I

Стакан расшатывается и расплескивает остатки нервов в такт оставленной на работе жизни: громко и резво. Леон смотрит внимательно и сканирует, когда сила притяжения всё же станет сильнее, и жидкость в нём опрокинется, разлившись по темному столу. Возможно, речь вовсе не о ней.       Закидывается ещё одним стаканом, жмурится и трясёт головой. Виски едва успевает попасть на язык, как тут же проглатывается, оставляя горькое послевкусие. Спокойствию здесь места нет, внутри ощутимо кусается нечто, хватает и тут же опускает обратно, повторяет круг ежедневно, сводит с ума постоянно, является в кошмарах и душит по утрам.       Леон подпирает щеку ладонью, щелкает пальцами по стеклу сильнее прошлого, теперь стакан всё же падает и катится дальше. Спотыкается о пробку, безразлично отодвигает её в сторону и достигает своей цели: разбивается вдребезги. Звонко, шумно, ярко. Разлетается мелкими осколками по полу, прячется под кухонным гарнитуром, смешиваясь с пылью и грязью.       Леон поднимается грузно, кидает взгляд на часы, указывающих давно за полночь, вспоминает, какой сегодня день и насколько долго он здесь сидит. Раздраженно мотает головой, и мир противно кружится в ответ на неосторожность. Доходит до дивана – уже не сильно мечтает о мягкой постели – и падает лицом в подушку. Ему ничего не снится.       Телефон на утро звонит противно: это не будильник. Green Day орёт в уши и не дарит ничего хорошего, только разжигает огонёк злости внутри.       – Кто? – Леон рявкает раньше, чем смотрит на записанный контакт, переваливается на спину, закрывая глаза ладонью, проводит по лицу, силясь разобрать голос на том конце.       – … опоздал на несколько… – заставляет себя сесть, опускает голову на руку, зарывается пальцами в волосы, ероша те слишком сильно. Сигнал пропадает, но только не у телефона. Он сам выпадает из этого мира, – … проверить Ричмонд, штат Вирджиния. Вертолет будет…       Леон согласно кивает, будто его видят, следом отвечает, но односложно, лишь бы от него просто отстали. Улавливает в диалоге важное и автоматически выбрасывает лишнее, ничего не значащее.       Умывается, чтобы сбросить с лица усталость, в зеркало не смотрит, тактично уводит взгляд, будто отражение точно размажет его по стенке в ванной. Впрочем, это не самый худший расклад. Переодевается, проверяет боезапас. Страж приветливо щелкает до упора, ставится на предохранитель и прячется в кобуру до нужного момента.       Возможно, им стоит воспользоваться раньше, но Леон упрямо отмахивается от этой мысли, как и всегда. *** Виски кружит голову, Леон сваливается на диван. Тело неприятно ноет, отзывается на неаккуратные движения, просит пощады, которой уже никогда не дождется. Рвутся тонкие нити терпения, размывается взгляд. Леон пытается уснуть раньше, чем снова его пустит по кругу сумасшествия. Алкоголь сдерживает злого демона в голове, но никак не прогоняет окончательно. Страдает тихо, только порой в подушку выть хочется, но не признается в этом даже себе.       В голове шумно, мысли никак не устаканятся, нашептывают страшное, пускают по крови отраву, чтобы заставлять ту пылать. Леон молчаливо смиряется, жмурит глаза, трет их мозолистыми пальцами, скукоживается на диване, дабы занять как можно меньше места. Зарывается носом в подушку, пытается не задохнуться от ядовитого пожара внутри, надеясь обратно вернуться в состояние привычной апатичной стабильности.       Мысли вертятся волчком, упрямо надоедают и царапают череп изнутри. Напоминают о пережитом, о грядущем, о настоящем, никак не хотят выпускать из лап самоненависти и истомы. Леон от них взвинчен и хочет сбежать, но усталость и нежелание двигаться сильнее. Просто ждет, пока алкоголь усыпит его снова, опустит в темноту, чтобы вернуться оттуда уже на утро со звоном будильника или от оповещений Ханниган о том, что он снова проспал.       Этой ночью ему всё же снятся кошмары. *** Штаб привычно пуст, Леон держится здесь до последнего, пока каждая лампа на рабочем столе коллег не погаснет и не уснёт вместе с офисом, пока самая дотошная секретарша или агент не уймутся и не поставят заветную точку в отчете, над которым работают уже так долго и усердно.       Щелкает устало клавишами. Организм измотан до одури: круги под глазами темные, особенно выделяют голубизну радужки, что внезапно потускнела. На столе пару записок: где-то важные заметки о том о сём, а где-то попытка от Ингрид напомнить, что он всё ещё человек. Леон честно считал, что это мило, но такого беспокойства не стоит. И контейнер с чем-то, наверное, вкусным, принесенный ею ещё днем – зря потраченные на него деньги и время. Он не голоден. Не уверен, что хочет есть в принципе, только кофе в себя закидывает периодически, чтобы смочить горло и не уснуть прямо за рабочим столом, пока усталость давит на плечи.       Если бы Леон работал как все люди, обязательно бы стал работником месяца: усердный до изнеможения, задерживающийся сверхурочно, отпахивающий несколько смен без остановки. Только и думай, человек ли он или просто притворяется.       Гасит свет в кабинете, выходит из штаба, на прощание салютует охраннику, который несколько лет уже не меняется, возвращается к оставленному на парковке мотоциклу. Амуниции никогда с собой не было, а мысль случайно съехать с обочины преследовала почти постоянно, дико подкрадываясь со спины. Совершенно негуманно, потому что ненароком могут пострадать другие из-за его глупой идеи.       Задумывается о людях больше, чем о себе, и оставляет идею для лучших времен. Даже не отмахивается от неё, как обычно. Кажется, смиряется. *** Какой-то очередной преступник, угроза миру или городу, Леон не считывает информацию важной, оттого запоминает только то, что нужно сделать: найти, схватить, не дать атаковать. Отдаёт бронежилет новичку-полицейскому, который случайно попался под руку минутами ранее. Почти что закатывает глаза, смотря на этот испуганный комок перед собой.       – Назад, твою мать. Это приказ! – Леон рявкает громче, чем планировал. Косится зло, но одергивает себя: паренёк то не виноват, что попал не в то время и не в то место.       Леон тоже виноват тогда не был. Но продолжает упрямо пожинать плоды собственной глупости и неудачи.       Бросается на амбразуру: ему нечего терять и не ради кого возвращаться домой. Там пусто, пыльно и пахнет пропитым прошлым. Ханниган в наушнике ругается грязно и громко, не в её стиле. Она срывается и клянется, что обязательно убьёт его по возвращению в штаб, потому что риски в этот раз превысили допустимую норму даже для него. Леон довольно ухмыляется, возвращает пистолет на предохранитель и прижимает тряпку к раненому плечу. Пуля просто неприятно кольнула кожу, почти не задела, но ощущение дикое, едва не зависим от него.       – Главное, что цель нейтрализована, разве нет? – усмехается, качает головой и убирает пистолет в кобуру.       – Не таким образом, Кеннеди! Я следила по спутникам, ты…       – Да брось, Ингрид, всё хорошо прошло.       Паренёк позади смотрит испуганно, люди вокруг едва не крутят у виска, а Леон лишь посмеивается. Ничего необычного, всего лишь игра. *** Горло сдавливает, стискивает до побеления. Леон цепляется пальцами ни то за стол, ни то за подлокотники дивана, жмурится, растворяясь в охватившей его панике после очередного кошмара.       Проснулся в этот раз он быстро: подскочил, хватаясь за ускользающую вновь реальность. Дышать тяжело, никак не выходит глотнуть воздуха, только открывает и закрывает рот, как рыба, забивается в мягкую поверхность дивана. Звон стеклянных бутылок под ногами пугает, Леон ругается, достаёт из-под подушки пистолет, снимает с предохранителя, целится в пустоту перед собой. Откидывает тот в сторону так же резко, как и взял, и отсчитывает медленно, постепенно. Вспоминает наставления, которые никак не приходят вовремя, только когда крыша отъехала окончательно.       Дышать. Дышать. Дышать.       Он повторяет это про себя как мантру, складывает буквы в слова, пока те упрямо ускользают обратно. Старается осознать комнату сквозь темноту перед глазами: та упрямо кружится, но проясняется, пока внутри что-то всё ещё стискивается от боли.       Падает на подушку, устало выдыхает, закрывает глаза, но уже не пытается уснуть. Этой ночью он в принципе больше не спит. ***       Леон смотрит в потолок, путается во времени и в ощущениях. Теряет себя и не уверен, что найти уже может. Взгляд расплывается и фокусируется обратно.       Дни одинаковы, похожи один на другой: просыпается, умывается, следом в штаб, а иногда в поле, вечером выпьет, ночью пытается спать, но не выходит больше пары часов. Кошмары и панические атаки, призраки прошлого и отсутствующее будущее. Умывается чужим горем и несуществующей на нём крови, укрывается людской ненавистью, задыхается от своей и не только усталости.       Тело ломит, голова кипит. Он не болен телом, но и здоровым себя не чувствует. Раздражает каждый звук в квартире и на улице, каждый случайных шорох. Мысленно мечется в клетке, на самом же деле – безучастно смотрит на белый потолок и думает, сколько дней ему ещё осталось прежде, чем мотоцикл всё же случайно слетит с обочины, а подозреваемый попадёт метко в голову или в сердце. Проблема не в том, что у Леона не хватает навыков, проблема в том, что он не хочет ими пользоваться.       Накрывает глаза рукой, чтобы не отвлекаться на яркий свет из окна. Выдыхает шумно и теряется дальше в тревогах.       Возможно, он слишком сильно устал. *** Леон взглядом скользит по десяткам бутылок, накопившимся за месяцы, по горам посуды, по мусору, хаосно разбросанному повсюду. Закрывает глаза на это уже давно.       Сходит с ума или уже давно сошёл. Раскололся и не смог склеить себя обратно. Растворился в серости жизни и выживал на адреналине, которого теперь отчаянно не хватает. Ханниган в этот раз была строга: отправила на несколько долгих выходных, не желая видеть его в штабе. Леон тогда оскалился и огрызнулся, надеясь, что поймут: дома хреново.       Но он дома. В четырёх стенах, что давят на голову. По телу неприятно бежит волна тока, он дергается от шума снизу, устало стучит по холодной поверхности стола, силясь почувствовать что-то кроме удушающей пустоты внутри. Время уже не ощущается, теряется в днях и числах, лишь замечает, как солнце порой слепит глаза, но не уверен, во сколько это происходит и как часто.       Роняет взгляд на коробку с пиццей. Заказал просто для того, чтобы попробовать поесть, но осилил не больше куска и отложил подальше. Стакан в красных оттенках солнца блестит ярко, жидкость в нём переливается и отблесками падает на стол. Телефон рядом вибрирует уведомлениями, которые он давно игнорирует, лишь смотрит, как мелькают периодически знакомые контакты и что-то спрашивают, уточняют. Стучит пальцами по бутылке, взгляд остаётся на пистолете. Он лежит между мобильным и выпивкой, его вечный лучший друг, защищающий от кошмара, от страха, но не способный навсегда уничтожить отвратное чувство внутри.       Леон не думает о смерти. Леон видит смерть. Она расплывается алыми реками, громким выстрелом или тихим мазком по венам, резвым ревом мотора или ощущением легкости в момент падения. Она дышит ему в спину с детства, а теперь непривычно сильно хватает за позвоночник и встряхивает, потому что родился Леон и правда в рубашке, раз жив несмотря ни на что. А здесь – шанс, самый настоящий.       Проверяет боезапас, защелкивает до упора. Крутит в руках Страж, изучает, будто никогда раньше его не видел. Проводит пальцем по шрамам на металле, по сколам, смотрит так внимательно, словно в последний раз. Запоминает и впечатывает образ в голову прежде, чем тот вытечет из неё. Иронично.       Снимает с предохранителя, целится к виску, но дрожащий палец остаётся в стороне, не собирается жать на курок пока что. Лишь думает, думает, думает. У него уже нет сил думать.       Замок в двери щелкает. Леон устало роняет руку на стол, цепляет неубранные неделями осколки. Дверь распахивается, впускает в квартиру немного воздуха и подъездного света.       – Леон?       Сегодня Смерть снова прощается. (Не) повезло.