ты делаешь мне больно тоже, хоть это не знаешь.

       - - - - - - - - - - - - - - - - - -             Чонгук уходит в раздевалку только тогда, когда последняя живая душа покидает зал. Хлопает дверью за спиной, ударяясь о неё же затылком, и выдыхает с тяжестью. Со всей, что на его плечах. И не только. Кусает губы, снова сдирая по привычке кожу со внутренней стороны. Никогда теперь со внешней. Чуть дрожащие руки он сначала поднимает в воздух. И вздыхает вновь. Он устал за весь день тренировок, устал за неделю, устал...устал. Пятницы он ненавидит больше всего, потому что это последний день, когда он - это он. Разматывая взмокшие бинты, Чонгук сцепляет зубы от неприятных ощущений и опускает взгляд на уже подзатянувшиеся порезы на внешней стороне ладоней. Переворачивает медленно, разглядывая порозовевшую кожу, сжимает и разжимает пальцы, чувствуя тянущую боль и усталость. А затем просто швыряет бинты на скамью и уходит в душевые, на ходу стягивая с себя толстовку. Он мог бы перетерпеть, забраться в машину и быстро добраться до дома, чтобы смыть с себя всю тяжесть, но он знает, что у него осталось не так много времени. Становясь под хлёсткие струи горячей воды, он упирается ладонями в сероватый кафель и опускает голову, наблюдая за тем, как намокает длинная чёрная чёлка. В голову стреляет так, что он дёргается всем телом. Шипит, крепко жмурясь, а под закрытыми веками, вместо тёмных волос, внезапно видит светлые локоны. Встряхивает головой, обхватывая её руками и сжимает крепко-накрепко челюсти. Это всегда просходило, как по часам, словно кто-то переключал тумблер, в одно и то же время. Чонгук точно знал, что у него в запасе ещё полчаса, но глаза жгло так, словно он не спал неделю, а голова шла кругом, вновь и вновь подкидывая картинки из его второй жизни. Он бьёт ладонями по стене, пытаясь прийти в себя хотя бы ещё ненадолго, но темнота сгущается, а мягкий голос взрывается в голове, как тысяча осколков:       - Тебе пора, милый... Чонгук ненавидит пятницы. И теперь ещё больше. - - - - - - - - - - - - - - - - - -       Прежде, чем сознание окончательно возвращается, Чонгук пытается ухватить пальцами разрывающийся от входящего мобильный. Только вот он оказывается где-то не рядом. Где-то не под подушкой, потому что Чонгук сам не на ней. Он всё ещё не может открыть глаза, борясь с темнотой, не желающей его отпускать, но всё-таки вытягивает обе руки в стороны, чтобы понять, что лежит поперёк кровати. Шею нещадно тянет, а голова тяжёлая, словно он беспробудно пил все выходные...к слову, это вполне могло быть правдой. Но всё же, причиной тяжести являлось, к сожалению, не похмелье, а то, что его голова свисала с кровати вниз. И одному богу известно, как долго. Но может быть это, наконец, его шанс покончить со всем этим?.. С болезненным стоном падая с кровати на что-то малоприятное и гремя бутылками (всё-таки пил он точно не мало), Чонгук разлепляет опухшие глаза и находит мобильный, торчащим из лакированной красной сумочки, вместе с порванной упаковкой презервативов. Машинально сглатывает, проверяя, и морщится, когда горло слегка саднит. Вместе с тяжёлым вздохом, он отвечает на звонок, поднося телефон к уху, и лишь в тот момент понимает, что, если он очнулся, то уже точно не воскресенье...       - Чонгук, что случилось??? Я едва до тебя дозвонился, ты в порядке?? - голос второго тренера из секции, в которой он работает, сейчас звучит как половник по колоколу. Чонгук жмурится, сжимая пальцами переносицу, и откашливается прежде, чем ответить:       - В норме... - хрипит он. - Сколько...       - В норме?! Чонгук, тебя не было два дня! Глаза резко распахиваются, а мобильный выпадает из рук.       - Ч..н...к! Но Чонгук не слышит ничего, кроме шума в голове. Он хватает телефон, сбрасывая звонок, и трясущимися пальцами пытается открыть инстаграм. Единственное место, с помощью которого он хоть как-то может восстановить картину своей...второй жизни. Жизни своей второй личности. За прошедшие сутки историй он не наблюдает, зато видит один выложенный пост, но не спешит его открыть, сначала забираясь в сохранённые истории прошедших дней. Он садится на задницу, упираясь локтями в бёдра, и едва не вскрикивает от боли. Со страхом опуская взгляд вниз, он едва не давится слюной, когда сглатывает нервно, видя кровавые полосы по внутренней стороне на нежной коже. Зажимает в одной руке мобильный, чтобы второй невесомо коснуться едва успевшей засохнуть крови на резаных ранах. Губы непроизвольно дрожат, поджимаются, а глаза горят от подступивших слёз. У неё должна была быть веская причина, чтобы спустя год начать уродовать что-то кроме ладоней и запястий. Грубо смахивая кулаком слёзы со щёк, Чонгук тычет на первую историю пятничного вечера и сразу пропадает в уже знакомых стенах гримёрки местного трансвестит-клуба.       - Сегодня важное выступление, Чонгук, - вздыхают за кадром похожим на него голосом. Только более блеклым, уставшим и...каким-то более безжизненным. - Ты давно не оставлял мне посланий. Может нам стоит поговорить? Камера цепляет зеркало с несколькими выбитыми лампочками, а затем, наконец, и отражение в нём. Чонгук всхлипывает, закусывая костяшки пальцев, и свайпает на следующую историю. Чонгук медленно клонит голову влево, позволяя светлым кудрям скользить по оголённым плечам. Он сидит в одном лишь плотно затянутом корсете и парике. На столике перед ним разбросана косметика, какие-то снэки и открыта бутылка мартини.       - Как думаешь? - голос тягучий, переходящий почти на шёпот, а глаза сверкают бирюзовыми линзами. - Последний раз мы говорили полгода назад. Я... В дверь кто-то стучит, и экран темнеет. Он вовсе не против поговорить. Он только "за". Особенно сейчас, когда их договор вышел из-под контроля. Когда Чона вышла из-под контроля. А была ли она когда-то вообще под ним...? Три истории подряд Чонгук наблюдает за тем, как кто-то снимает Чону, стоящую на сцене в привычном уже длинном красном платье с разрезом от бедра, и таких же красных перчатках выше локтя. Она с первых дней скрывает свои шрамы. Как и он. Их никому нельзя видеть кроме них двоих. На последующих двух историях, заканчивая пятницу, Чона снимает несколько рук с бокалами и свои алые губы, изображающие поцелуй. А после историй нет. Вплоть до вечера воскресенья. Чонгук, слишком резко обкусывает нижнюю губу и чувствует, как кожа ползёт прямо посередине, разрывая плоть и пуская наружу солёную кровь. Он не хочет больше беречь эти губы. Он тоже хочет нарушить договорённость. Несколько фотографий подряд Чонгук рассматривает незнакомый ему клуб. Явно дорогой, явно не тот дешёвый паб с переодеваниями, в котором он знает уже, кажется, каждую дырку. Чёрные кожаные диваны, золотые вензельные поручни, белые дорожки на матовом стекле столика.. Чонгук давит приступ тошноты, зажимая ладонью рот и нос. На последнем видео с воскресенья чья-то татуированная рука ползёт под раскрытые полы платья прямо по крепкому бедру, оставляя следы от грубых подушечек. Глотая слёзы, Чонгук снова опускает глаза на порезы и невольно сдвигает ноги, содрогаясь внутренне. В понедельник вечером на него смотрят два опухших донельзя, заплаканных и уставших глаза, лишь один из которых всё ещё красовался в линзе.       - Ты знал, что во время секса могут вылететь линзы? - сипло спрашивает Чона. - Я не знала, - она поджимает распухшие губы. - Но не мудрено. Когда тебя мордой елозят сначала по членам, а потом по кровати. Усмешка. Чонгук так усмехаться не умеет. Слишком остро и холодно.       - Я впервые задумалась о том, что это я та, за кем следят. А знаешь когда я это поняла? - снова усмешка, но на этот раз совсем поломанная...сломанная. - Когда один из наших...я же могу так сказать, да, Чон-и? Когда один из наших партнёров стал снимать процесс...о, нет, я знаю, ты сейчас в шоке. Он не снимал лицо. Только задницу и свой неумелый член... Чонгуку приходится прерваться и отшвырнуть телефон, чтобы склониться в противоположную сторону и вывернуть всю желчь и воду из желудка прямо на красную сумочку. Тяжело дыша, он кое-как подцепляет пальцами телефон, продолжая смотреть в расплывающийся экран.       - Почему это всегда я, Чонгук? Садясь на кровати, Чона стаскивает парик, кидая его куда-то в сторону, а после, не гнушаясь ничего, цепляет пальцами линзу в глазу и выдёргивает её, тоже отправляя в полёт. Взгляд в камеру слишком пронзительный. Слишком болезненный. Слишком...свой. Чонгуку впервые за прошедший год действительно страшно смотреть на...себя. Мешает только без устали звонящий коллега, чьи звонки Чонгук на время решает переслать на голосовую.       - Ты так и не смирился с тем, что у тебя есть я, да? С тем, что нас тут двое. Ты всё ещё...стыдишься меня, да? Стыдишься моего образа жизни. Это не вопрос, Чонгук. Если бы ты не стыдился, ты бы тоже записал мне хоть что-нибудь за последние полгода. Хотя бы...да знаешь, - машет она рукой, - хоть бы и: «эй, шлюха, я надеюсь ты не подцепила нам букетик от очередного ёбыря? не забывай пользоваться презиками, Чона.» Почему это я та, кто считается с тобой? Ведь я легко могу забрать контроль над этим телом....но я почему-то думаю о твоей жизни, Чонгук. Я больше, чем просто твоя вторая личность. А знаешь...не думал о том, что меня не существует? Чонгука тошнит ещё раз и он решает перебраться в ванную, буквально на четвереньках уползая из комнаты. Холодный кафель не приводит в чувства, не облегчает положение, он просто...холодный. Как взгляд Чоны, когда Чонгук вновь включает истории.       - Никогда не думал, что тебе проще изображать свои припадки, а потом напиваться и нюхать, чтобы уж наверняка...и что это всё, - камера делает неровный оборот вокруг оси, - это всё - ты. Сам. А меня нет. Смех раздаётся слишком внезапно. Звонкий, но хриплый одновременно, как наждачка по стеклу. Чонгук морщится, сжимая в руках мобильный крепче и мотая головой. Он притирается спиной к холодной стене, на всякий случай приподняв крышку унитаза, и поджимает дрожащие губы, вновь и вновь глотая слюни и слёзы, текущие уже бесконтрольно. Смотреть на себя, так дико смеющегося, через экран...страшно. Больно. Страшно.       - Повёлся? Надеюсь, ты обмочился, - хмыкает Чона, падая спиной на кровать и приподнимая руку с мобильным. - Знаешь, спасибо тебе, что настолько боишься потерять свою никчёмную жизнь, что не идёшь ко врачам. Видимо потерять эту захудалую тренерскую тебе куда страшнее, чем потерять свою личность. Только, Чон-и, - камера резко приближается к улыбающимся губам, - это ведь одно и то же. И историй больше нет. Чонгук едва не роняет телефон, когда возвращается на аккаунт и проверяет выложенный пост с фотографией Чоны, стоящей полу боком и обнимающей неизвестного парня.       «Самые интимные послания оставляют на зеркалах. Помадой.» Похоже на слащавую, дешёвую цитату из девчачьих пабликов, но Чонгук хмурится. Откладывает мобильный на пол, кое-как приподнимается на дрожащих коленях, и подходит к раковине. На зеркале, висящем сейчас лишь на одном гвозде и с паутиной от удара, кривоватым почерком и действительно помадой, лишь одна надпись:       «Я устала.» Чонгук не знает, что это значит, но видит окровавленный складной нож в раковине, забрызганной кровью. Сломанную красную помаду. И недопитую бутылку дешёвого пива из круглосуточного возле его дома. Касается пальцами разбитого зеркала прямо там, где размазанные буквы. Затем там, где на него смотрят два тёмных глаза с пролёгшими подглазинами. По скуле, где красуется ничем не замазанный слабый синяк. По разорванной собственными зубами губе. Всё, что он знал о Чоне - это тьма внутри, отравляющая его жизнь, как раковая опухоль, не растущая и застывшая, с которой он кое-как научился жить. Свыкся. Смирился. Договорился. Всё, что знала о нём Чона...всё. Боялся ли её Чонгук? Боялся ли он потерять себя, узнав поближе её? Но разве...не он же сам это? Ответ на всё, кажется, нет. И всё, что Чонгук может сделать в данной ситуации - это принять душ, скрипя зубами от боли в свежих ранах, замотаться в махровое полотенце, пачкая его кровью, и записать Чоне хоть что-нибудь. Чтобы наконец, впервые за год, хотя бы попытаться узнать монстра, с которым он живёт внутри. Если только монстром не является он сам. - - - - - - - - - - - - - - - - - -       Только вот Чона пропадает. А всё новые порезы появляются. И их всё сложнее скрыть. Предплечья, плечи, грудь, живот, снова бёдра. И дни...их становилось всё меньше. Чонгук попросил найти ему подмену и приходил теперь в секцию лишь по средам, четвергам и половине пятницы. Оставлял, как по часам, видео-сообщения Чоне уже не только в историях, но и просто в галерее. Писал даже записки, подкладывая в сумочки, на подушку, в бельё. Не находил даже клочков. Даже сожжённых краёв. Находил лишь себя с новыми кровавыми следами, синяками и болями во всём теле. И, спустя три месяца молчаливого марафона, он не выдерживает и хватается за ножь, будучи в своём сознании. Будучи Чонгуком. И всё, что он выводит на своём предплечье, превозмогая боль и сжимая в зубах край футболки, это короткое:       «Я устал.» - - - - - - - - - - - - - - - - - -       В один из дней Чонгук просто падает посреди тренировки. Просыпаясь от едкого запаха хлорки. В глаза бьёт яркий белоснежный свет, когда он открывает их, чтобы понять, где находится. И это всё похоже на один из его ночных кошмаров. Где больничная койка, провода от тела с острыми иглами под кожей, и безвозвратно испорченная жизнь. Он невольно сжимает пальцы, натыкаясь на что-то в ладони, что срабатывает, продавливаясь. Кнопка вызова медсестры?       - Вы пришли в себя?? - взволнованная девушка врывается в палату, тут же доставая мобильный и набирая кому-то. Она параллельно забирает из слабой ладони кнопку, прощупывает тёплыми пальчиками пульс на израненном запястье, что-то бегло говорит в динамик, прежде чем поворачивается с обеспокоенным взглядом. - Врач сейчас придёт, постарайтесь, пожалуйста, не закрывать глаза. Ответить Чонгук не хочет. Хоть и, кажется, может. Дожидается, пока чуждые прикосновения исчезнут, а медсестра отойдёт поправлять капельницу. Осматривает устало палату, пустую тумбочку, белые простыни и чистые бинты, которыми замотаны руки. Не те, что его серые, дважды использованные. Поджимает губы пересохшие, когда слушает врача, и мечтает лишь исчезнуть. Из палаты, дня, жизни, может быть? Узнаёт, что на фоне измождения организма наркотиками, алкоголем и усердными тренировками, упал в обморок. Что в больнице, само собой, вскрылось и то, что он весь изрезанный, словно на нём кто-то тренировал технику силуэтного. Что тренер, он же начальник, привёзший его сюда, как только узнал о причине, сказал ему больше не звонить и передал, что Чонгук уволен. Что анализы у него не самые чистые, а прогнозы не радужные, и ему бы в совсем другую больницу. Да и не одну. Чонгук сжимается в клубок, как только остаётся в палате один. Смотрит мёртвым взглядом в стену, пока не замечает на стульчике свой рюкзак. Проходит около десяти минут прежде, чем он всё же сползает с кровати. Ещё десять до того, как он открывает боковой отсек, доставая мобильный. И ещё десять до того, как он впервые за неделю включает телефон и натыкается на одно единственное видео в совершенно пустой галерее. Сочувственная улыбка на алых губах. Кажущийся грустным взгляд бирюзовых глаз. Светлые локоны обрамляющие исхудавшее и посеревшее лицо, на которое падает неяркий свет нескольких лампочек от столика в гримёрке. Подпирая подбородок кулаком, облачённым теперь в чёрную атласную перчатку, Чона нарочито громко вздыхает, а затем криво усмехается:       - Я ведь говорила, что это одно и то же, Чон-и. Видео обрывается.