Часть 1

Улыбка — это вовсе не признак смеха. Скорее это сдержанное приветствие. Во всяком случае, такой закон действует в моей стране. Европейцы часто поражаются тому, что мы улыбаемся в случае трагедии. Но мы делаем это не потому, что счастливы. В каждом обществе скорбить принято по-разному. Где-то непременно требуется пролить реку слез, чтобы тебя не сочли черствой. А где-то — как у нас — на проявлении ярких эмоций стоит запрет. Вот и я, как подобает истинной японке, глотала подступающий комок рыданий. Возможно, моя мама злоупотребляла вежливой улыбкой. Но разве это стало причиной ее смерти? У меня не было ответа на этот вопрос. Но выяснить правду хотелось во что бы то ни стало. /// Если умолять о чем-то отца, то нужно быть готовой к тому, чтобы долго и упорно ползать на коленях. Но в этот раз что-то пошло не так. Он сам вызвал меня на — судя по тону — серьезный разговор. — Таноко, — скрещенные на столе руки отца дёрнулись, когда я села напротив, — я должен извиниться перед тобой. Обычно я подыгрывала отцу. Мягко подталкивала его к ответу, гладила по плечам и уверяла в том, что я взрослая и спокойно приму любую информацию. Но в жизни каждого человека наступает момент, когда он ведёт себя не так, как от него ждут. Отец сморгнул мираж удивления и поднял на меня затуманенный взгляд. Я выдерживаю тяжесть голубых глаз и сжимаю губы в полоску — приказываю себе молчать. — Я не буду читать тебе лекции о том, насколько опасно связываться с вампирами. Ты и сама прекрасно все понимаешь. Но кое-что, я полагаю, тебе неизвестно. Я вскидываю бровь и по-прежнему молчу. Папа прочищает горло. — Иногда вампиры привязываются к определенному человеку и между ними устанавливается так называемая «связь». Сминаю подол платья в кулаке. Нервы трещат по швам — и я злобно выпаливаю, вскакивая с места: — И это называешь серьезным разговором? Ежу понятно, кто убил маму, ты лучше мне ответь: за что? Неужели из-за грёбаной связи с каким-то вампиром? Из-за того, что она выбрала тебя?! — Сядь. — Папа, я устала от… — Сядь, — повторил он тише. Сталь и напряжённость в его голосе утихомирили меня. — О чем я говорил? — через секунду он спохватился: — Ах да, связь… Как ты и догадалась, твоя мама была связана с одним таким вампиром. И ни к чему хорошему это не привело. На мои плечи словно опустился груз. Я сгорбилась и, шмыгнув носом, не сдержала слез: — У меня кружится голова. Я, пожалуй, пойду… — Не так быстро, — отец никогда не отдавал мне приказов. — Это нормально в твоём положении. Моем положении?.. Резкое осознание пронзило виски. Ками-сама, не может быть… Я непроизвольно теряю контроль над телом и падаю со стула. Барахтаюсь на полу в головокружительных конвульсиях. Отец садится на корточки рядом со мной. — Связь, что образовалась между вампиром и конкретным человеком, не исчезает после смерти последнего. Она передается потомкам. Ничего хуже этого замогильного, уродливого шёпота не могло со мною приключиться. /// Говорят, генетическая память способна оказывать на нас непосредственное влияние. Есть в этом что-то мистическое, как и в природе вампиров. Стоя посреди заброшенного здания, я никак не могу прийти в себя: как я здесь оказалась? Протираю глаза кулаками, но картина все та же. А потом — я слышу приглушённые голоса. Они все ближе и ближе. Не могу сопротивляться. Неведомая сила влечет меня к ним. Делаю шаг — гравий не хрустит под подошвами. Руки кажутся невесомыми. Звонкий смех. Девочка с пышными рыжими волосами, заплетёнными в хвостик, резвится по округе, перепрыгивая стеклянные бутылки и старую разбросанную мебель. Когда она со смехом оборачивается ко мне, я узнаю в прелестном личике собственную мать. Слезы набегают на глаза. Это же моя мама, это точно она! Клубок сжимается внизу живота. Хочется броситься к ней, обнять и никогда-никогда не отпускать. Мама… Но сила, что привлекла меня, даёт понять: я наблюдаю за воспоминаниями, на которые никак не могу повлиять. — Хината! — пронзительный крик откуда-то сбоку. — Осторожно! Вдруг — мама спотыкается о камушек. Ей грозит приземление на остро торчащие стекла. Мгновение, что кажется вечностью. Ногти врезаются в ладони, стиснутые зубы вот-вот раскрошатся от ожидания. Чувствую, если потеряю хладнокровие, вернусь обратно. А я хочу досмотреть воспоминания, вплетенные в мои гены, до конца. Неизвестный мальчик подхватывает ее под локти. Из коленки мамы сочится кровь. Ее губы дрожат. — Кисаки, ты… Т-ты же стоял там… Ты что… — она резко вырывается и в ужасе смотрит на него, зажимая рот рукой. — В-вампир? — Хината, — я даже не успеваю заметить движения, которые ему потребовалось сделать, чтобы настичь ее, настолько они мимолётны, как ветер, — послушай, образ вампиров, привитый через кино и литературу, лжет: мы осознаны, слышишь? Люди могут контролировать свой голод довольно долго — и мы тоже. Не бойся меня и — прошу тебя — никому не говори об этом. Я не хочу угрожать, ведь я… — Не хочешь, но можешь ведь? — мама поражает меня дерзким выпадом. Она хватает мальчишку за ворот и язвит настолько ядовито, что у меня вянут уши: — И сделаешь, если потребуется? Очень странное осознание, что родители, которые ласковы с тобой, могут обращаться с кем-то другим подобным образом. — Хината, — вампиренок не уступает в грозности: перехватывает и сжимает ее запястье. Мама морщится, но не просит отпустить. — Я знаю, ты злишься. Ты испугалась, но быстро взяла себя в руки. Я не сомневался в тебе, но и ты пойми меня правильно: разве мог я раскрыть тебе эту тайну? — Кисаки, это серьезно! Я сохраню твой секрет, но больше никогда не подходи ко мне! Я не хочу связываться с вампирами. — Прости, — Кисаки улыбается с какой-то отчаянной решимостью и впивается в мамино плечо. Она стонет, извивается и умоляет прекратить, но он не прекращает. В потрясении я шумно выдыхаю. Внутри меня клокочет гнев и смущение. Так вот как образовалась связь между мамой и этим вампиром. Он не захотел ее отпускать. Он любил ее. /// — … стать самым крутым гопником. Я не успела оправиться от предыдущих воспоминаний, как меня перебросило в новые. Но этот подростковый голос узнаю из тысячи. Крыша. Солнце — судя по расстегнутой школьной рубашке мамы — печёт. Папа лежит, подпирая голову руками и, похоже, размышляет о планах на будущее. Рассматривая его причёску, я едва сдержалась от смеха. Ну и дикая же мода была раньше! — И всё-таки — какая глупая мечта, — мама чуть снисходительно усмехается и, отряхнув юбку, встаёт, облокотившись локтями о перила. Смотрит на дневной Токио, утопающий в заботах. — А не из-за нее ли ты в меня встрескалась? — папа хитро приоткрывает один глаз. — Помилуй боже! Ты восхитил меня тем, что заступился за слабого. Ты лез на рожон даже если знал, что тебе прилетит. Но ты не боялся, потому что у тебя были незыблемые принципы, которым ты неотступно следовал. — Хината, ты потрясающая. То, как ты рассуждаешь… — папа в приятном волнении сглатывает — я могу отчётливо проследить за тем, как дернулся его кадык. Папа прав: речь мамы всегда была лаконичной и выразительной. Она совмещала в себе какую-то детскую живость и дух истинного японского аристократизма. Ее элегантность и образованность — хотите верьте, а хотите — нет! — была врождённой. Ее дворянская сущность проявлялась не в роде или социальном статусе, а в умении правильно себя преподнести. Иногда мне казалось, что она могла убедить кого угодно в чем угодно. — Кажется, такими темпами я и сам поверю в собственную крутость. Иногда мне кажется, я тебя не заслуживаю. — Тебе не кажется, — идиллию разрушает посторонний, очутивший рядом с мамой в секунду забвения. — Нам пора, Хината. Он опускает руку на ее плечо. Мама хмурится и едва заметно кивает головой. Папа поднимается с места, сжимая кулаки. Внутри эхом колотится о стенки внутренностей страх за него. Только бы он прикусил язык и не ляпнул лишнего. Иначе это может дорого стоить. — Прости, Мичи. Я все объясню потом. Он ведь заслуживает знать правду? Мама с вызовом вскидывает подбородок. Кисаки закатывает глаза. — Пока ты соблюдаешь наш договор, меня это не волнует. Папа позволяет им уйти. Я не осуждаю его. Исходя из того, кем является Кисаки, я думаю, отец поступил правильно. Прежде чем направиться вслед за уединившимися, разглядываю папу. Клетки внутри меня отмирают. Добродушные черты лица исказились в немом упреке, таком красноречивом, что создаётся впечатление, что, затаив на душе такую страшную обиду, человек непременно попадет в ад. Сбежавшие нашлись на лестничном пролете четвертого этажа. Кисаки расстёгивает последнюю пуговицу на маминой рубашке и резко оборачивается, глядя не в мои глаза, а в мою душу. Обдает прохладой. Он видит меня? Не может быть. Я лишь призрак нерожденной души. — Что-то не так? — мама ласково касается его подбородка, и меня почему-то накрывает странное чувство, словно мы с ней — сообщники. — Что не привидется от жажды твоей крови, — прежде чем укусить, он долго-долго гладит ее груди, обводит ореолы уже торчащих как бусинки сосков, прощупывает крылья изящных ключиц. Меня сжигает смущение, но я не могу отвернуться от этой завораживающей картины. — А говорил, что терпелив… — мамина рука зарывается в чужие волосы. В этот момент меня как током прошибает: связь между вампиром и человеком — обоюдоострый меч. Ранее мне думалось, что лишь вампир задыхается от чувств к избранному, но истина оказалась куда страшнее. Маме не претило происходящее. У нее в экстазе закатывались глаза. /// Я села на постели, не сразу ощутив тяжесть тела. Поморгала. Где та черта, перешагнув которую ты окажешься в реальном мире? Скрип стула. Отцовская ладонь на моем лбу. Значит, мое путешествие, наконец, благополучно завершилось. — Я видела прошлое, — не узнаю свой бесцветный голос. — Знаю. Побочный эффект связи. Комкаю простынь. — Почему ты терпел подобное унижение? — По-твоему, мне следовало отречься от возлюбленной? — Конечно, она чудовищно виновата! Как можно было жить и растить ребенка с одним человеком и ходить к другому… даже не человеку. И ведь ты это знал! Отец улыбается. То уставшая улыбка человека, что знает: собеседник не прав, но переубеждать его бессмысленно. Мигом затыкаюсь, ощутив укол вины. Кто я такая, чтобы судить мать? Она ведь тоже жертва обстоятельств — Кисаки пометил ее, не спрашивая разрешения. Шаги в прихожей. Мне точно не кажется. Сердце заходится в возбужденном исступлении. Это же не то, о чем я думаю? Папа подтверждает худшие опасения: — Он явился за тобой. Проталкиваю в горло вязкую слюну. Стынет в жилах кровь, горят щеки. — Ты вот так просто… меня этому монстру отдаешь? — Будет лучше, если он о тебе позаботится. Он даст тебе все, что нужно. — Папочка! — я хватаю воздух, ведь Такемичи отстраняется, чтобы не передумать. — Он убил маму из-за того, что она не хотела, чтобы эта связь передалась мне. Я не буду счастлива с ним. Папа, мне страшно… Вшух! — всколыхнулись занавески. Он стоял за спиной и обжигал мой затылок одним лишь взглядом. Такемичи закрыл дверь, оставляя меня на растерзание чужих грязных желаний. Он мне больше не отец.