***

И столько лет с войны прошло, Но не могу я осознать, Что нет в руках винтовки. Сейчас, должно быть, рано, утро. И я стою на кухне, еле шевелясь. Пытаюсь убедить себя, что это поварешка. Что я стою на кухне, гречку медленно варя. И что фашисты не ворвутся в дом мой. Детишки чьи-то во дворе играют. Визжат, о чём-то спорят яро, ножками стуча. А мне сквозь визги слышится град боли. Товарищи, неужто вы? Нет-нет, закончилась война. Но звук разбитого стекла... Я вновь перенеслась на поле боя. Граната! Выстрелы! Ещё! Нас окружили, но отступать нельзя! И в то ж мгновенье я беру винтовку. (Она ждала меня, в углу таясь). Беру, бегу на помощь, косу поправляю ловко. И только дверь открыла я, Прям передо мной какой-то паренёк возник, мне по колено ростом. Стоит и смотрит на меня пугливо, робко, Всё на оружие свой взгляд коси́т неловко. Зовут его, насколько помню, Ромка. Да если и не Ромка — мне плевать! Тащу его я внутрь, вбок толкая жестко. Он на пол падает. (Так громко). С испугом — нет, ужасом! — свой взгляд бросает на меня. Как голова болит... Как будто снова по голове пришлось мне больно. Как будто я в плену. Фашистов? Разума? Или себя? «Вы что?!» Кричит. А это плохо. Я подбегаю к нему юрко, Ладонь ко рту и грозный взгляд. «А ну! Молчи! — крича шепчу я, — Твои друзья успели убежать? В них не попали?» «О чём Вы? Не попал никто! А есть кому?» «Конечно есть! Фашистам! А больше некому...» «Но ведь...» Я слышу, как к двери́ тяжёлые ноги две подошли. «Молчи! Не издавай ни звука!» Не знаю, говорю я это Ромке иль голове своей, что от воспоминаний звенит громко. Крадусь, как нас тогда учили. И слушаю, я каждый шум ловлю. Вдруг громкий стук! Потом ещё один, но посильнее. А я всё так же не спешу дверь открывать. «А ну открой, поехавшая Нина! Верни ребёнка мне назад! Сама напугана, что из дому выходишь изредка и то на цыпочках идешь, пылинки сторонясь. Зачем другим внушаешь страх?!» И звон вдруг резко прекратился. И взрывов от гранат не слышно. Ни криков боли, окриов солдат. Лишь голос низкий. Плач ребёнка. Тихий-тихий плач. Я дверь тихонько открываю. Винтовку я держу в руке одной, Ведь отпустить её не в силах. Ведь страшно быть одной. «Серёжа?» «Я. Где Ромка?» «Вон...» — я тихо отвечаю. Дрожащий пальц в сторону мужчине указал и тот, толкнув меня, вошел без колебаний. «Ты как?» — спросил отец. «Я... Я мячик... Только мячик...» — испуганно шептал его сынок в ответ. А дальше — лишь молчанье. Серёжа молча встал, угрюмо руку сжал в кулак. Поднял сынка и мяч, что был не пулей вовсе. Затем направился к двери весь недовольный. Держался, не хотел срываться, сына вновь пугать. И только напоследок он сказал: «Ты либо тихо здесь сиди И вспоминай беду, что наконец прошла. Либо гуляй, но, будь добра, избавь других от своего несчастья». Он даже не взглянул в мои глаза. Он знал — мне страшно, больно. Он знал — из головы те дни прогнать нельзя. Он знал, но смог найти призванье, Смысл приобрёл он для себя. А я... А я на кухне вновь стою. И снова с поварешкой. Смотрю на гречку, что испортилась и есть её уже нельзя. И на винтовку, что не в руках. Но почему? «Разве закончилась война?»