Глава 39. В лучах молодой зари я взойду на эшафот

      И все кругом нагнетало к финалу. Я знала, что все закончится сегодня, эта моя история, и здесь не было никакой загадки. Сегодня на рассвете Хищная Орхидея либо канет в небытие, либо положит конец ханской тирании, и я сделаю все, чтобы случилось второе, а иначе все будет зря. «Нас учили быть птицами», — как пела Кормухина, поэтому права на отчаяние у меня нет. Я раскину свои крылья и взмою в небо, чтобы пропеть каждому о том, чему я научилась за эти месяцы моей настоящей жизни. Я научилась тому, что всегда нужно давать второй шанс, какие бы раны сердце и душа не получили в прошлом. Я научилась выбирать стороны и не жалеть о сделанном выборе, ведь какой-никакой, но он — мой. Я научилась слушать и слышать, научилась считаться с чужими чувствами и видеть правду там, где ее, казалось бы нет. И я научилась любить.       Я не скажу, что это самая важная часть моего приключения, но и обесценивать ее нельзя, ибо любовь, как повелось, исцеляет душу. Хирью научил меня тому, что никогда и ни за что не нужно извиняться за себя. За свои слабости, за свои ошибки и убеждения, они все — я, единственная и неповторимая. А еще он доказал, что мое прошлое — только прошлое, и девичья влюбленность — еще не любовь. Настоящая любовь, жаркая и искренняя, она глубоко в сердце, а не на поверхности пылкой симпатии. Я хорошо чувствовала веру, исходящую от короля, даже сейчас, будучи от него в сотнях милях, за высокими горами и степями Золотого Ханства. Он верил в меня так, как никто и никогда не верил, и, наверное, это было самое поразительное из всего, что со мной произошло. В кои-то веки я почувствовала себя всесильной.       В покоях, где меня заперли, было сухо и тепло, в противовес той комнатке, в которую меня бросили после обвинения Хирью в покушении на мою жизнь. Так удивительно — вспоминать обо всем и улыбаться, лежа на мягких простынях. Я не боялась, не страдала и не тревожилась за свою жизнь, ведь любой исход будет правильным, и я это хорошо знала. Может, Хищная Орхидея и не доживет до того, чтобы стать первой королевой Коуки, но вот своего Короля она восславит любой ценой. Такой уж я стала, и ничего не попишешь. Стража сообщила, что решение вынесут завтра утром — помиловать ли, казнить ли, и тогда я точно буду знать, что нужно сделать. А пока буду смотреть сквозь решетки окна прямо на звезды и верить в то, что и владыка смотрит на них и слушает их шепот.       Оурю, я исполню свое предназначение, и помогу Хирью обрести покой, как ты и просил.       Самоанализом я никогда не занималась, но эта роковая ночь прямо-таки просит о подобном, говоря ветром и тихими голосами солдат где-то снаружи. Пришла пора ответить на вопрос, кем же была она, возлюбленная короля Хирью. А была она воином. Товарищем. Сестрой. И просто женщиной, в конце-то концов, правда, лишь наполовину, ведь другая навсегда останется сокрыта тайной Небес, что послали ее сюда. И не было в ней ничего примечательного, только — неподдельная упрямость и способность находить приключения где и когда угодна. Эта мысль вызвала у меня улыбку, и я перекатилась на бок, чтобы удобней было смотреть на пылающие звезды.       «Зажглись огни холодного Самайна», — кажется, именно эту песню я вспомнила, когда на всех парах мчалась прочь из Золотого Ханства тремя месяцами раннее. А сейчас, какая ирония, я вновь здесь, и на меня, как и прежде, глядят огни Самайна, равнодушные и ледяные, как зимы. Это Четыре Дракона наблюдают и ждут моего решения, которое я давно приняла. Я буду сражаться во что бы то ни стало. Хищная Орхидея поведет за собой солдат и одержит победу, и красно-фиолетовое знамя будет реять над провинцией Нуур в день моего триумфа.       «Мне жаль, что все закончится печально», — о, да, это вполне возможно, ведь война — дело нешуточное, но я усвоила, что страх — это пустое. Разве предотвратишь шторм его боязнью? Так или иначе, он либо обрушит весь свой гнев, либо обойдет стороной, и третьего не дано. Страх — только усугубляет положение, поэтому и смысла его испытывать — нет. Как и нет смысла в том, чтобы сбегать из этой комнаты и мчать предупреждать принца Акила о западне.       Есть куда более действенный способ, ведь я давно решила, что дети гибнуть на этой войне больше не будут. А еще я знала, успела увидеть в воспоминаниях Цэрэн, пока она окончательно не покинула это тело, что она заменила Мираху мать, которую хан Хулан казнил прилюдно сразу после его рождения. Старшая сестра и принц Батар вдвоем воспитали своих братьев и сестер, ведь их отец был до того безумен и боялся измен со стороны жен настолько, что казнил каждую после рождения первенца. Смерть наследного ханху покоробило младших и разгневало Цэрэн, и поэтому я была уверена, что Мирах сделает правильный выбор, памятуя о смерти матери и доброте старшей сестры.       Все-таки я и правда его любила.       Пожалуй, мне осталось подумать только о Драконах, с которыми я так и не подружилась должным образом, но почему-то была уверена, что время еще будет. Самым печальным в арке про Зэно мне показалось то, что первородные воины-драконы умерли в одиночестве. Конечно, Гуэн был окружен своими последователями, да и Аби с Сю-тэном тоже возможно обрели новый дом, но я говорю об одиночестве, которое рождается из отсутствия родных душ. Что Зэно, что король Хирью — были родными и Хакурю, и Сэйрю и Рёкурю, и последнее слово должно было остаться за Желтым Драконом так или иначе. Рано о таком думать, да и слишком печально, но я бы пожелала, чтобы никто из них не умер в одиночестве. Я бы сама хотела быть рядом от лица Зэно и Хирью, если я, конечно, прошу не слишком много.       Я бы хотела рассказать им всем о том, что мир намного больше, чем приказы Божественных Драконов, намного красочнее, чем праздники в Кууто и намного прекраснее сада цветущих персиков, если в нем живет любовь. Самая разная — от материнской до страстной, от запретной до наивно-детской, ибо любовь, какой бы она ни была, расцветает в душе яркими красками, громкими песнями и бесконечными звездами, стирая границы всех известных и неизвестных миров. Уж я об этом знала лучше кого-либо другого, ведь сама соединяла в себе целых три мира: свой, божественный и — этот, самый чудесный из всех, ведь он принадлежал Хирью.       Улыбку с моего лица стер тихий скрип, доносившийся со стороны двери. Я мигом напряглась, ловко соскочив с кровати и оглядевшись по сторонам в поисках чего-нибудь тяжелого. Топот стражи я бы услышала, а этот гость явно крался, боясь быть замеченным.       Подумать о том, подошла бы мне ваза, я не успела, и дверь тихо отварилась, впуская в мою скромную обитель ссутулившуюся тень, в которой я без труда узнала самого младшего из принцев Золотого Ханства. Мирах выглядел подавленным и напуганным, уставшим и бесконечно печальным. При виде дрожащего ребенка у меня защемило сердце, и я едва ли не бросилась его обнимать, но все же совладала с собой, прекрасно понимая, что мои доводы — только доводы.       — Сестра… я пришел к вам, — прохрипел мальчишка, топчась на пороге и глядя в пол.       — Как ты пробрался мимо стражи?       — Усыпил, — тихо ответил принц и в доказательство вытащил из кармана полупустой пузырек с чем-то мутным. В подробности того, как именно он провернул это дело, я не стала, только нахмурилась.       — Зачем ты здесь?       — Отец приказал казнить вас на рассвете, — без обиняков начал он, вскинув на меня взгляд, а я даже не удивилась.       — Какая досада, — хмыкнула я, заулыбавшись. — И что же привело тебя ко мне, ханху Мирах?       — Ваши слова, сестра, — честно признался мальчишка, а я даже отшатнулась. — Бежимте из замка, сестра? — вдруг выпалил он, что ввергло меня в полнейшее замешательство. Я чувствовала, конечно, эту безграничную любовь к старшей сестре, но не могла поверить в то, что она заставит младшего принца поднять голову против отца. А он гораздо сильнее, чем казался на первый взгляд.       «Вижу я за маской злобы — страх, так чего же ты боишься, мальчик?» — вопрошала Екатерина Яшникова, пока я не спускала испытующего взгляда со своего брата. Он любил Цэрэн той любовью, какой любят матерей, и верил ей так же, как не верил даже себе. Конечно, для него стало потрясением то, что она его предала, перешла на сторону врага, и я все это осознала только сейчас — всю нечеловеческую боль, что пришлось испытать ребенку. И я не выдержала, не сумела противиться своим порывам. В несколько шагов оказалась возле застывшего на пороге мальчишки и заключила его в крепкие объятия. И весь мир словно бы замер.       Прямо на моих глазах творилось прощение, самое чистое из всех, которое я когда-либо видела. Я чувствовала, что вместе со стыдными слезами маленький принц выплеснул наружу всю свою непосильную обиду на сестру, что его бросила, и на отца, что запер в клетке. Поступил мудро, так, как не смогла я в свое время, обвинив в своих бедах одного-единственного не виновного в них человека. Плачь же, смелый мальчик!       Не волнуйся, Цэрэн, я обязательно о нем позабочусь.       — Не время сбегать, Мирах, — прошептала я, мерно поглаживая его по вздрагивающей спине. — Нужно быть сильными, мой дорогой брат, и дождаться справедливого конца.       — Но он убьет вас!       — Если это и случится, то…       — Вы вновь оставите меня? Как и тогда? Опять! — в сердцах выкрикнул Мирах и отстранился, утирая злые слезы, а я только скривила губы, думая о том, как бы стража не проснулась от таких-то возгласов.       — Я не могу просто так взять и сбежать. Сначала мне нужно кое-что сделать.       — Приказ короля Хирью? — ревностно спросил мальчишка и скрестил на груди руки, вызвав у меня короткий смешок. Какой же он… ребенок.       — Просто поверь мне, брат. Пусть я прошу о многом, но поверь, что на сей раз я тебя не оставлю. Это — мой собственный себе приказ. И еще один — для тебя, — шепотом произнесла я и отошла к циновке, доставая из-под нее кусок оконной обшивки, на котором нацарапала скупое письмо найденным в остывшем очаге остатком угля еще парой часов раннее. И вручила его брату под звенящую тишину. — Отправь гонца в сторону Восточных холмов. Там знают, что делать.       Мирах, взяв письмо дрожащими руками, замер, не в силах что-либо возразить мне. Чуть шагнул назад, остановился. Возможно, мы бы многое друг другу еще сказали, но тут за дверью послышался шум, и принц широко раскрыл глаза от испуга. Нырнул в темноту коридора, заперев за собой дверь, и был таков. А я осталась ждать рассвета, который завершит мою странную сказку. Да, я непременно выполню свое обещание и исполню свой приказ. Что-то такое поселилось в душе, огромное и светлое, дарящее надежду, что противиться я этому просто не могла. Хищная Орхидея будет жить во что бы то ни стало.

***

      Наряд был прекрасен. Легчайшие шелка, искуснейшая отстрочка, шедшая по низу подола золотыми нитями, красные и черные орхидеи, написанные талантливой рукой мастера кропотливо и сосредоточенно — не в таком мученица должна идти на эшафот. Но хан Хулан почему-то решил иначе, прислав этим утром служанок в мои временные покои со своим последним даром. Как символично, ведь вместе с этим отец, наконец, осознал данное мне народом имя — Хищная Орхидея, принцесса Золотого Ханства, избранная невеста короля Хирью. И уже в этом виделась моя маленькая победа — старик никогда не заставит меня пожалеть о своем выборе. Цэрэн умерла, да, лишилась своего тела, в котором поселилась чужачка из другого мира.       Но я скажу лишь одно. Всем им. Да, слушайте! Все, кто не верил, все, кто презирал, все, кто ненавидел и боялся: Принцесса Орхидея отныне и навсегда останется на страницах истории, вцепится в них корнями и уничтожит любого, кто покусится на честь ее и честь тех, кого она готова защищать ценной собственной жизни.       Я не боялась смерти, ведь однажды я все-таки умерла, и умереть сейчас, когда эта жизнь для меня только началась, я тоже — не боялась, ведь, наконец, вкусила сладостный миг счастья, когда осознала, что в этот мир пришла не напрасно. А я здесь оказалась не просто так, по велению ли Драконов, по собственной неуклюжести, но невзрачный цветок распустился, и уже никто не сможет этому противиться.       Ведите меня на рассвет!       И они повели. Двое стражников, как только служанки закончили укладывать волосы, сковали меня в кандалы и вывели из комнаты. Я не думала о предстоящей казни, в этот момент я почему-то вспоминала Нуму, которая благополучно добралась обратно во дворец Кууто и продолжала исполнять свои обязанности вместе со своей младшей сестрой. Я вспоминала Аной и молилась, чтобы она обязательно дождалась своего мужа с войны. Я думала о Сигуне, которого оставила в пещерах, и всем сердцем верила в то, что ему удалось скрыться, ибо с одной рукой шибко-то не повоюешь, будь ты хоть сто раз бывшим капитаном королевской стражи. Мысли мои устремились к Акилу и Вэлу, которым, гонец, посланный мной прошлой ночью, конечно же доставил весть о том, что Хулан готов к нападению. В том, что Мирах выполнил мой приказ, я даже не сомневалась.       Все люди, которых я так или иначе коснулась, обязательно обретут счастье на этой земле. Таков мой бессмертный завет. Последняя просьба, обращенная к Богам-Драконам.       И вдруг меня сковал предутренний холод, и я обратила взгляд на промозглое хмурое небо, сокрытое облаками. Чуть меньше получаса до рассвета, — мысль была ленивой, залегла где-то в душе, боле не тревожа, и я расправила плечи. Красивая в этот час, в торжественном платье, чьи шелковые полы развивались на ветру, подобно всполохам огня и ветра — все смешалось в дикий хоровод, и понять его никто бы не смог. Вспомнилась моя заколка, канувшая в небытие где-то в пограничном штабе, погребенная под пеплом минувших дней. Тогда сгорела одна часть меня, но вместе с тем на ее место пришла другая, сильная, чувственная, смелая и взрослая. А сейчас самое время сгореть еще одной, и она за собой потянет и все остальное, не оставив ничего.       — Гляди же, народ! — вдруг громыхнул голос отца, и я вскинула взгляд на балкон над самой площадью, где на золотом троне и в окружении своих не предавших его детей сидел Хулан и глядя на меня хмурился, словно вдруг познал горечь утраты. Мираха рядом с ним не было, только — предательница Сэргэлэн, напыщенная и гордая, и сжавшая в комок Эрдэнэ. — Эта женщина предала тебя, отдав свою честь врагам!       Я опустила глаза на собравшихся во внутренней части дворца людей. Они не ликовали. В этот темный еще час лица их были темны и бледны, и я чувствовала, как им надоела эта бесконечная война, ведомая моим отцом по причине жадности и алчности. Народу надоело платить за его право быть выше всех. И не было в этом ни правды, ни лжи, ведь не знакомы им высокие чувства, не знакомы терзания, свойственные лишь человеку, познавшему свою жизнь со всех ее сторон. Но я знала одно: любой здесь, стоящий передо мной или же надо мной, достоин своего собственного счастья в любом его проявлении. И конец войны, как таковой.       — И сегодня придет конец ее злодеяниям, ибо боги заберут ее грешную душу и запрут в самом крепком из саркофагов, чтобы отныне никогда предательство не увидело свет!       Возликовала верная стража. Народ молчал, а меня подтолкнули ближе к нему, словно решили потрясти красной тряпкой перед носом быка. Я увидела своего палача, что любовно поглаживал лезвие меча, и уголок губ моих дрогнул. Я. Сделаю. Это.

Приятна дорога в ад

Маршрут бесконечно долог

Один проникающий взгляд

Твой мир безвозвратно расколот

Возможно ли прорасти

В снегу без тепла и света

Я знаю мне нужно уйти

Чтобы спасти

Я сделаю это

      Твой мир, отец, безвозвратно расколот, а ты продолжаешь цепляться за пустые надежды. Разве моя смерть умалит боль народа, что ты успел причинить за многие годы своего царствования? Ты и сам прекрасно знаешь, что нет.       Я смотрела на него, гордо подняв голову, и взгляд моих льдистых глаз прожигал его насквозь. Дряхлого старика, напуганного своей скорой смертью. Небо прекрасно знает, что принц Акил одержит победу в этой глупой войне и сядет на золотой трон вместо отца. И вот тогда начнется новая эпоха. Я не знаю, какой она будет, не могу утверждать, что мой брат станет хорошим правителем, но сама суть заключается в том, что теперь у всех них есть шанс начать с нового листа. А уж Хирью позаботится о том, чтобы войн больше не было. Уж в этом я была уверенна абсолютно.       При мысли о короле, сердце мое дрогнуло, и на мгновения я забыла, как нужно дышать, ибо держать все в себе выходило все хуже и хуже. Пожалуй, последние секунды до рассвета я могу оставить владыке, пускай он займет все мои думы в этот час. Это будет справедливо, ведь я была почти что до конца убеждена в том, что в эту секунду и он размышляет обо мне, может, и не только, но все же — жестокая принцесса Хоа Лан занимала голову короля. Жестокая, потому что ушла, не попрощавшись. Жестокая, потому что так безрассудно отреклась от обещания.       Простите меня, король Хирью, но, кажется, я не вернусь домой. Но вы не печальтесь, ведь персики обязательно расцветут в следующем году. И через год тоже.       Он целовал меня, словно огнем гладил. Он обнимал меня, обещая весь мир целиком. Он любил меня, доверяя всего себя без остатка.       А волосы его, пламенные, такие бесконечно красивые, а голос его и взгляд — от видения перед глазами замирает сердце. Оно так страдает, бедное, ведь больше никогда не увидит его воочию. Но чистое небо над головой стоит этой жертвы. Теперь я не стану бороться за свою жизнь, ибо пусть весь мир отвлечется на одну незначительную смерть, пока за его спиной будет творится правосудие. Последним грехом на сей раз стану я, и в этом нет ни добра, ни зла, ведь в смерти, как повелось, нет ни того, ни другого.       — Сегодня! На этой площади! Мы казним ту, что расколола нашу страну!

Больше нет смысла, нет сил

Нарушены все запреты

Я знаю мне нужно уйти

Чтобы спасти

Я сделаю это

      И первый луч коснулся шпилей дворца игриво и непринужденно. Скользнул по черепице, падая куда-то в гущу толпы. Один — меня толкают в спину, и цепи жалостливо звенят, словно хотят отстрочить сей страшный миг. Два — я глубоко вдыхаю, набирая полную грудь воздуха, и смотрю прямо без страха, без сомнения. Три — сердце стучит так громко, словно вторит топоту несуществующих лошадей. Копыта бьются о грудную клетку, взметают дорожную пыль, лошади яростно храпят, взмыленные и уставшие. И я все это слышу, все чувствую. И, пока на площадь не ввалилось войско под уже знакомым мне знаменем, я думала, что схожу с ума.       Принц Акил привел ополченцев к победе.       — Убить мерзавку! — хан завопил, словно раненный вепрь, сестры заверещали, и я встрепенулась, отряхнувшись от лишних мыслей, и подалась в сторону, сбивая замешкавшихся стражников с ног. Он не ожидал такого, мой отец не ожидал своего поражения.       Народ рассыпался в разные стороны, благоразумно убираясь с дороги всадников, и я все это видела, отбиваясь от стражи со скованными руками, и пыталась разглядеть среди воинов брата, только вот все сливалось в дикое месиво из лошадей, солдат и мятежников, суля кровавую бойню. Но знамя Хищной Орхидеи гордо реет на ветру, освещаемое рассветными лучами, а значит конец уже близок.       Скоро птицы пропоют обещанную песню.       — Сестра! — надежда закралась в сердце, но, обернувшись, я увидела Мираха, вышедшего на площадь с мечом, готового защищать меня от стражи. И вовремя, потому как носиться туда-сюда у меня сил почти не осталось. — В нишу, живо!       И я послушно скрылась в тени, чтобы разобраться с оковами, а маленький принц бросился в бой, сдерживая натиск озверевших стражников. Адреналин вскипел в крови, и я принялась колоть цепи о висевшее на стене гуань-дао до тез пор, пока искрами не разлетелась сталь, и руки мои не ощутили свободу. Без раздумий я схватила тяжелое оружие с крюков и выбежала обратно, ослепленная молодым рассветом, что встречал новую эпоху вместе с нами.       Где-то слева я заметила тень и направила лезвие к самому горлу нежданного гостя, пока не признала в нем принца Акила. Брат, окутанный черной тканью, приложил палец к губам и улыбнулся мне, после чего скрылся в той самой нише. Он понес смерть своему отцу, и я не смела ему мешать. Устремилась на помощь Мираху в тот самый момент, когда палач вспомнил о своих обязанностях.       Ополченцы неистовали внизу, подбираясь все ближе ко дворцу неукротимой волной. И я видела, как попрятавшиеся люди, кидали палки и обломки посуды в след солдатам ханской стражи. Всё же и они обрели смелость.       Конец был близок. Мое красивое кимоно смотрелось так нелепо на фоне общей разрухи, но в то же время ничего лучше него не подходило сюда, ибо торжественности этому моменту хоть отбавляй. Сердце рыдало от радости надеяться на то, что будет и встреча, и исполнение всех самых смелых грез, которые я только могла представить этой беспокойной ночью. И обещание будет исполнено.       — Глупцы!       Я подняла насмешливый взгляд на балкон. Хан Хулан все никак не смириться с собственным поражением, так кто здесь — глупец?       — Вы поставили во главе, кого? — мальчишку! Так смотрите, как он сгинет по вашей вине…       И в груди моей застрял полный ужаса крик. Снизу было хорошо видно, как один из солдат Ханства держал Акила железной хваткой, а в руках сумасшедшего старика блестел клинок. Время потекло, словно кисель, и я застыла посреди площади, на которой лишь недавним хотели лишить меня головы. Вот так все и ломается в один миг, и ничего с этим не поделать, ибо слабость — она всегда будет жить среди людей. Даже Боги не могут ее искоренить.       Я подалась вперед, сердце мое бахнуло, и огнем опалило лицо. Я не могла позволить ему умереть. Я! Это должна быть я! Так почему?.. Так почему я не успеваю, а брат глядин на меня большими серыми глазами, в которых диким штормом буянит страх? Так почему Хулан без капли сомнений вонзает лезвие в худую грудь под сиплый вздох?       Ответьте, Боги!       Но Небо молчало. И уже давно наступил рассвет.