В аду

      – Прошу, не плачь, нас в аду ожидает вечность.       Тёплая рука скользит по спине Бикрокса, пока его душу и желудок выворачивает наизнанку. Перед глазами стоит картина – его первое заказное убийство, вывернутые локти жертвы, аккуратно перерезанная вена на шее, отсутствие улик и даже капель крови. Всё чин по чину, тело вывезено, заказ исполнен, и всё же вместо гордости от исполнения того, чему Бикрокс так долго обучался, он чувствует лишь тошноту.       Он чувствует себя грязным.       Семья Моланов – одна из немногих не выродившихся семей убийц современности. Они живут в глубоком подполье под чужими именами и личностями, владеют множеством конспиративных квартир во всех значимых городах и центрах сбора преступности, щепетильно относятся к своим заказам и процветают которое поколение. Кровные узы делают их соучастниками преступлений с самого рождения, кинжалы с малых лет становятся естественными, будто продолжениями кистей рук, моральный компас намагничен и указывает стрелкой в неправильном направлении, а принципиальность аморальна и ущербна.       Просто такие уж они, Моланы: не испытывают сожалений, абстрагируются от своей работы, умеют ценить собственные навыки и не спорят с силой прошлого. Бикрокс знал теорию, проходил тренировки отца, наблюдал за убийствами других людей, но всё же оказался морально не готов. Оказалось совершенно другим, отвратительным и буквально убийственным, ощущать на себе полный ненависти и непонимания взгляд умирающего, слышать его хрипы и осознавать последствия.       Бикрокс должен был быть готов в своём зрелом возрасте четырнадцати лет, но его колотит под рукой отца, и он чувствует себя мерзко.       Глаза раздражены слезами, нос забит, перед глазами всё плывёт, а в голове сломанной пластинкой звучит бульканье крови в глубокой ране на шее. Кровь осталась на кинжале и случайно прилипла к кончикам пальцев. Руки стёрты до собственной крови в попытках отмыться, и всё же Бикрокс несравненно грязный.       Стоит ли оно того? Всё это тонкое ремесло, которое никто на самом деле не любит и не хочет называть искусством, с которым никто не хочет связать свою жизнь? Это необходимое зло, лицемерие, способ выжить или просто работа?       Может, просто насилие над душами: своей и жертвы?       Бикрокс не знает, откуда берутся сомнения, но нутро раздираемо вопросами так, как никогда раньше не случалось. Хочется выть раненым волком, но ведь не он добыча, не он ранен, он – охотник и убийца, так какое имеет право страдать? Почему вообще страдает? Он жил так годами, готовился к этому, предвкушал и учился, прожил в окружении убийц и сам им стал. Что не так?       – Первое убийство никогда не бывает лёгким, – голос отца ласковый и нежный, и Бикрокса рвёт в подставленный кем-то тазик от контраста тона произнесённых слов и их значения. – Легче не станет, но со временем ты перестанешь так реагировать.       Бикрокс не понимает, как может отец так спокойно об этом говорить. Впервые он дерзит, поднимает руку на него вне тренировки – отвешивает звонкую пощёчину, отмечая отсутствие сопротивления – и сурово смотрит с болью в глазах. Отец мягко улыбается, нежно-нежно, будто так и должно быть, будто этого он и ожидал.       – Я тоже был таким. Каждый из нас.       «И если каждый так страдал», – думается Бикроксу, – «То зачем мы продолжаем этим заниматься?»       Ответа на невысказанный вопрос ре следует. Тазик выносят, разговор продолжается, проходят дни, недели, года, и Бикрокс действительно черствеет. Это страшно, что эмоции и осознание реальности пропадают так быстро и безвозвратно; Бикрокс вяжет свою душу морскими узлами и зашивает рот отстранённостью. Остатки старых мыслей догнивают вместе с моралью и общепринятыми социальными нормами.       Бикрокс не испытывает сожаления и не чувствует, что его выворачивает. Он так же не чувствует горечи по этому поводу, хотя думает, что должен.       Отец смотрит на него ещё более мягко и печально.       Уходит юность, утекает сквозь пальцы молодость. Уже не Бикрокса отец баюкает на руках, нет, ситуация обратная. Снова булькает кровь в глотке, бежит по трахее, гортани, струится вязью тонких ручейков по горлу. Миссию накрыли, за ними погоня, за ними облава, на них напали из засады, конкуренты на хвосте – Моланы просчитываются редко, но с треском, грохотом и кровью, как сейчас. Глаза Бикрокса шелушатся от непролитых слёз, покалывают и не смотрят никуда, кроме бледного лица отца. Он выглядит так, будто смирился – кровотечение наскоро заткнуто, перевязано запасным бинтом, остановлено. Отцу остались минуты, Бикрокс заворачивает за угол и деликатно опускает его на землю в полулежачее положение.       Хочется выть загнанным волком. Единственная близкая семья, которая осталась у Бикрокса, умирает у него на глазах и руках. Он снова грязный, как много лет назад, только в начале своего порочного пути. Тело снова колотит дрожью, желудок выворачивает наизнанку, а морские узлы души развязываются. Воскресают старые вопросы.       «Стоило ли оно того?»       Отец смотрит так же ласково-нежно, и колени Бикрокса стучат о землю, разбиваются в кровь. Ему всё равно.       Такой агонии Бикрокс не испытывал годами.       Кровь булькает в горле отца, когда он издаёт предсмертный хрип:       – Прошу, не плачь, нас в аду ожидает вечность.