холостые пули

Сквозь грязные окна офиса и густые тучи пробивался лунный свет и освещал половину уставшего лица. Мужчина провел большой ладонью по отросшим волосам, и облокотился на старый стол. На окне полузавявший фикус, на столе бумажки, на стуле свалка одежды. А на диване, прямо напротив большого окна, сидел, широко расставив ноги, Рейген. Чёрные глаза его смотрели на собственные ботинки, в кабинете висело густое, как смог, молчание. Холодные руки сжаты в замок, да так, что кончики пальцев белели. Серизава глубоко дышал, разглядывая картину на стене. Черные георгины. Забавно, на языке цветов они означают обман. Оба мужчины молчали. Серизава не хотел кричать, поэтому боялся даже открыть рот. Рейген не знал с какой части плана начать свой рассказ, чтобы Серизава не кричал. Кацуя оттолкнулся от стола и обернулся к Рейгену, наконец-то собравшись с мыслями. — Аратака, — позвал он, но блондин не поднял головы. — Ты сделал это всё не просто так, верно? Рейген молчал, лишь поднял бровь. — Может посвятишь меня, — Серизава чуть наклонил голову. — В свои великие планы? Мужчина медленно поднял голову. — Ты доверяешь мне? — Всё это время я только и делал, что доверял тебе, — Серизава сделал осторожный шаг. — Тогда проблем не будет, — он чуть выпрямил спину, — Этот сценарий... — Рейган начал подниматься с дивана, — Мы украдём кое-что очень маленькое, — он подошёл к Серизаве и остановился чуть за ним, — Но очень дорогое. Рейген повернул голову, бросил взгляд на георгины, и почти нараспев произнёс: — Это будет спектакль… — Мы не актёры, Аратака. Знаешь, я предпочитаю практичность, а не… — Серизава резко развернулся. — Эстетику. — Практичность будет, но каким образом! — улыбнулся мужчина. — Никто даже не поймёт, а когда поймут, будут вспоминать и думать, как же они сами до такого не додумались?! — Ты теряешься, Рейген. Мы никогда не были великими, ты и сам знаешь… — он посмотрел на белое от луны лицо мужчины. — Как всё было. Светловолосый дёрнулся, будто от резкого шума. Воспоминания всегда пускали электрический заряд по всему его телу. — Да что ты вообще знаешь, Кацуя? — злобно спросил Рейген. — Я видел то, что тебе и не снилось, милый, — ухмыльнулся мужчина. — Ты хотя бы держал в руке пушку? Рейген фыркнул, тряхнув головой: — Нет, только цепь. — А я держал, — тихо сказал он и начал отходить в дальнюю часть комнаты. — Я жил под гребаным дулом пистолета двадцать лет. Думаешь, я жизнь не видел? — Думаю, что ты ослаб за эти четыре года, Кацуя. Ты был другим. — Я тоже не догадывался, что ты психопат, — Серизава глубоко вздохнул и опустился на диван. — Сколько? — Шестьдесят. Минус Кагеяма, минус траты на перепродажу. Думаю, пятьдесят восемь останется где-то. Рейген не двигался, лишь смотрел в мутное окно. Как же ему осточертела эта жизнь. Этот офис, эти клиенты и этот галстук, стягивающий горло. Он вспоминал те купюры в его руках, ту эйфорию, покруче любой наркоты. Ту свободу. Если бы они взяли тогда больше, забрали и сбежали, сейчас дни не сливались бы в один. И теперь, когда ему снова выпадает этот шанс, он ни за что не упустит его. — Уедешь? — Ага. Хочешь со мной? — он изогнул бровь. — А что ещё остаётся? Здесь все равно ничего не осталось… Серизава поднялся с подушек и тихо вышел из комнаты. Может, если бы они познакомились при других обстоятельствах… Если бы не были такими больными. Если бы у них не было этого прошлого, тянущего вниз. Прошлого, не дающего заснуть. Прошлого, от которого тело покрывалось мурашками. Может, они не были такими, как сейчас. И любили бы не только деньги, но и друг друга.

***

Серизава мало говорил о своём прошлом. Когда они сбежали из Киото, они не знали даже имён. Он говорил о себе лишь однажды, когда они чертовски напились, после какой-то сделки. Рейген никогда не видел Кацую таким радостным, как в ту ночь. Таким эмоциональным. — Дай, дай-дай-дай, — почти завизжал Кацуя, выпрашивая новую бутылку. Он потянулся за саке, неуклюже плюхнувшись на колени Рейгана. — Ммм, Така… Почему тебе нельзя дать милую кличку, а? Зачем ты выбрал такое дурацкое имя? — Эй, это классное имя! — засмеялся блондин и запустил руку в кудрявые волосы друга. — Классное, да… — заулыбался Кацуя. — Я так счастлив, что встретил тебя. Мне так весело… — Благодари саке, — отмахнулся Рейген, но Кацуя продолжил: — Не-ет, это всё ты, — протянул он, ткнув парня в подбородок. — Бл*ть, вспомнить только, как я жил до того дня. Ненавижу. Кацуя закрыл глаза ладонями и поджал колени. Он сидел неподвижно, и так долго, что Рейген начал волноваться: — Хей, Кацуя, посмотри на меня, — сказал он, отодвигая кулаки Серизавы. — Ненавижу… — промычал он, сильнее вдавливая руки. — Блять, как же его ненавижу! Парень со всей силы схватил запястья Серизавы, оттаскивая их. Он обхватил ладонями его лицо, заставив взглянуть себе в глаза. Серизава плакал. Рейген неуклюже пытался вытереть слезы с его лица, размазывая их по щекам, нашёптывая его имя, пытаясь успокоить. — Не смотри на меня, — шмыгнул Серизава. Ему двадцать четыре, а плачет совсем как ребёнок. Аратака медленно гладил его по голове: — Всё хорошо, всё будет хорошо… — шептал он. — Ты можешь мне рассказать… — Я расскажу, — голос Кацуи дрогнул. — Только не смотри на меня так. Парень развернулся, уткнувшись лицом в бок Рейгена, будто кот, который ждет, пока хозяин его погладит. Одну руку Аратака протянул под голову парня, а второй тихо гладил его по спине. Жизнь дала Серизаве пощёчину очень рано. Примерно в день его зачатия. Родители были хуже, чем можно было представить. Серизава начал ходить в год, а разговаривать только в три. И примерно тогда же он уже мог отличить амфетамин от мефедрона. Но развивать это умение времени не нашлось, мальчик попал в больницу незадолго до своего четвёртого дня рождения с наркотическим отравлением. Официальной причиной была указана критическая для ребёнка доза никотина, но в организме были найдены следы и других веществ. Мальчика изъяли, и с тех пор в тот дом он не возвращался. Но лучше не было — несколько лет его передавали из рук в руки, будто он не ребёнок, а какая-то игрушка. Он до сих пор не может забыть ту улыбку своей дальней родственницы. «Нет, малыш, твоё место не здесь» — ухмылялась она, отводя мальчика от обеденного стола. Одна семья, вторая, третья, приют. Уходят одни взрослые, приходят другие, и все разглядывают его, как диковинную зверушку. А потом пришёл он. Высокий мужчина в дорогом костюме, с дорогими часами, всё в нем было дорого. Кацуе четырнадцать, в таком возрасте детей уже не забирают, но этот мужчина с огненными волосами и хищным взглядом выбирает его. Кацуя, как бездомный кот, боится подойти к кормящей его руке. Потому что такие руки слишком часто хватали за шкирку. Господин Сузуки отправил его в престижную академию, поселил в большой квартире, дорого одевал. Кацуя не интересовался, чем занимается его приемный отец. Не потому что ему было всё равно, а потому что в том доме он вообще боялся заговорить. Но прошёл год, и мальчик расслабился. Начал подолгу пропадать в школе, часто заглядывал к друзьям. Он до сих пор помнил их радостные лица, когда они вместе сбегали загород на выходных или ходили в кино. Они даже снились ему иногда. Отцу же они никогда не нравились. Кацуя не понимал, что же господину Сузуки от него нужно. Определенно, он забрал его не потому, что хотел ребёнка. И он никогда не любил мальчика. Они встречались только за ужином, и то не всегда, и отец спрашивал одинаковые вопросы: как в школе, какое место в рейтинге, что опять задумали его друзья? Отец говорил, что и где нужно поменять. Кацуя перечил. Отец поднимался со своего старого кресла и внутри всё сжималось. Такая жизнь напоминала ему золотую клетку, но он не хотел жаловаться, ведь на свободе ему было в разы хуже. Один день ему запомнился особенно хорошо — день, когда всё полетело к чертям. Когда он увидел отца с пистолетом в руках, а вокруг него мужчины с неприметными лицами. И выстрел. Прямо в их грёбаном саду в грёбаном летнем доме. На глазах у шестнадцатилетнего Кацуи застрелили человека. Отец обернулся тогда и улыбнулся ему. В глазах читалось: «Как тебе?». Дальше всё как в тумане. Сначала академия — отец забрал документы. Отправил за город. Нанял учителей. Тренировки. Встречи. Нравоучения. Кацуя стоял в углу комнаты и смотрел, как отец и какой-то старик пьют одну за другой, разговаривая о поставках, а вокруг них свита из вооруженных людей в костюмах. Его водят на встречи с мелкими сошками, показывают, как делаются дела. Ему почти восемнадцать, а он уже разбил лица парочке уличных дилеров, полоснул ножом владельца ночного клуба, разбил зеркало и пырнул его осколком какого-то торчка на окраине города. Мальчику подгоняют костюм, дают подержать пушку. Его первый пистолет. Он держит этот пистолет в вытянутой руке, а перед ним перекошенное лицо очередного придурка, переступившего дорогу отцу. Господин Сузуки подходит и накрывает его ладонь своей. «Не нужно в голову, *****. Это твой первый раз, лучше чуть ниже» — показывает отец. Кацуя не может спустить курок, отец кричит. Он не должен разочаровать отца. И Кацуя стреляет, хоть и почти не может дышать от страха. И Кацуя наконец понял, что же господину Сузуки нужно было от него. Он предлагает ему бизнес, деньги, обучение, тренировки, а у парня нет возможности отказаться. Его отцовская любовь — это ссадины и синяки, подзатыльники и холодные взгляды. Кацуе восемнадцать, и отец дарит ему подарок. Кинжал с резной ручкой. Спустя почти два года, после сломанной руки, после гематомы на животе, следах его пальцев на горле, когда отец разобьёт парню скулу, этот кинжал Кацуя всадит ему в плечо. И сбежит. Отец не нашёл, потому что не искал. У него родился свой сын, и надобность в дешёвой замене исчезла. Когда Кацуя понял, что его не заберут обратно, он начал искать работу, обычную, человеческую. И в итоге нашёл — работал секретарём у какого-то старого придурка, который любил распускать руки, странно шутить и таскать парня за собой даже в баню или стрип-бар. Пару раз он забирал босса из дома, где помимо бутылок валялись обнаженные тела разных возрастов. Мерзко. Поэтому когда Кацуя выводил деньги с его счёта, его не душила вина. Он заслужил. Те парни не выглядели старше двадцати, а синяки на их спинах были слишком большими. Не то чтобы Серизаве захотелось стать Робином Гудом и защищать всех бедных, больных и слабых, просто он использовал это как отговорку. Одно дело обокрасть честного человека, а другое — такого. В Аду за это должны сделать скидку. И когда Кацуя сидел с боссом в отключке в какой-то каморке в клубе и копошился в чужих деньгах, он увидел его. Высокий светловолосый парень, совсем юный. Он стоял и смотрел то на Кацую, то на его руки, то на босса. И когда он поднял свои тёмные глаза без тени испуга и удивления, Серизава взглянул на парня самым невинным из взглядов. И в их головах всё уже было решено.