Ирис

Тёплым майским вечером императорский дворец в Нойрё погас, укрывая ночной мглой внешнее и внутреннее великолепие от чужих глаз. Наступило время сна, и почти во всех комнатах притушили свет; он остался лишь в коридоре без окон, кабинете лекаря да покоях императрицы и примыкающей к ним комнате для купания, хотя её самой там не было — она отправилась на лечение. В покоях остался лишь синоби, тенью отсвечивающий на стене напротив окна, у которого он сидел. Он уже несколько минут рассматривал блестящие сюрикэны, заточенные донельзя остро, но уже долго им не используемые. Их стоило убрать, но он пожелал убедиться, что оружие на месте и в порядке. Оно никогда не было лишним. Кадзу аккуратно сложил сюрикэны в мешочек, мешочек же спрятал вместе с остальным небольшим оружием под половицу — привычка, которую он менять не собирался. Опасность им вроде бы не угрожала, но он хотел быть уверен, что сможет защитить Мэй даже здесь, в собственной спальне; к тому же исключать вероятность покушения на жизнь императрицы было нельзя. А ещё, пожалуй, эта привычка несла в себе что-то сугубо личное, то, что он и сам при всём желании не мог бы объяснить ни себе, ни другим. Возможно, здесь оставалась часть его прошлого, полного боли и крови, холодного, навевающего мёртвый ужас, и напоминание о том, что это — прошлое. Но оно сформировало его. И стоит принять его, как часть своей жизни и часть самого себя. Убедившись, что половица прочно лежит на своём месте, Кадзу поднял голову и выглянул в окно. Он не беспокоился о Мэй, знал, что ей ничего не угрожает, но ждал её назад. Конечно, отсюда её не увидишь — она в покоях на другом конце коридора, у лекаря. Но вид дворцового сада был ему приятен: качающиеся под порывами ветра раскидистые деревья, зелёные и пышные, яркое, как женское кимоно, разнообразие цветов, поблёскивающий под луной крошечный пруд. В пруду едва видны рыбы, оранжевые, белые, снующие от края к краю, плещущие хвостами. Наблюдая за ними, Кадзу вспомнил, как с месяц назад они с Мэй, Такао и Сино-Одори сидели у этого пруда и смотрели за жизнью на прозрачном дне. Ёкай тогда едва не упала в воду, но ловкий дзёнин успел ухватить её. Мэй смеялась, а синоби успел заметить, каким взглядом друг на друга смотрели эти двое. Но виду не подал. А вот и Сино-Одори — кошкой крадётся, пауком ползёт по дорожке сада. Кадзу усмехнулся, наблюдая за тем, как она оглядывается и спешит в сторону небольших домиков, в одном из которых временно жил Такао. Прячутся, осторожные. Только вот долго ли смогут так тайно встречаться? Дело не его, но всё же… Его размышления прервал стук в дверь. Кадзу поднялся, подошёл и открыл. Мэй стояла напротив него, бледная, опираясь на трость. Её лицо, красивое, словно выточенное из фарфора, исказила гримаса боли, переданной в таком множестве оттенков, что он, говоря откровенно, испугался. Внутри у Кадзу что-то оборвалось. Прежде, чем что-либо сказать, он подхватил её на руки — её лихорадило, под складками кимоно сквозила влага взмокшего тела. Кадзу прижал Мэй к себе, поудобнее перехватил под коленями и отнёс на кровать, где они каждую ночь теперь спали вместе. Сохраняя обычную хмуро-невозмутимую маску, внутри Кадзу переживал целую гамму эмоций: страх, боль, злобу, боязнь неизвестности — неужели с его сильной, красивой, нежной случилось что-то серьёзное? Почему не звала его, не кричала? Неужто вред причинили? Кровать слегка прогнулась под весом кицунэ, она откинула голову назад, с минуту тревожно, прерывисто дышала. Кадзу статуей замер над ней, пытаясь понять, что происходит; как-то само по себе его тело соскользнуло вниз, он обхватил ладонями тонкие нежные пальцы, стал целовать их, как безумный. Ему казалось, что своими сухими шершавыми губами он царапает её шёлковую, как лепестки ириса, кожу, но не мог остановиться. Страх за жизнь и безопасность единственной женщины, которой он по-настоящему дорожил, любимой женщины, его Мэй, захлёстывал его изнутри, скручивал органы в один тугой, болезненный жгут. Кто посмел боль ей причинить? И что делать теперь, когда она лежит, белая и мучимая болью? Пришлось оторваться от её руки, надо помочь, спасти, избавить от боли… Он поднялся, взял с заготовленного заранее подноса фарфоровую чашку с водой — они иногда вставали ночью. Нужно было дать ей напиться. Кожа её лица скользила, как шёлк, в его руках, губы раскрылись, когда он стал вливать в её рот холодную жидкость. Несколько мгновений — и выражение боли отпустило её лицо, Мэй расслабилась, открыла глаза. Кадзу склонился над ней снова; страх прошивал его позвоночник и желудок острой болью. Зашептал: — Что с тобой, сильная? Обидел кто? Больно сделал? Мэй качнула головой. Он опустился на край кровати — чёрная тень, жуткий почти в приглушённом золотом свете ламп. Взял её руку. — Скажи, кто. Убью. Голос — сталь, кровь, но она улыбнулась и снова покачала головой. — Никто не обижал, Кадзу. — Мэй посмотрела на него с лаской. Кадзу знал, что её не пугает его внешняя холодность — в руках своих она держала его сердце, живое и горячее. — Я была у лекаря. Он делал мне лечебный массаж — моя больная нога постоянно немеет. Он предупреждал, что будет больно. Я согласилась, не знала, что это будет настолько неприятно… Но это нужно сделать, чтобы мышцы не немели. Ледяной нож, терзающий синоби изнутри, растаял. Он сглотнул, чувствуя, как пальцы Мэй поглаживают его ладонь. — Неведьма. — наклонился, целуя её взмокший холодный лоб. — Нельзя так. Мучить себя. — Это лечение. Оно бывает болезненным. Зато потом будет легче. Кадзу молчал. Он понимал. Но видеть её боль… Сердце рвалось. — Ты подготовил для нас процедуру омовения, — заметила Мэй с нежностью. — Мне бы не помешало помыться. Поможешь? Он отнёс её в комнату, где стояло уже наполненное до краёв дубовое офуро — он сам подготовил его прямо перед её приходом, не догадываясь, что необходимость в нём будет больше обычного. Шорох одежды, складками соскальзывающие вниз кимоно, спица для волос, сверкнувшая под освещением и отложенная в сторону; помогая Мэй снять нагадзюбан, Кадзу на мгновение остановил взгляд на её спине. Она была матовой, белой, бархатистой, без резких линий; плавные изгибы, скрывающиеся под тканью, медленно предстают перед его глазами. Её спина похожа на равнину, лопатки — на небольшие взгорья, линия позвоночника — на звонкий ручей. Не удержавшись, синоби склонился и коснулся шершавыми губами плеча кицунэ, прижался к нему ртом. Мэй улыбнулась, он это ощутил. Проговорила негромко: — Не оставляй меня, Кадзу. О, конечно, он никогда бы не оставил её. Кадзу не умел переставать любить. Ему и полюбить-то было всегда трудно — кого он действительно любил? Чонгана. Такао. Сатоши и Хонга. А женщины? Мэй, и одна Мэй. Императрица, кицунэ, майко, гейша — столько разных её периодов жизни, статусов, состояний. А для него она оставалась просто Мэй. Сильная, смелая, нежная, красивая, умная… Любимая. Он подобрал бы для неё миллионы эпитетов, но этот описывал всё. Он принимал и любил её любой, и его сердце, заблудшее, исстрадавшееся и со временем зачерствевшее, впустило в себя её одну на всю жизнь. А ведь сначала она была просто красивой майко, которая напоила его водой. Чужая девушка, вспыльчивая почти, незнакомая ему. А стала — законная жена. Самая ценная. Кадзу выучил урок: жизнь непредсказуема. Но этот новый виток подарил ему ощущение новой жизни, шанса на счастье. Его неведьма. Счастья с ней он не упустит. — Не оставлю, нежная, — лёгкий поцелуй выше, в шею. Мэй слегка вздрогнула, но не от испуга. — Давай я сначала тебя водой оболью. Горной, чистой. Нагретой. Не болит нога? Она качнула головой. Комната быстро наполнилась паром. Поливая Мэй тёплой, почти горячей водой, Кадзу ласково отодвинул её длинные тёмные волосы, блестящие от влаги, пропустил сквозь них пальцы: они ощущались как шёлк, как мягкое течение дикой горной реки. Ему хотелось заботиться о ней. Чтобы тонкие резные черты лица не кривила боль, не омрачали слёзы и озабоченные морщины; чтобы она улыбалась своей живительной, прекрасной улыбкой. Слова не могли охватить всю его любовь, простирающуюся далеко за пределы человеческих разума, души и тем более тела — клетки для души и разума. Он принимал её любой. В любом состоянии, в любом статусе, раненую, хромую, обнажённую и нарядную, благодушную и озлобленную, в горе и в радости. Свергни её завтра проклятый Савада — Кадзу укроет её, спасёт ей жизнь, увезёт в свою деревню и будет беречь, как самое дорогое в своей жизни. Даже смерть не страшна, если это убережёт Мэй. Распаренная кожа стала мягкой. Кадзу опустился на скамейку напротив Мэй, и теперь она смотрела ему в лицо с нежной, едва заметной улыбкой. Красивая… Её руки потянулись к его волосам, распустили хвост, пальцы пробежали по коже головы, массируя. Их лица были близко, и он мог рассмотреть каждую мелкую чёрточку, каждую ресницу. Она была безупречна. Его взгляд обласкал мраморный лик с тонкими бровями, изящной линией носа, тёмно-синими, как у прихотливо раскрашенной кокэси, глазами и губами цветком, потом спустился к шее, ключицам, ниже — к небольшим аккуратным грудям и розоватым соскам, животу с едва заметной округлостью. Её длинные волосы доставали до бёдер. Русалка. Он перехватил её руку и прижал к губам. Мэй улыбнулась. — Пойдём, прекрасная. Отмою тебя от тяжести дня. В офуро так хорошо, горячо и ароматно — Кадзу предварительно налил в воду эфирного масла с бамбуком и высыпал целый мешочек свежих лепестков ириса. Он помог Мэй залезть в офуро и забрался следом сам, устраивая их так, чтобы она облокотилась на него, как на кресло. Вокруг них плавали голубовато-фиолетовые лепестки, и Мэй понемногу расслабилась. Кадзу осмелился коснуться под водой её больной ноги, как бы проверяя реакцию. — Болит? — Уже нет, — Мэй потянулась за губкой и густой настойкой из цветочных лепестков. — Давай мыться. Кадзу сам мыл её. Скользил мокрой губкой по нежной коже, упругой груди, изящным рукам, с любовью, даже ревностно избавлял каждый участок тела от боли, усталости и грязи. Иногда ему очень хотелось поцеловать её, и он не сопротивлялся своему желанию — оставлял на плечах, шее и спине Мэй шероховатые поцелуи. Она иногда перехватывала его руку и целовала пальцы, ласково, едва ощутимо, часто. Её губы были мягки, точно цветы, она и сама была похожа на раскрывшийся, распустившийся ирис, яркий, но нежный, подпитываемый любовью и солнцем. Её поцелуи казались жидким пламенем, живительным, необходимым ему во всём его существе, как необходимы кровь, вода, воздух, чувства, мысли… Всё его загрубелое существо, которое, казалось, уже не было способно постигнуть любовь, тянулось к ней с этой самой любовью, как цветок к солнечному свету. Она и была его солнцем, его воздухом, его целым отдельным миром, в котором умещалось всё, чего он хотел и в чём нуждался. Кадзу никогда не смог бы изливаться пафосными, полными хитросплетённых выражений речами, да и не хотел, но Мэй этого не требовалась, чтобы знать — он любит её. Никому не позволит обидеть. И скорее погибнет сам, чем позволит ей пострадать. Они могли говорить и понимать друг друга без слов, и для Кадзу, привыкшего вообще говорить мало, это было преимуществом. Невербальные знаки, действия говорили куда больше, чем слова. Закончив омовения, Кадзу позволил Мэй недолго лежать рядом с ним в тёплой воде, а потом вынес на руках из ванной — ей нельзя было простужаться, подломленное здоровье не позволяло малейшего риска болезни. Сушить волосы нужно было полотенцем, и он старательно делал это, приминая мягкие пряди тканью. Мэй сидела, довольно улыбаясь и кутаясь в нагадзюбан, и напевала колыбельную. Ложиться вместе в постель уже стало совершенно привычным действием. Она устроилась у него под боком, разнеженная, свежая. Кадзу обнял Мэй одной рукой, вглядываясь в очертания комнаты в ночном мраке, прислушиваясь к шелесту деревьев за окном. Ему было спокойно. Они в безопасности, чистоте, его неведьма рядом с ним… И оружие под половицей — на всякий случай. Мэй поцеловала Кадзу. — Спокойной ночи, мой любимый. — Спи, неведьма, — он поплотнее укрыл её одеялом. — И говори, если плохо будет. Себя не мучь. — Ни в коем случае. Она улеглась и затихла. Слушая её размеренное дыхание, Кадзу коснулся губами макушки и прошептал очень тихо, зная, что она всё равно услышит, как если бы он кричал ей на ухо: — Любимая. Всю жизнь с тобой, и эту жизнь отдам за тебя…