Часть 1

Солнце заходило. Щурясь, Хелена смотрела поверх частокола сосен, не замечая, как гладит косяк двери своей хижины. Прощаясь, извиняясь за то, что бросает, но ничего не поделать, ее послушание закончилось, пора возвращаться к Матерям. В полумраке своего ветхого жилища, вслепую, она вычесывала гребнем длинные рыжие волосы – долго свитые в косы, они и сейчас вились мягкими волнами, обнимали, теплые. Теперь их надлежало заплести еще плотнее, волосок к волоску в высокой гордой прическе, но руки все знали и делали сами. …Когти она так и не сняла – тускло поблескивая над запястьями, лезвия выходили из кожаных пазов, оканчиваясь чуть дальше пальцев. Так должно; послушница может забороть в схватке зверя, в руках ее сила. Укрытые слоями плотной кожи, они бугрились мышцами. Хелена поправляла снаряжение, проверяла ослабшие ремешки, благо их не очень много, всей одежды на ней – лишь сандалии и снаряжение на руках. Послушница не должна зависеть от вещей, все потребное при ней: нож за ремешком у голени, когти и воля. Тощая и жилистая, с грудью, маленькой как у подростка, она, тем не менее, ребенком не выглядела, и низ ее живота покрывали вьющиеся рыжеватые волосы, недвусмысленно указывающие на то, что она полностью созрела. И тем отвратительней ей это слово, словно она могла быть бессловесным плодом на ветке, словно обречена была кому-то принадлежать и плодиться, как животное в лесу. Вздохнула, успокаиваясь, подобрала с пола шапочку из темно-красной замши, аккуратно приколола ее к волосам. Это знак крови. Цвет их росписей из отворенных когтями жил. Матери исповедуют безжалостность. Хелена в последний раз дотронулась пальцами до двери – дерево от вечернего воздуха прохладное. Ударила, по-ребячески оставляя свою метку из трех глубоких царапин. Память. Она была здесь. Сколько-то дней разделила с этой убогой хижиной, с этим лесом, где жил охотник и получше нее, нечто ужасное, но всех их встреч были только следы у пруда, да похищенная подраненная косуля – Хелена добила оленуху с разорванной спиной, и питалась ее темным мясом, пока оно не затухло, не сумев завялиться. Проклятая сырость. Она вышла на вершину пологой возвышенности, оставляя хижину и принялась спускаться в темную чащу. Ветер холодил обнаженную грудь, живот, бедра – пока зелены листья, в Ордене почти не носили одежды, закаляя тело жарой и холодом. И холод наступающей ночи ее не беспокоил. Вдыхая запахи распускающихся бледных цветов, аромат мокрой хвои, потревоженной травы, Хелена примерно прикинула направление, смерила взглядом восходящую луну – путевую метку на небе и зашагала вперед терпеливой и чуть тяжелой поступью. Не от кого прятаться, звери в своих норах, птицы в своих гнездах. Сосны, во мраке черные, стоят на цыпочках и тянутся в черноту. Хелена прошла немного, пришлось всего лишь дважды сверяться с луной, медленно плывущей через свои беззвездные владения, когда чутье велело остановиться на середине шага, замереть. Но кто-то, кто двигался следом и след в след, скрываясь за шумом ее шагов, не удержался и наступил с шуршанием, выдал себя. Медленно она повернулась на звук, всмотрелась в черно-белесую ночь. У послушниц глаза лучше, чем у простых людей, но лес неохотно выдавал свои секреты. Кто-то там стоит среди зарослей папоротника, кто-то выжидает, невидимый, неведомый. Ей прятаться бесполезно – бледную кожу прекрасно видно в неверном лунном свете, но Хелена прятаться и не собиралась. Постояла, вслушиваясь и раздумывая, а потом сорвалась с места и ринулась назад, туда, где услышала чужое присутствие. Ее ярость прохладна как ночь, это больше любопытство: кто посмел? Кто будет умирать на сброшенных сосновых иголках? Она бежала быстро, быстрее, чем умеют люди, почти что так, как умеют бегать звери. Разлапистые свитые ветки папоротника, такие ласковые, когда идешь через них, грубо хлестали лодыжки; ветка чахлого ольхача низко нависла, метя в лицо – охотница отмахнулась от нее когтями, рассекла, оставляя за собой смоляно-резкий запах. И никого, только тяжелый шум движущегося зверя смещался влево, еще левее, загибался полукругом. Остановился. Хелена поворачивалась следом, на звук примеряя расстояние; ей даже показалось, что она видела движение в просвете между стволами. Кто? Усмехнулась-оскалилась. Странное, неуместное выражение жажды и злобы на ее лице, некрасивом, неприметном, с бледными выгоревшими бровями и ресницами, какие часто встречаешь на рынке поутру, над пучками зелени или кринками молока. Но она, рожденная для бесполезной и жалкой жизни, переломила свою судьбу, приняла на себя все цепи обязанностей и запретов, отточила себя как клинок, своей собственной части лишившись при этом – и теперь готова эти жизни отнимать. Более того, она хочет этого. Сорвавшись с места, Хелена снова ринулась на звук. Навстречу. Хорошее завершение для послушания – выдрать из этого места гремящий вой, который она слушала полгода. Выдрать этот голос из глотки крупного зверя и погасить его насовсем, втайне завидуя – правила не велели ей самой издавать ни звука, пусть гневное рычание и рвалось через сжатые зубы вместе с дыханием. Как хорошо, что он успел прийти. Как хорошо, что он ждал, приникнув к земле, бесформенная темная туша с сияющими желтыми глазами. Гротескный щенок, готовый поиграть, бездарно глупый противник. Охотница уже знала, как все будет. Псина всегда атакует пастью, зубы ее единственное оружие и первый удар придется на чувствительный нос, средний коготь рассечет его напополам, а два других разорвут губы зверя. И он запнется, тыкаясь изуродованной башкой в землю, не находя ускользающую добычу, пока боль добирается до его маленького звериного сознания. Когти слишком короткие, чтобы достать до сердца; Хелена собиралась выпотрошить его, ударить в бок сразу за ребрами, распороть шкуру и, когтями зацепив кишки, вывалить их на землю. Скорости ей хватит. Она поняла, что все идет не так, когда желтоглазая морда разминулась с ее левой рукой – лезвия едва царапнули шкуру, только попробовали на вкус. И пасть была закрыта. Звери не бросаются с закрытой пастью – мгновенное осознание, но мгновения не хватало, чтобы сообразить, чтобы остановить опрометчивую атаку и продумать все заново. Вместо этого Хелена ударила, метя, как уже решила, но это было еще большей ошибкой. Руку перехватила рука, не лапа. Огромная кисть, в которой утонуло ее предплечье, уродливая, покрытая мехом, но все же рука. И когти ушли в землю, отправленные туда резким рывком. Теряя равновесие, охотница отмахнулась вслепую – и он перехватил вторую ее руку, потащил вверх, вставая и вздергивая ее на ноги… которые не доставали до земли. Ряд влажных бусин выступил из царапины на морде. Гипнотически яркие глаза без зрачков уперлись в лицо – удвоенная луна, пылающая изнутри ледяным светом. – Далеко собралась? – спросили эти глаза, потому что пасть не шевельнулась, и ни звука не нарушило замершую, затаившуюся ночь, напуганную схваткой двух хищников. – Убью, – ответила охотница встречным взглядом, вскинутым подбородком, дрожью мышц. Ударила обеими ногами в морду, в горло – он испортил удар, неловко отшвырнув Хелену, и тут же кинулся следом, навалился, не давая подняться. Снова удар вслепую, это плохо, это очень плохо, он быстрее, и снова когти не находят живую плоть, это тело, жар которого достает через мех, опаляет голую кожу. Его так много, так почему так сложно вдруг стало достать, распороть, рассечь? Хелена билась с пойманной рукой, заломленной за спину. – Кто ты? – прохрипела спустя несколько минут отчаянной борьбы, задыхаясь, почти признавая, что ей не осилить схватку с полуволком, который втрое тяжелее нее. И снова нет ответа, только к лицу приблизились сияющие глаза, позволяя рассмотреть шершавое золото радужки, что окружает расплавленное золото зрачка. – Кто ты, тварь? – она взвыла, извиваясь и тут же ткнулась в землю от боли в вывернутых плечах. Он что-то делал. Что-то делал там. Хелена снова рванулась, еще сильнее и отчаяннее, когда поняла, что руки связаны за спиной, стянуты ремнем. – Какая разница? – ее, связанную, он отпустил и отодвинулся, горбясь своей огромной тушей посреди помятого папоротника. Черные губы разошлись, обнажая клыки в подобии улыбки, – Никуда ты не денешься. Она медленно отступила назад, рывками пытаясь ослабить что-то, что поверх наручей с когтями перехватило за спиной руки, одновременно рассматривала полуволка, зверя только наполовину. Кожаный плетеный шнурок на его взъерошенной груди украшали заостренные кабаньи клыки, а то место, где у человека была бы талия, перехватывал широкий ремень с ножнами, какими-то скребками… под ремешок на ножнах был аккуратно заткнут ее нож; светлая резная рукоять виновато поблескивала в лунном свете. Ниже ремня… он почесался ниже ремня, или не почесался, погладил себя здоровой широченной лапой, потом потянулся, чтобы расстегнуть пряжку. Она учуяла его запах – недвусмысленно звериный, собачий, лесной. – Что? – не веря, что это происходит, Хелена отшатнулась, едва не упала, споткнувшись об корень, словно не было всех лет послушания и умения сохранять равновесие не хуже лесной кошки. – Ты знаешь, что, – теперь уже не оставалось сомнений в том, что он улыбался. Ухмылялся точно так же, как послушница, услышавшая во мраке ночи то, что могла бы стать ее добычей. А теперь она сама добыча для встающего члена, темно поблескивающего из шерсти. – Нет! Резко развернувшись, она сделала то, что вопили ей ее инстинкты – побежала. Забитые, забытые инстинкты человека, страшащегося всех зверей, которых не способен убить. – Нет! Он догнал ее парой ленивых скачков, схватил за плечо, лениво отмахнувшись от укуса – Хелена полетела на землю с онемевшей челюстью. – Нет, нет… Она слабо возилась на спине, пытаясь перевернуться, пытаясь свести колени перед навалившимся полуволком, но он держал. Сильно. Просто держал за икры, вдавливая когти, но от боли было легче, послушница извивалась, ранила себя сильнее, пыталась уже не освободиться – это было невозможно, но просто бороться. Оттянуть еще ненадолго момент, когда он сделает то, что задумал, когда вся ее жизнь полетит в пропасть, потому что Орден не примет недевственницу… что-то горячее, твердое, капающее коснулось бедра. Хелена попыталась отдернуться, словно одно прикосновение члена могло осквернить ее. Могло. И оскверняло. Несколькими вздохами позже, когда это постороннее, этот предмет, это мерзкое орудие, отторгаемое всем ее существом, оказалось у входа во влагалище, вымазывая все своим соком. Она забилась, отчаянно пытаясь повернуться на бок, подставить бедро, живот, что угодно, лишь бы не дать войти в себя, не позволить свершиться осквернению. И насильник навалился сильнее, до мучительной боли в связанных за спиной руках, а потом перехватил напряженную ногу под коленом, вздернул выше и к себе, и любое сопротивление стало бесполезно. Хелена изогнулась в его лапах, беззвучно задыхаясь от отвращения и липкого ужаса, от собачьей вони, пока он трогал, пока нащупывал. Пока это горячее нечто не начало погружаться в нее; так клинок проникает в грудь казнимой отступницы. Сведенное горло перехватило удушьем, которое мог прервать только вопль. И она закричала – от страха, от ярости, от боли, пока что-то внутри разрывалось под тупыми и сильными тычками. Что, это переживали сотни поколений невест на брачном ложе со своими насильниками? Этого ждали с замиранием сердец? Голос сорвался и она хрипло, прерывисто завыла под трахающим ее зверем, сама не заметила, что заплакала – от беспомощности и злобы. От отчаяния, потому что все свершилось, и что могло быть хуже… Боль, тупую, бестолковую, терпеть было легко, но не свой позор, унизительную и неудобную позу, когда ступня беспомощно болталась над поясницей полуволка, а стальные когти впустую скреблись по сосновым иголкам где-то под спиной. Мучительней всего была беспомощность, ритмичные проникновения, достающие до внутренностей, до самого уязвимого. Движения, вскрывающие ее как сталью мясника – лучше бы он ее потрошил. Лучше хрипеть в агонии и кататься с полными горстями собственных кишок, чем так… член с влажным мерзким звуком месил и месил ее, не уставая. Вколачивался. Растягивал. Хелена плакала, отвернувшись, зажмурившись – даже мельком увидеть золотые глаза полуволка оказалось невыносимо. Кромешная пустота в них, ни торжества, ни ярости. Прошло как будто несколько часов, но выработанное чутье внутри утверждало, что всего лишь несколько минут, когда он остановился, замедлился и выскользнул, в паху стало мокро, к запаху животного добавился металлический кровавый душок. Послушница тут же попыталась отползти подальше, прислушиваясь к себе – сильно он ее поранил? Сможет ли она еще побороться за себя или это все? Это насмерть? Лапы сжались, придержали колени, не давая ей свести ноги. Золотые глаза где-то невообразимо высоко над головой, волчья морда глядит с ночного неба, плывет навстречу разинутая пасть. Страшно. Как это страшно, оказывается, когда разошедшиеся клыки оказываются у живота, когда горячее лихорадочное дыхание обдает раскрытые губы, вагину, мокрую от пролившейся крови. Если до этого Хелена любой ценой пыталась бороться, ерзать, не даваться, то в этот момент замерла. Она прекрасно знала, что будет, если он укусит. Откуда-то было убеждение, что полуволк не остановится, если начнет рвать, и вот тогда ее уже ничто не спасет и смерть окажется очень грязной и мучительной. Но вместо зубов она почувствовала его язык. Его нежный собачий язык, точно такой же, как у бродячих безропотных собак, целующих руки за корку хлеба, но который теперь умело и жадно не вылизывал – обласкивал ее. То, куда он так тупо и болезненно тыкался, тот уродливый цветок из плоти, которым наградила Хелену природа, вдруг отозвался. Несмотря на отступающую, затаивающуюся боль, несмотря на страх, стыд, отчаяние, несмотря на то, что теперь, из-за произошедшего, оскверненная послушница останется неприкаянной бродяжкой на всю жизнь – несмотря на все это, ее предательское тело отозвалось. Прикосновение, что куда нежнее собственной руки, раздвигало губы, искало в них вперед и назад, осторожно трогало клитор под нежной складкой – едва-едва, заставляя забывать о всех прочих своих порывах сражаться и умирать, оставляя томление. Оставляя желание. Язык проникал, продавливаясь, двигался в ней, неглубоко и неспешно, и влаги становилось больше. Хелена хотела думать, что это просто волчьи слюни, что это жижа с его члена, но она потекла сама. И это было мерзко до судорог в разведенных, распяленных ногах. – Отпусти. Отпусти меня, ты… – после криков в горле сухо и голоса почти нет. Но он лучше знал, что ей было нужно. Сильный и жадный язык ходил взад и вперед по нежным складкам, горячеющим от возбуждения. – Отпусти, – она молила, извиваясь со связанными руками, но полуволк подставил пальцы, надавил, легко проникая и склонился над ее лицом, мокрым от слез, посмотрел – что, перестать? Отпустить? Она отвернулась, скуля, сжимая бедрами его предплечье. И сжала сильнее, когда он подвигал пальцами, и подалась к нему, когда перестал. И звук сбитого, захлебывающегося дыхания. И древняя, неизбывная похоть, что сильнее ненависти. Опустив голову, полуволк слегка прикусил ей грудь, и прикусил еще, пока коленом раздвигал ноги и придерживал ее за бедра, чтобы снова войти. Глаза его совсем рядом, заглядывают пытливо и насмешливо – что, поймала? Убила? С новым проникновением Хелена тихо охнула от боли, смиряясь, терпела: боль – толчок, боль – толчок. Снова, снова, снова… еще. Тело отзывалось. Раскрытое, беспомощное тело ее отзывалось на движения, превращало ее в покорную самку, восторженную присутствием самца внутри себя, желающую движений только одного рода, жаждущую их вместе с болью от потерянной девственности, с болью от члена, что заполнял ее все с большей чрезмерностью, резко, мощно, горячо. Несколько раз он останавливался, ласкал, потом просто водил членом снаружи, давая почувствовать его, давая дотронуться самой чувствительной своей частью – и Хелена уже не пыталась вывернуться. Не хотела. Хотела только, чтобы это было внутри. Чтобы весь его влажный горячий орган протыкал ее, чтобы продолжал делать с ней то мерзкое и грязное, что начал. Чтобы не останавливался. Потому что все уже неважно, слишком поздно: она изнасилована, осквернена, испорчена, и волчья горячая мерзость запятнала бывшую послушницу так, что не отмыться. Не отчиститься больше от воспоминаний о том, как член заполняет ее целиком до боли, через боль… еще и еще. Полуволк опять прервался, замер, словно паузы были нужны ему самому, Хелена шевельнулась, пытаясь приподняться. Руки затекали; у Матерей она привыкла терпеть, но сейчас в этом не было никакого смысла. – Слушай, развяжи меня. Я не… Он поднял ее, за связанные руки поднял на колени и она с готовностью раздвинула их пошире, пуская его огромную руку, прислушиваясь к его ласке и щекотке ползущей по бедрам влаги сильнее, чем к собственным мыслям: она «не» что? Не убежит? Не будет защищаться? Не попытается убить? Убить было бы неплохо, но потом, когда чуждые, уродливые желания перестанут кружить голову и когда бедра перестанет сводить от похоти. Когда пальцы, язык и член полуволка перестанут вызывать такое мучительное желание отдаваться им. Сильный… Хелена опиралась на него спиной, тонула в теплом меху, пока насаживалась на пальцы полузверя, направляющие и показывающие, как надо, пока терлась об его грубую ладонь. И, поддаваясь с тем же невесть откуда взявшимся доверием, она послушалась, когда лапа направила ее и велела нагнуться, наклониться, ложась грудью на землю. Она могла бы сопротивляться, бороться, могла раздразнить зверя, чтобы он покончил с ней одним укусом, но не хотела. Хотела только, чтобы он продолжал и он продолжал, наваливаясь и фыркая. Проникновения становились все туже и теснее. Поначалу Хелене показалось, что это из-за переменившейся позы, но боль от его тычков начала нарастать, движения таскали легкую добычу вперед и назад по земле, как бы она не пыталась опереться хоть обо что-то. С удивительным равнодушием она поняла, что ей все равно, безразлично, что он сделает с ее телом. Чтобы ни сделал… это будет потом, в некоей проекции будущего, но из всех времен для нее осталось только настоящее. И в этом настоящем существовал только входящий в нее член, волнами нарастающее извращенное, недопустимое удовольствие. И оно замешивалось на боли все сильнее. Хотелось обернуться, посмотреть, что там такое, откуда взялась распирающая боль – на растяжение, чуть ни не на разрыв. И полуволку все равно. После всей внимательной нежности он безжалостно, как машина, вколачивался в нее, давил, не обращая внимания на сопротивление поддающегося ему тела. Хелена начала кричать. Кажется, так становилось легче, получалось не думать о том, что он творит с ней и какой будет ее смерть… Он сорвал с нее шапочку, впился когтями в заплетенные косы, грубо растрепывая, распуская пряди. Держать ее за волосы, наверное, было удобнее, чем за руки. Она снова почувствовала его язык, там, между ягодиц, горячую слюну. Он снова вдавливался – до какого-то момента легко, потом больнее, туже… – Не надо, прекрати… Она попыталась уже упасть, пока полуволк не поднял ее силой, снова выкручивая плечи, ждала, покачиваясь, пока он снова не пристроится к ней… – Хватит... – Хелена постаралась заговорить как можно более твердо, но полуволк надавил, потащил ее на себя – она подавилась от боли. – Потерпишь… С вами, с людишками, даже не потрахаться нормально. – Ну так найди себе свою самку, ублюдок! – с неожиданной яростью выкрикнула Хелена, пытаясь вывернуться из-под него, дело практически безнадежное – он силой поставил на колени, держа за волосы, пригнул голову к земле, заставив встать с поднятым вверх задом. Отплевываясь от сухой хвои, она слышала влажный звук, как он водил по члену. Еще немного и это будет в ней. Еще совсем немного… – Нашел бы, – с такой же, словно отзеркаленной злобой произнес полуволк. – Если бы вы их всех не убили. В следующий момент она почувствовала его член, ощутила, как покатая головка, поддразнивая, скользит вдоль вагины и входит. Когти сжались на боку – чтобы держать ее в одной позе, ему хватало и одной руки. Второй он направил свое разбухшее орудие, помогая себе начать проникновение, но легче, удовольствие опять перевесило боль. Покачиваясь ему навстречу, хелена поняла, в чем разница – он не входил до конца. Сдерживался… но зачем, если это не более чем казнь? Она не сомневалась, что в живых он ее не оставит; таких полузверей и впрямь убивали, это правда. Убивали за дело – все они оказывались людоедами, вряд ли для нее будет сделано исключение. Вряд ли она вообще была исключением; кто знает, что они делают, когда ловят добычу. Может, десятки и сотни до нее извивались на члене этой твари прежде, чем осесть в его желудке… – Ты… меня… убьешь? – с запрокинутой головой нелегко говорить. – А чего бы ты хотела? – Чтобы ты… делал со мной… это-о… – признание перешло в стон; Хелена подалась ему навстречу, до боли, и еще, принимая его так сильно, как могла, но боли оказалось много, больше, чем она ожидала. – Терпи, – что-то изменилось в голосе, раздавшемся над плечом. – Терпи, терпи… Что-то словно ударило в живот, расталкивая внутренности, заливая. Затопляя. Сердце пропустило удар, и сама земля показалась Хелене горячей. Она вдохнула и воздух обжег – средоточие запахов ночи, запахов зверя, запахов соития ударило, закружив голову. Судорога пошла вдоль напряженных мышц, вдоль изменяющихся костей. Она завыла от боли, и по звуку собственного голоса сумела измерить глубину метаморфозы, от визгливого женского плача до звериного рева. Она изменялась. Глубинное, нутряное, ее желания, ее воля, так долго скованная обетами и правилами, теперь обретали свободу. Свобода становилась зримой, ощутимой, явной. С треском разошлись ремни на руках, бесполезные глупые когти рыбкой канули в заросли и она сумела обнять полуволка – так, как он того заслуживал, запуская другие, темные и настоящие когти ему в мех. Дотягиваясь пастью до горла… остановившись, Хелена словно вспомнила, как надо и укусила в загривок, играя и похваляясь силой, потом еще и еще, приглашая повалить себя в папоротник и взять там.