Глава 17. Часть 2.

«Черт», — мысленно выругался Итан, чувствуя, как прохладная вода просачивается сквозь твёрдый материал ботинка, впитываясь в носок. Он торопливо высвободил ногу из тягучих объятий болотистой жидкости, лужи, куда ненароком наступил. При этом старался не создавать лишнего шума. Устроившись поудобнее, насколько это было возможно, учитывая обстоятельства, Итан опустился на колено. Он осторожно присел. И прислушавшись к звукам окружающей природы, устремил взгляд вперёд. Вдаль, туда, откуда, с минуты на минуту должны донестись приближающиеся шаги Арчи, возвращавшегося с предварительной разведки. Признаться, местность здесь отличалась живописностью. Всюду, куда бы ни падал взор мужчины, возвышались густые деревья со склонившимися кронами; тихий шелест листьев на ветру напоминал шорох вздыбленных приливом волн, к игривому плеску которых Итан любил прислушиваться, будучи ребёнком. Меж деревьев проглядывали плодородные поляны, усыпанные крапчатыми цветами и ягодами величиной с горошек. На поросших мхом холмах, между колючими кустарниками, встречались грибы. Где-то поблизости протекал ручей. Итан слышал его смиренное журчание. И мутных луж здесь тоже было предостаточно, хоть и жара стояла невыносимая, а местность не являлась болотистой. Осадки в здешних краях не наблюдались несколько недель подряд, вспомнил Итан сведения из ранее прочитанной метеорологической сводки, предоставленной ему во время подготовки к миссии. Но везде, куда ни глянь, мелькали лужи. И зловонный запах сырости безнаказанно впивался в нос. Это озадачивало. Это напрягало. Хоть Итан полагал, что в данных обстоятельствах его бы озадачило всё, что угодно, выходящее из перечня обыденного и легко объяснимого. Немало беспокойства вызывало и то, что Арчибальда до сих пор не было видно, пускай и со времени его отбытия прошло не больше десяти минут. И всё же. Краем глаза Итан покосился на наручные часы, надёжно закреплённые на запястье. Стрелка не двигалась. Так и застыла на отметке шесть часов пятьдесят девять минут и пятьдесят девять секунд. Как иронично, хмыкнул он, нисколько не удивившись. Удивляться было нечему. Подобное стечение обстоятельств казалось весьма закономерным, учитывая комичность сложившегося положения. Стрелка часов перестала двигаться минут двадцать назад, повторил он и без того известное. Для проформы ещё раз прошёлся по фактам. Итан зафиксировал момент остановки часов и продолжал отсчитывать секунды в уме. Один, два, три. Проносилось эхом. Четыре, Пять, шесть, семь. Он мыслил предельно ясно, не позволяя смуте переживаний сбивать себя с толку. Он был сконцентрирован. По крайней мере, хотел таким казаться. Это Итан умел. Все они до некоторой степени умели. Изначально были обучены полагаться не столько на подручные вспомогательные средства и экипировку, которой были оснащены, сколько на ум и восприятие окружающего мира через призму собственных ощущений. В том числе и с помощью внутреннего чувства времени. День или ночь. Ночь или день. Восемь, девять, десять. Итан не мог не предположить подобное развитие событий. То, что в один момент вся техника станет неисправной. Это сложно было не предвидеть, это было более чем очевидным, учитывая выводы, сделанные после проваленных миссий подобного характера. Они не первые и не последние, незрелая мысль пронеслась в голове и тут же куда-то улетучилась. К подобному сценарию команда Итана была готова. Принятый во внимание факт, что любое снаряжение и средства связи перестанут работать после того, как отряд пересечёт потенциальный рубеж зоны поражения, казался вполне логичным. Поэтому это место и называли потенциальным рубежом — зоной поражения. Неким катализатором, для преодоления порога которого подготавливали группы быстрого реагирования. Настолько, насколько это вообще было возможно, учитывая спешку и всю неопределённость, непредсказуемость обстоятельств. Вот только небольшое «но»: отряд Итана не являлся группой быстрого реагирования. Они не должны были приближаться к зоне поражения и уж точно не должны были переступать порог. Они должны были обойти её. В этом заключалось их задание. И всё-таки угодили в коварную ловушку, сомнений не было. Итан предполагал такой исход событий. Не сильно о нём задумывался, но предполагал. Было бы глупостью отринуть вероятность ошибки в предварительных расчётах проложенного курса. Слишком много неизвестных, слишком мало доверия. На этих мысленных убеждениях и строился его собственный план выполнения миссии. На предвидении, казалось бы, неизбежного момента, когда он и его команда будут отрезаны от остального мира. Момента, когда Итан и остальные останутся одни. Будут сами по себе, никто извне им уже не поможет. Ребятам придётся полагаться только на самих себя, собственное чутьё и чутьё товарищей. Он тихо выдохнул. Он оказался прав. Ещё находясь в военном лагере, Итан приказал ребятам непрерывно следить за временем. С наибольшей точностью зафиксировать момент обнаружения поломки или неисправности какого-либо технического оборудования. И в обязательном порядке сообщить об этом остальным. И вот теперь, упираясь коленом в мокрую, размытую водой траву, чувствуя холод влажной ткани, прилегающей к коже, Итан отсчитывал секунды. Одиннадцать, двенадцать, тринадцать. Превращал их в минуты. Во время, прошедшее с момента, когда они пересекли черту. И счётчик их безграничного везения обнулился. С момента высадки прошло полтора часа. Ровно половина времени, выделенного на проведение всей операции. Час для того, чтобы добраться до электростанции, час на осмотр и сбор необходимой информации и час, чтобы вернуться к месту взлёта, где их ожидал бы вертолёт, который доставил бы обратно на базу. Всё предельно просто. Всё было рассчитано и с точностью распределено. Но, по-видимому, неправильно. Итан заставил себя улыбнуться. Отклониться от проложенного маршрута они никак не могли, в этом он абсолютно уверен. По плану они уже как тридцать минут должны осматривать электростанцию. А вместо этого вокруг себя наблюдали лишь дюжину деревьев, кочки мха с хаотично растущими на них кустарниками брусники. Смрадное болото. Куда ни ступи — одни сплошные лужи! Облака взвивающихся мух! И ни намека на электростанцию или какую-нибудь жилую местность. Цивилизацией здесь не пахло от слова совсем. Но никого особо не удивило такое разветвление событий. Команда слабо верила в успех плана, разработанного в столь явной спешке, и расчётам, проведённым за такие короткие сроки, да и полное отсутствие какой-либо предварительной и более-менее достоверной информации тоже не внушало уверенности в благополучном выполнении миссии. План строился исключительно на предположениях и прогнозируемых кем-то вероятностях. Сомнительная затея, согласился Итан. А результат — налицо. Но выбирать не приходилось. Отчаянное время требовало отчаянных мер, это он знал не понаслышке. И вместо того, чтобы любоваться красотами природы, которых здесь было предостаточно, продолжал пялиться в точку перед собой, будто увидел там что-то важное. На место, где с минуты на минуту должна была показаться чернильная макушка товарища, направляющегося к ним. Итан всё сильнее закапывался в глубины собственного восприятия, инстинктивно ощущая, как способность рассуждать беспристрастно постепенно покидает его, угасает, освобождая место для чего-то более первобытного. Устрашающего. Предостерегающего. Природные инстинкты, когда мозг человека невольно отдаёт команду переключиться из режима существования на режим выживания. Когда мысли путаются, а способность оценивать события здраво поглощается хаосом настигнувших сомнений и человек начинает испытывать неуверенность в правильности и непоколебимости собственных решений. Он уже не знает, что правильно, что неправильно. Он не уверен. Что будет верно, что неверно, и как лучше всего. Он больше не задаётся этими вопросами. Он не принимает жизненно важных решений. Он исполняет приказы, отданные собственными инстинктами. Он рвётся в бой. Или бежит со всех ног. И то, и другое — для него решения праведные. Решения, сопоставимые между собой. Равноценные. Итан чувствовал прохладу утренней росы на потрескавшейся коже пальцев. Острые точечные покалывания, щекочущие прикосновения колючей травы. Он чувствовал каплю пота, медленно стекающую по щеке. Полной грудью вбирал воздух, стараясь наполнить лёгкие свежим дыханием мимолетного ветра, но всё отчётливее ощущал, что будто задыхается. «Перед смертью не надышишься», правильно, дядя? Стоя неподвижно, смиренно, Итан сомкнул тяжёлые веки. Тело размякло. Шелест листвы над головой успокаивал. Перед взором пронёсся образ Киара, смутный и расплывчатый. Тёмные волосы, прямой нос, густые брови, сгустки морщин в уголках глаз, проникновенный, охватывающий всё взгляд. Глаза цвета морской волны. Его собственные глаза. Отголоски воспоминаний. «Что же ты чувствовал, дядя, будучи там, где и я сейчас?», «О чём ты думал и думал ли о том, о чём думаю я?» Итан пребывал в неколебимой убежденности в истинности собственных предположений, которые внезапно открылись ему. Он был абсолютно уверен, что переживает всё то же, что был вынужден пережить Киар десятилетие назад. Как многие другие до него. Как многие другие — после. Водоворот неоднозначных, неосязаемых эмоций и чувств, происхождение которых было бы сложно выразить словами. Сложно объяснить даже самому себе. Ностальгия по прошлому, несбыточному, неуловимому. Ворох воспоминаний с мощью, подобной обрушивавшемуся водопаду, без устали проносился мимо сомкнутых век. Итан видел людей, события, места, где бывал или хотел бы побывать, и, как и прежде, не старался уцепиться за что-нибудь конкретное. Позволял себе плыть по течению потока сознания. Позволял себе просто быть. Не вчера и не завтра. Сегодня. Ровно до тех пор, пока не увидит горизонт — свет в конце тоннеля забвения. Решение всех проблем. В мире абсолютного отчуждения. Пока не найдёт выход, даже если уже забыл, как выглядит вход. Размытые картинки, словно вспышки чёрно-белых кадров кинематографа, воспоминания, что рябили перед взором, вновь подвели мужчину к моменту, в котором он вероятнее всего пожелал бы оказаться больше всего. К моменту, где девушка, стоя в наполненной паром душевой кабинке, грациозно спускает лямки купальника с хрупких плеч. Непрожитое событие, казавшееся воспоминанием из далёкого прошлого, вошедшим в историю, что и говорить, успокаивало лучше смиренного ветра, непременно ласкающего кожу румяных щек. Не сопротивляясь потоку всколыхнувшихся ощущений, в такт с внутренним секундомером, Итан раздевал женщину одними лишь мыслями. Покорно наблюдал, как влажная, обтягивающая тело ткань плавно сползает, приоткрывая мягкую грудь, скользит ниже до округлых бёдр, спадает по щиколоткам к лёгкими стопам. В стране Ксанад благословенной ‎Дворец построил Кубла Хан, Где Альф бежит, поток священный, Сквозь мглу пещер гигантских, пенный. ‎Впадает в сонный океан. Так и расплывчатые воспоминания о событии, которое в реальности никогда не происходило и не произойдёт, впадали в океан. В его собственный океан. Послышался шорох. Итан открыл глаза. Багровый свет утреннего солнца, падающий сквозь кроны крупных деревьев, отражался на глянцевой поверхности лужи, расстилающейся перед ним. Из-за чего слепил. Слегка прищурившись и позволив глазам привыкнуть, Итан наконец-то разглядел то, что потревожило его. Чья-то очень бледная и настойчивая рука протягивала ему пёстрый цветок неизвестного происхождения, выдернутый из земли вместе со всеми корнями. Хрупкое запястье, что тянулось к нему, казалось Итану необыкновенно тонким, даже несколько женственным, изящным, из-за чего на секунду мужчина подумал, что рука является женской. Хотя откуда здесь, в лесу, в десятках миль от поселений, взяться женщине? Лишь безобразно и неряшливо обрезанные ногти, облупившиеся, с крупицами грязи под ними выдавали в субъекте мужчину. «Это мне?» — повернувшись лицом к подошедшему, чуть не выпалил Итан, но вовремя остановил себя. Скрыть улыбку оказалось не так-то просто. Уникальный опыт, мельком подумал он. Прежде мужчины цветы ему не дарили. — Primula imperialis, — тихо прошипел Кормак, протягивая находку. Всё ещё не улавливая сути происходящего, Итан продолжал смотреть на парня, ожидая, когда тот объяснится и расскажет ему, что происходит и по какой такой причине Кормак соизволил нарушить порядок и покинул строй. Удивительно, как тихо он подкрался, размышляя, констатировал Итан. Подошёл к нему ловко и незаметно, словно к обезоруженному. Слух у Итана был чутким, рефлексы — отточенными, обостренными. А опыта за годы служения родине нажито немало. Мужчина без особых усилий мог определить, на каком расстоянии находится полевая мышь, грызущая семена, с точностью до половины метра. А тут не услышал передвижение шестидесятикилограммового мужчины, пришедшего к нему с другого конца поляны. Это обескураживало. Это удивляло. — Императорская примула, если по-нашему, — пояснил Кормак и, не дождавшись, когда Итан заберёт цветок, сунул его прямо в руки. Итан пристально осмотрел преподнесённый дар. Провёл указательным пальцем по бархатной поверхности лепестка, покрутил растение в руке, даже вдохнул его аромат. Пахло чем-то неопределённым, приторным и землистым. Обычный, ничем не примечательный цветок, каких прежде видел сотни, подумал он. Да, пёстрый, да, выделяется среди местной флоры, и всё-таки ничего необыкновенного в нём мужчина не увидел. Шесть лепестков ярко-фиолетового цвета, формой слегка напоминающих капли воды. Ближе к центру фиолетовый переходил в белый; нежно-жёлтые тычинки, зеленый стебелёк. Так и не сумев обнаружить ничего странного или необычного, Итан вновь повернулся к новоиспечённому члену команды, ожидая, когда тот объяснит причину странного поведения. Кормак вздохнул, устало и не без капли очевидного раздражения на лице. Крапчатые веснушки, рассыпанные по бледной коже переносицы и щёк, стянувшаяся тучка морщин между бровями — явный признак нескрываемого презрения — вместе с детскими, словно ещё несформировавшимся, чертами придавали лицу парня больше комичности и незаурядности, заметил Итан. — Примула — это весьма распространённое травянистое растение из семейства Первоцветных, родом из Юго-Восточной Азии, — диктовал Кормак, будто читал справочник по ботанике. — В мире существуют более пятисот разновидностей примул, имеющих как значительные, так и менее значительные внешние особенности. Растут примулы в умеренных широтах Азии, Северной Америки, реже встречаются в Европе, — вновь уставившись на Итана, резко замолчал он. — Хорошо, — мотнул головой Итан после неловкой паузы. — У меня в руках примула, весьма распространённое растение, дальше? — Это, — Кормак резко ткнул пальцем в цветок, — не примула. Итан на минутку опешил от манеры собеседника вести диалог, но быстро вернул себе прежнюю невозмутимость. — Это — Primula imperialis. Императорская примула, ну или королевская. В разных источниках её называют по-разному. Необычный и редкий подвид примул. В природных условиях встречается только в определенной местности, — закончил Кормак и многозначительно замолчал. Итан вновь осмотрел растение в своих руках. — Остров Ява — одно из таких мест, — продолжил он. — Остров Ява расположен в группе Больших Зондских островов Малазийского архипелага. Это вулканическая местность. На острове Ява Primula imperialis растёт на склоне огромного вулкана. Из-за свойств цветения местные жители называют её цветком смерти, сейсмологи — цветком землетрясения. — Каких это свойств? — поспешно спросил Итан. Слова Кормака постепенно начинали обретать смысл. — Я же сказал — цветения, — прошипел сквозь зубы он, демонстративно закатив глаза. Во взгляде коренастого парнишки недвусмысленно считывался вопрос: «Ты что, совсем тупой?» Итан проигнорировал дерзость и вежливо попросил парня разъяснить сказанное. — Primula imperialis растёт на вулканах на высоте более трёх тысяч метров над уровнем моря, — собравшись с мыслями, начал Кормак. — При землетрясении, когда вулкан извергается, вокруг него возникает ультразвуковое поле. Оно заставляет соки растений двигаться быстрее, и Primula imperialis начинает цвести. — Получается, если этот цветок цветет раньше или позже обыкновенного срока цветения, это говорит о скором извержении вулкана, так? — подхватил мысль Итан. — Так, — Кормак одобрительно кивнул. Итан нахмурил брови. — Ладно, тогда ещё вопрос. Этот цветок может расти где-нибудь ещё, кроме острова, как там его? — Остров Ява. — Да. Кроме острова Ява. — Да. Большинство видов императорских примул произрастают в Азии, Гималаях, в западном Китае. В Европе — только около тридцати видов, в Северной Америке — двадцать. — А конкретно этот вид, что я держу в руках, может? — его тон стал чуточку нетерпеливее. — Всё может быть. — Кормак пожал плечами. — Но не думаю, — добавил он. — То есть ты не знаешь, — задумчиво протянул Итан. — Это не скалистая и не вулканическая местность, — равнодушно протянул Кормак. — В лагере ты сказал, что если кто-нибудь из нас заметит что-нибудь странное, то должен сообщить. Вот я и сообщил. Я нашёл эти цветы за тем кустом. — Кормак указал в сторону рощи. — Там целая поляна таких. — Ты точно уверен, что этот цветок и есть императорская примула? Может, просто похож, — Итан не мог не уточнить. Он должен был знать наверняка. Выражение лица Кормака в этот момент лучше было не видеть. — Да, это Primula imperialis. В ботанике я разбираюсь, — прошипел он. — Тогда хорошо, — мужчина тяжело вздохнул. — Последний вопрос: когда именно цветёт примула? — Это я уже говорил. — Кормак явно был раздражен. — Мог бы ты повторить ещё раз? — Не обращая внимания на поведение собеседника, Итан мельком взглянул вперёд. Он хотел удостовериться, не видно ли случаем Арчибальда. Уже прошло приличное количество времени. Мужчина должен был уже вернуться. Это озадачивало. — Примула — это распространённое травянистое растение из семейства Первоцветных, — повторил Кормак. — Первоцветами называют цветы, которые цветут фактически сразу после схода снега. — То есть ранней весной, — подтвердил Итан. — Да. — Но сейчас июнь. — Да. — … и местность здесь не скалистая. Она болотистая. — Именно так. Итан нахмурился. — Маргаритки, кстати, тоже первоцветы. Считай, Дейзи здешних вонючих болот, — ткнув пальцем в цветок, он оскалился. — Подожди, что ты только что сказал?! — Итан резко обернулся. Но Кормака рядом уже не было. Он вернулся в строй. Исчез столь же внезапно и тихо, как и появился. Дейзи. От сухости запершило в горле. Дейзи. Итан кашлянул, прикрыв рот ладонью. Дейзи, повторил он ещё раз. Медленнее. Спокойнее. Лишь для того, чтобы убедиться, что расслышал слова Кормака верно. Всё он услышал правильно, в этом не было сомнений, подтвердил Итан и снова взглянул на пёстрый цветок смерти, который держал в руке, сжимая хрупкий стебель между двумя пальцами. Он всё ещё ощущал прохладу промокшей ткани штанов, льнущей к коже. И настойчивость жары, что чуть ли не сводила с ума. Дышать становилось всё тяжелее. Душный, смрадный воздух наседал, не освежая от слова совсем. Арчибальд так и не вернулся. Итан чувствовал, как постепенно задыхается в коконе ответственности за принятые решения. Изо всех сил старался сохранять отчуждённость, некое искусственное спокойствие, контроль, но всё отчётливее ощущал, как теряет устойчивость. Будто стоя в лодке, которую раскачивают волны, он не чувствовал стабильности под ногами. Не чувствовал контроля над ситуацией. Кажется, он его потерял. И причём уже давно, в момент, когда ступил на борт военного вертолёта. Нет, даже раньше, намного раньше. В миг, когда перестал анализировать свои поступки. В ту пагубную секунду, когда безвольно поддался течению жизни и позволил нести его за собой, подобно корешку, дрейфующему на поверхности вздыбленной воды. Итан осмотрел периметр, желая удостовериться в неизменном положении каждого члена команды. Все были на своих местах. Не двигались, терпеливо ожидали. Без учёта того, что Арчибальду уже давно было пора вернуться, остальное казалось в пределах нормы. Всё было в порядке, внушал себе мужчина. Ложь! — резко одёрнул он себя. Ничего не было в порядке. Что-то, определённо, было не так. Всём своим естеством, интуитивно, чувствовал неизбежность стремительно настигающих перемен. Его инстинкты словно кричали об опасности. Вопили тысячей голосов предков, взывая к нему одному. Одинокому. Итан не мог не прислушаться к голосу собственного рассудка, вопящего, умоляющего быть бдительным. Взгляд мужчины в очередной раз наткнулся на растение в руках. Ярко-фиолетовые лепестки; ближе к центру переливаются белым; жёлтый цветник, зеленый стебель. Primula imperialis. Императорская примула. Ну или королевская. Итан выстраивал цепочку взаимосвязей, как единственное верное спасение от наступающего на пятки чувства обескураживающего отчаяния. Ледяной паники, что окутывала с головой. Он придирчиво и скрупулёзно упорядочивал информацию у себя в голове. Раскладывал по полочкам то, что был вынужден услышать от Кормака. Вулканическая местность, болотистая местность. Особенность цветения. Неимоверная жара. Начало весны, начало лета. При землетрясении, когда вулкан извергается, вокруг него возникает ультразвуковое поле. Болото. Весна. Лето. Маргаритки. Первоцветы. Дейзи. Остановка времени. Неисправность техники. Землетрясение. Извержение вулкана. Скалистая местность. Ультразвуковое поле заставляет соки растений двигаться быстрее, и цветок начинает цвести. Арчи ещё не явился. Все остальные в строю. Всё в порядке. Ничего не в порядке. Что-то явно не так. Зона поражения. Они переступили черту, которой не должно быть здесь. Вокруг один лес. Ни цивилизации, ни электростанции. Первоцветы. Дейзи. Кассандра. Кэсс. Габриэль. Киар. Цветок смерти. Словно… Словно всё поменялось местами. И здесь — это уже не здесь, а там — совсем не там. И тут Итана осенило. Пронзило, будто ударило молнией. Он с неподдельным ужасом осознал, что больше не слышит. Точнее он слышит то, как бьётся его сердце в медленно вздымающейся груди. Хриплый звук, когда вдыхает густой, нагретый солнцем воздух. Но не более того. Он не слышит мир вокруг себя. Ветер больше не гуляет, ветер не колышет кроны величавых деревьев. Тишина. Мёртвая настойчивая тишина. Такая неестественная и неправильная во всём. Абсолютная глухота. Птицы больше не щебечут, они не сидят на искорёженных временем ветвях елей. Ручей больше не извивается между камней, ручей не журчит. Тишина. Одинокая тишина. Итан встал. Резко, не колеблясь, повернулся. Он раскрыл рот в попытке закричать, отдать команду, старясь выдавить приказ: «Уходим!», — но не смог издать ни звука. Слова, как кость, застряли в пересохшей глотке. Итан не успел. Визг. С ошеломляющей скоростью пуля пролетает сбоку от него. Ещё один визг. Крик. Оглушительный шум. Много криков. Толчок. И адская разрывающая боль пронзает щеку. Жжет. Сильно жжет. Горячая липкая жидкость медленно стекает к шее. Он опоздал.