◐

Ури, кажется, болен. В эту их встречу Кенни видит вдруг ясно — следы измождения, то, как он морщится, прикрывая тяжелые веки, его стиснутые до белизны пальцы. Запахнув плащ, Кенни опускается рядом. От коры поваленного дерева идет сухое тепло, вода в паутине зеркальных бликов: бронза и серебро, поздняя осень. — Опять?.. — кривится Кенни. Почти сочувствие. Ури молчит долго, и боль, которую он пытается скрыть, лежит на его лице печатью. — Память, — наконец отвечает Ури. — Память бывает… жестока. Это горькая ноша. — Только не моя, — хмыкает Кенни. — Пока еще нет, — туманно роняет Ури. Он смотрит за горизонт, всегда был таким — словно бы не совсем здесь и не вполне сейчас. С самой первой их встречи. Воплощенье всего, что Кенни презирал прежде. Всего, что ему недоступно. Недостижимо — как лунный серп, что бродит сейчас у воды, бледный и тонкий. Непостижимо — как россыпь колючих холодных звезд. Брат его, Род, был куда скучнее — не оттого, что не обладал силой титанов, просто Кенни нашел его бесхребетным. Все те принципы и правила, по которым существовал Ури — Кенни не понимал их. Но, по крайней мере, проявлял уважение. С коротким вздохом Ури выплывает из пелены своих раздумий. — Все сделал, — отчитывается Кенни. Опускает подробности — умышленно и не впервые. — А мальчик?.. — Живой, чего ему сделается, — ворчит Кенни. — Ты уж совсем за зверя-то меня не держи!.. А может, и стоило бы. Цепной пес короля, вот он кто. Следом — беззлобная мысль — а как иначе? Просто Ури, он… Не слабый, нет. Прозрачный — что тонкая паутинка, — вот-вот ускользнет, подхваченный стылым осенним ветром. Кто еще его защитит?.. И он ограждает — от заговоров и вреда, от грязи, от смрада, у него хорошо выходит. От памяти и вины — это выходит скверно, но уж как умеет. Нет, Ури нельзя марать белых рук. Нельзя смотреть на грязь чистыми покойными глазами. Нельзя ножом отворять кровь от уха до уха, пониже болтливого рта очередного недоумка, нет. Для этого есть такие как Кенни. Может, он внушил себе сам, но порой, перехватывая поудобнее нож, ему кажется будто только для этого он и был рожден на гнусный свет. — Чего ему будет? — отмахивается. — Поплачет да перестанет. — Он теперь, кажется, сирота, — хмурится Ури, и морщины разбегаются вкруг скорбно сомкнувшихся губ. — Чего сразу — кажется? — Кенни почти оскорблен. — Я чисто все сделал. Как есть сирота. Улыбка не трогает узких губ. Ури вздыхает тяжело, будто глубокий старик. Кенни не знает, что на это ответить. Поддевает пласт сухой коры, крошит сильными пальцами — в пыль и труху. — Не убивайся, — советует наконец. — Может, мальцу на пользу пойдет. Вроде как закалит. Ури склоняет голову. Он измучен, истерзан — раздавлен своими болями, и голосами, и памятью. И виной. — Он был хороший человек, верно? — осеняет Кенни догадка. — Учитель, — бесцветно откликается Ури. — Но такова плата. Такова плата, так он всегда говорит. Плата — чему? За какие грехи ты посылаешь меня расплачиваться?.. Что мы наделали, Ури, нет, что — ты — наделал? Он никогда не спрашивает, лишь сглатывает сырой воздух. Скоро зима. Наверное, тогда блеклые волосы Ури совсем побелеют, кожа подернется инеем, а глаза — льдом. Наверное, тогда Кенни станет проще списывать этот озноб, забирающий рядом с ним, на холод вокруг. — Дети так любопытны, — вдруг произносит Ури с легким усилием, будто бы против воли. — Во все времена… Дети, морщится Кенни. Вот и сестра — туда же… У Кенни уходит время, чтобы понять, о чем он. Видят Мария, Сина и Роза, этому разнесчастному сиротке лучше б держать язык за зубами и не задавать вопросов. А иначе… Об этом ты просишь, Ури?.. Глаза Ури светятся, светятся — нездешние, за любыми пределами. Жестокость всегда дается ему тяжело, и чем больше он упирается, тем ярче сияют его глаза — и чернее складка у тонких губ, и глубже морщины. А ведь когда-то они были почти ровесники!.. Кенни не опускает взгляда. Не отпускает — смотрится в бездну, придерживая шляпу ладонью, чтоб ее не унесло поднявшимся вихрем. Застенный ветер рвет ворот его рубашки, треплет полы плаща. С воды тянет илом и размокшей глиной. Ури невидяще смотрит в него. Сквозь него. Их рукава, черный и белый, касаются друг друга, но Ури нельзя коснуться, он словно в тысяче миль. Он милосерден и он жесток, он юноша и старик, он… Он тоже — пленник. Подчиняет себе эту непомерную силу, но и сам, сам подчиняется ей. Кенни хотел бы его ненавидеть. Хотел бы любить. Но святыни не любят, им молятся. Делают подношения и взывают к ним. Им, в конце концов, служат. Верно и истово. Ури больше не кажется старым или больным. Он выглядит древним — куда древнее, чем дед Кенни, Аккерман-старший, древнее даже, чем серые воды в россыпи бликов, древнее, чем сами стены. Может, древнее всего их мира, что Ури так пытается удержать, сохранить в равновесии — точно кровавую розу под душным стеклом колпака. Какая же он паутинка?.. Паук, что раскинул сети. В лицо бросается жар, в руки — холод. Боль давит голову стальным обручем. Милосердие, значит. Такая ему цена? Нет, нет. Не его ума дело — задавать такие вопросы. И судить — не ему. Иллюзия, будто они одни в целом мире. Сожаление, что это не так — все стихает и распадается, уходит под воду и вглубь. С облегчением Кенни делает вдох, судорожный и горящий. Взгляд Ури перецветает в серебряный мягкий пепел, и озноб отступает. Они сидят рядом: бок о бок и локоть к локтю. Делят ломкую тишину на двоих. Кенни щурит глаза на прохладное солнце. Греется. — Тебя никогда не прельщала служба в военной полиции?.. — помедлив, интересуется Ури неровным голосом, будто бы позабыл, как складывать звуки в слова. Казенная койка, свой угол и форма. Кормежка три раза в сутки — и полная несвобода. Кенни красноречиво фыркает, усмиряя порыв крепко выругаться. Сколько он положил таких — форменных, выглаженных и сытых!.. Десятки? Может, добрую сотню? Уже неважно. Важно, что и в такой службе можно найти свою выгоду. Но главное — выход из тени, в какой он живет. Положение. Но главное — возможность спуститься к сестре в клоаку подземного ада и протянуть ей руку. Ей и ребенку. Главное — так просит Ури. — Только с условием, — усмехается Кенни. Обрядиться в овечью шкуру? Пускай. Но шляпу он намерен оставить — вопреки всем уставам и правилам. Может, он не человек слова, но у него тоже есть принципы.