь открыть банку с аспирином, и тут до меня доходит, что запивать таблетки все равно нечем. Блин, чашку то Людмила уволокла! - А вода? Настольный телефон начинает звенеть, и я тянусь нажать кнопку громкой связи. Голос Кривошеина возвращает к рабочим проблемам: - Маргарита Александровна, подойдите, пожалуйста, посмотрите статью. Сначала Зимовского долбил, теперь решил и мои мозги поклевать. Закатив глаза к потолку, обреченно вздыхаю, а потом, склонившись над столом, поближе к стоящей трубке, повышаю голос: - Валик, я иду уже, иду! Отставив банку в сторону, вылезаю из-за стола и тороплюсь к месту очередного локально- литературного армагеддона. Судя по всему, без командующего фронтом, в атаку бойцов не поднять. Через минуту подхожу к склонившемуся над монитором Кривошеину и, встав позади, заглядываю через плечо… Поверх макета на пол экрана открыт word-овский файл с творчеством Валентина. Задумчиво убирая волосы за ухо, быстро оцениваю свободное место на макете: - Валик, ты весь этот текст сюда не засунешь. Ты один абзац выкини, вот тогда конфетка будет. Не оборачиваясь, Кривошеин тычет рукой в экран: - А какой абзац я тут выброшу? Тоже мне, акула пера: - Да любой! Тут ни один художественной ценности не представляет. Валентин обиженно взрывается: - Так может, тогда вообще, весь текст стереть? Какие мы обидчивые: - Так, Валентин, давай ты не будешь здесь свои амбиции включать, ладно? Неожиданно кто-то сзади закрывает ладонями мои глаза и над ухом раздается жизнерадостный голос Наумыча: - Ку-ку! Я конечно «за» неформальные отношения в неформальной обстановке, но что-то их количество растет, словно снежный ком – сначала Люся, теперь шеф. Внутренне напрягшись, замираю и не шевелюсь. Даже, когда чужие руки исчезают, открывая обзор, продолжаю стоять с закрытыми глазами: - Борис Наумыч? Странные игры в вечер выпуска номера. Сзади раздается задорный смех, и я оглядываюсь с ответной улыбкой. Может что-то хорошее случилось, вот и радуется? Егоров приобнимает меня за плечо: - Марго! Он счастливо трясет головой: - Вот, какой ты у меня молодец! Вроде повода к комплиментам еще не было? Мы даже в типографию еще ничего не отдали – ни макета номера, ни разворота, ни обложки. - Борис Наумыч, что с вами? Мой вопрос остается без ответа, а Егоров уже наседает на Валика, вынуждая того растерянно вскочить из-за стола: - О-ой… А ты? Какой ты молодец… Вы у меня, вот, такие молодцы! Интересно, что пил - коньяк или виски? Но явно перебрал... Егоров продолжает трясти головой: - Ну, прямо, как холодцы… Ха-ха-ха Неожиданно изменившись в лице, он словно сторожевой пес принимает стойку, нацелившись мимо нас: - Чу, чу. Предупреждающе подняв руку, он крадется к следующей жертве. Ошалело провожаем глазами, а Кривошеин не может удержаться: - Что это было? Растерянно смотрю на него исподлобья: - А я откуда знаю?! Может они с Люсей на двоих пили? Досужие разговоры пресекаю: - Ты давай, страницу дожимай… Х… Холодец! Потоптавшись и недоуменно прочистив горло, иду прочь: - Гхм. Оставляя Кривошеина крутить головой и высматривать шефа.