На "вы"

Она бы многое отдала за то, чтобы это был дух. Это: тень в зеркале, мелькающая за спиной, пока она расчёсывает волосы или рисует стрелки, очки, исчезнувшие в комнате, в которой их просто негде потерять, и потом возникшие на самом видном месте, кофе, допитый неизвестно кем, хотя она точно помнила, что, уходя, оставляла ещё полчашки. Мама всегда говорила ей: - Глупости, Джил. Говорила, это всё бурная фантазия или обман зрения. Говорила: - Зрение мы когда в последний раз проверяли? Так испортила глаза, что вон уже и очки на столе не видишь. А кофе наверняка сама допила и забыла. Невнимательная. Рассеянная. Вся в отца. Джил отмахивалась. Ей не нравилось носить очки (они не шли к стрелкам), но нравилось верить. Она бы очень многое отдала за то, чтобы это был дух. И не любой, а вполне себе конкретный. Её. Она помнила, как и когда придумала его. Помнила, как выбирала ему имя, загуглив что-то вроде «имена демонов список», как впервые нарисовала его на листочке в клеточку и точно помнила, где этот рисунок хранит. Не потому что красивый, - с тех пор у неё накопилось несколько десятков рисунков лучше, новее, - а потому что первый. Духа звали Грáда, у него были чёрные с концов пальцы, точно измазанные в саже, чёрные косы, - целое множество, - и хмурый взгляд. В её понимании, - с её умением рисовать, - он выглядел молодо, но ощущался, смотрел с бумаги, как что-то невероятно древнее. Града курил. А она не курила, но с того дня, как придумала его, всегда имела при себе сигареты и зажигалку - стреляла прохожим, если те просили, затем покупала новые. В каждом прохожем, попросившем у неё сигарету, видела если не Граду собственной персоной, то хотя бы его отблеск. Люди уходили, пуская дым изо рта, а она говорила им вслед: - Это для тебя. И шла дальше. Пока однажды один из прохожих не обернулся и не сказал, строго и холодно: - К старшим обращаются на «вы». У него не было чёрных кос и сажи на пальцах, но было чёрное пальто и худые угловатые, точно небрежно нарисованные руки. Сигарету он держал изящно и красиво. Джил тогда очень захотелось убежать. Сорваться с места и припустить со всех ног, как бы странно это не выглядело - убегать от незнакомого дядьки, который вместо «спасибо» за сигарету выдаёт ей вот эту усталую претензию так, словно она «тыкает» ему уже целую вечность, и такое неуважение ему просто чудовищно надоело. Он смотрел на неё, как на провинившуюся, и ощущалось это ужасно. Джил, силясь от чувства этого отбиться, успела решить, что, когда побежит, остановится только у своего дома, в исписанной баллончиками и маркерами бетонной арке, но не успела и двинуться с места - он ушёл первым. И она не заметила, куда. Как добрела (или всё-таки добежала?) до этой арки она тоже не заметила, а там присела на край бордюра, стянула с плеча на колени школьный рюкзак и дрожащими руками засунула туда пачку и зажигалку. Не хватало ещё, чтобы кто-нибудь из соседей увидел её с этими вот вещами! Ведь она, всегда так надёжно их прячущая, кажется, всю дорогу сюда просто несла их в руке. Интересно, как вышло не выронить. Джил перевела дыхание, дождалась, пока успокоится быстро и тяжело бьющееся сердце, и тогда собралась вставать. Увидь кто-то, что она сидит на холодном бетоне, последствия будут едва ли лучше, чем если бы её застали с пачкой сигарет. Она отряхнула джинсы, надела рюкзак на плечо и зачем-то сказала вслух, больше шутки ради: - Града, если это был ты, ты меня напугал. В арке всегда было эхо. И никто ей из него не ответил. А на подъездной двери, сколько Джил помнила себя, висела табличка: «Выходя, закрывайте за собой дверь». И три восклицательных знака в конце фразы. Здешняя вахтёрша убеждена была, что если каждый из жильцов не дождётся щелчка магнита прежде, чем уйти, они ко всем демонам сломают дверной механизм. Джил долго искала по карманам ключи, а как нашла и потянулась ими к замку, обомлела. Табличка, - любимая табличка вахтёрши, на которую никто и объявления не решался наклеить! - была перемазана чем-то чёрным так, что из всей фразы оставалось лишь «вы» в начале и три восклицательных знака в конце. Она бы многое отдала за то, чтобы это был человек, хотя и понимала, что никто из людей не посмел бы и пальцем тронуть этой таблички.