***

      Пушистые берёзовые косы нежно касались рук, лаская, когда Мира шла по тропинке сквозь напитанную росой траву. Щиколотки, не прикрытые платьем, приятно щекотала эта утренняя прохлада и нежный ветер. Насыщенный дождём воздух был свеж и чист, и Мира старалась вдохнуть его полной грудью.       Она встала на рассвете, чтобы почитать на качелях перед завтраком; под мышкой у неё надёжно спрятался потрёпанный томик любимых стихов, в которых хорошо прятаться от смущающего и манящего, а иногда, напротив, обратиться за верным словом.       Качели повисли на крепкой ветви большой ивы, приземисто разросшейся среди тонких берёзок и стройных лип, усеянных толстенькими соцветиями; где-то недалеко, судя по сладковатому запаху, цвела черемуха. Мира с благоговением опустилась в этот аромат, садясь на качели, и на мгновение прикрыла глаза — так ей было хорошо.       Она открыла томик, как пришлось — на самой зачитанной странице — и прочла: Воспоминанье слишком давит плечи, Я о земном заплачу и в раю, Я старых слов при нашей новой встрече Не утаю. Где сонмы ангелов летают стройно, Где арфы, лилии и детский хор, Где всё покой, я буду беспокойно Ловить твой взор.Виденья райские с усмешкой провожая, Одна в кругу невинно-строгих дев, Я буду петь, земная и чужая, Земной напев!Воспоминанье слишком давит плечи, Настанет миг, — я слез не утаю… Ни здесь, ни там, — нигде не надо встречи, И не для встреч проснемся мы в раю! Не утаю.       Мира коснулась этих слов подушечками пальцев, закусив губу, посидела немного на качелях и вспорхнула с них, как бабочка с мака неподалёку, легко и просто, туда, — в чарующие джунгли, в глубину сада, где ей пока ещё не довелось побывать.       Тропинка петляла долго и запутанно, ветвилась на поворотах и порою заводила в самые неожиданные места; Мира, сколько ни следовала этими плетёными дорожками, никак не могла объять всё, но кое-что знала точно.       Просторы имели свои грани. Шипы диких роз тянулись исполинской стеной, которой не виделось конца, так, что ни обогнуть, ни продраться. Оставалось лишь голову задирать на высокие клёны, растущие за оградой, и тонуть в белых цветах чубушника, растущего чуть пониже. Мира, сколько ни пыталась, не могла разглядеть ничего, что было за оградой, отчего временами ей становилось грустно, но не слишком: в саду полно других интересных вещей, ожидающих её внимания.       Любо наблюдать за ульями, полными жужжащих пчёл, за резвящимися в густой траве кроликами и суетливыми птицами; любо слушать шелест крон и птичью трель за ивами, следить за сменой ветра, сосать вишневую жвачку, содранную прям с коры, считать по звездам время года, а ещё, конечно — говорить с юношей у дуба. Глядеть на облака и дышать, дышать…       Любо.       Впервые Мира нашла его читающим. Помнится, он тогда улыбнулся, и ей стало до того тепло, что уйти не хватило духу. Иногда птичьи трели выдували ей душу, а ветер свистел в груди. Рядом с ним такого не было: напротив, сквозняки сменялись речным бризом и птицы резвились юрко и радостно там, где в иной час становилось темно и глухо. В груди, например, в стылых лёгких.       Поэтому Мира не возмутилась чужаку в саду, и может, поэтому никогда не спросила, откуда он здесь взялся. А может, давно уже забыла ответ.       Из любой точки сада всегда виделся дом. Острые башенки строго стерегли его с высоты; из печных труб неизменно валил дымок — кто-то топил печи. Мира не знала кто, — ей не довелось найти кухни, — однако очень хотелось знать. Потому она жила здесь и ждала.       Ей казалось, Дом приглядывал за ней, и она приглядывала за ним в ответ. Дом преподносил ей сюрпризы. Еда появлялась на столе сама собой, стоило лишь появиться в столовой к обеденному часу, а посуда исчезала до утра следующего дня. Вода лилась из крана теплая, без перебоев, и в доме явно кто-то убирался, потому что Мира никогда не видела за собой дорожек, протоптанных по пыли. И ей никогда не удавалось увидеть того, кто всё это делал.       Самой ей не сладить бы с Домом: столько в нём было комнат. В одной стояло фортепиано и детская колыбелька; в другой над трескучим камином висели портреты каких-то людей — тех же самых, которых собрали для общей фотографии в центре; в третьей расположилась коллекция несуразных ваз. Была зала с зеркалами. Полы в ней скрипели. В большой второй ванной стены скрывал вьюн. Там вода текла долго-долго прежде, чем становилась тёплой. Находились и комнаты, полные кукол, с мягкими пухлыми кроватями под балдахинами и сладким запахом пудры.       Мира изучала их осторожно, боясь прикоснуться к чужой жизни слишком жестоко, и тихо ходила от комнаты к комнате, радуясь таинственному гостеприимству Дома.       А ещё, конечно, была Дверь. Мира нашла её на третьем этаже. Сквозь замочную скважину разглядеть ничего не получалось, и обыкновенно Дверь просто была там, закрытая и неподвижная, но иногда казалось, будто за ней кто-то скребется. Тогда внутри у Миры что-то замирало от тонкого чувства страха — и тут же замолкало. Вот ведь глупости.       Мыши, наверное. Мира не нашла ключа и не смогла открыть Дверь никаким другим способом, чтобы проверить и знать наверняка. ***       — Ты знаешь, Юр, у меня никак не получается с ней сдюжить. Посмотри ты?       А Юра лежал в траве с книгой на груди, и ромашки запутались в его волосах, кучерявых, как вьюн, и только улыбался, не открывая глаз. И до того дивно хорош он казался, что аж слёзы на глаза наворачивались. Мира никак не могла насмотреться.       Они сидели на поляне и тонули в солнце, оглушённые стрекотом сверчков. Повторялось это много, много раз… ***       Нега коварна — сколько раз Мира ловила себя на мысли о том, до чего же тяжело подняться, когда они с Юрой привычно лежали под облюбованным им дубом читая и она уходила на обед. Он никогда не шёл с ней — стеснялся. Отнекивался да всё губы поджимал, головой качал, и её даже злило это иногда, но Мира никогда на него не кричала — не получалось.       Пусть они не встречались каждый день, он всё равно был её самый близкий верный друг.       Распорядок их дня со временем устроился определённым образом и редко терпел изменения. Обыкновенно Мира встречала утро на качелях и вскорости шла к Юрке, окрылённая любимой поэзией, а затем проводила с ним несколько счастливых часов (может быть, много больше, чем казалось), шла обедать в одиночестве, и больше его не видела до следующего утра.       Юра никогда не ходил с ней и не звал с собой.       Мира не звала и никогда не просилась. Свой день она построила вокруг этих встреч так, чтобы не скучать, и остаток дня проводила за садоводством, наблюдениями и чтением.       В саду не приходилось печалиться. И это было чудесно. (однако до чего приятно было поговорить с человеком!)       К обеду она шла всегда немного грустная, но теперь за обеденным столом её ждала некая дама. Что-то в ней было от лилии, знакомое, как хороший, давно забытый сон, и Мира тотчас же преисполнилась к ней благодушием, радостно воскликнула и уселась напротив. Привычный распорядок нарушили, и это обрадовало её, как радовало уже не в первый раз.       — Как ты поживаешь? — спросила гостья; в синих ноготках японский фарфор, в чашке ароматы лета. В уголках глаз морщинки, губы улыбаются. Мягкая женщина. Нежная и тихая. Она будто знала что-то, что печалило её, но хранила это глубоко внутри.       Мира улыбнулась и тоже отпила чаю.       — Как парус в штиль. Спасибо другу, который держит вёсла.       Дама словно бы приятно этому удивилась и подняла брови.       — Правда? Расскажи о своём друге.       — О, он хороший, просто чудный. Мы вместе читаем Цветаеву и старые сказки, обсуждаем, куда летят птицы и плетём корзины из ивовых прутьев. Я тебя познакомлю, пойдём?       Мира привстала из-за стола, но дама положила руку на её ладонь.       — Милая... ты здесь одна. Тут никто больше не бывает, кроме меня.       Мира отпрянула в непонимании, бросила взгляд вбок, на чайный сервиз за стеклом, и на секунду ей показалось, будто в отражении — сгорбленная старуха, а рука её сморщена, но в следующее же мгновение наваждение прошло, и она видела всего лишь лицо молодой девушки.       Дама же явно сожалела о своих словах.       — Прости, Мира, — «м» сорвалось с её губ тяжко, словно тянуло за собой другие звуки, отличные от произнесённых. — Пожалуйста. Расскажешь, как выглядит твой друг?       И Мира рассказала. А когда закончила, глаза дамы округлились и наполнились слезами. ***       Пушистые берёзовые косы нежно касались рук, лаская, как и напитанная росой трава приятно щекотала щиколотки, не прикрытые платьем. Насыщенный дождём воздух был свеж и чист, и Мира старалась вдохнуть его полной грудью.       Сегодня утром она впервые отправилась исследовать сад.       Мира шагала осторожно, ощупывая ветви деревьев, к дубу, у которого лежал юноша в широкой белой рубашке. Он улыбался ей и тепло держал за руки, когда они вместе переходили вброд ручей и смеялись, снимал с их переплетённых пальцев водоросль, которая их связала.       Мира знала его, но никак не могла вспомнить имени; впрочем, у них было порядочно времени, чтобы наверстать упущенное, пока он вёл её к потайной двери в терновой ограде сквозь кудри плакучих ив. Они не знали, по ком они плакали, и не хотели знать.       Им предстояло отыскать дверь вместе, и это приключение захватывало их целиком, без остатка; вокруг пылала весна, журчала вода, и птицы пели высоко в пышных кронах.       Мира с наслаждением закрывала глаза и слушала, слушала, слушала...       А капель шептала ей на ухо:       «Мама, как ты поживаешь? Расскажи мне! Расскажи...»