seulement il est partout

Половина восьмого, пустая, казалось бы, съёмная квартира и Хо в ней. Табачный дым въелся в каждый темный уголок этого помещения, переполненного звенящей в ушах тишиной и диким оглушающим шумом в единый миг. К дыму в сердце Минхо присоединяется пустота, позволяющая дым этот в себе растворять и заполнять им всё пространство между внутренностями полностью с каждым новым вдохом. И как бы не было тошно и душно, а деваться некуда. За чашкой крепкого кофе без сахара в полутьме приходит осознание, что в помещении слишком много его самого. Куда не посмотри, а везде только он и он и он и он и он... Он в грязно-мутном зеркале сбоку, едва заметный он в отражении дверцы глянцевого шкафа, он в экране выключенного ноутбука, он в холодном воздухе, он в пыли на полках с бесчисленными потрёпанными временем книгами, он в засохшем хлорофитуме, который, к слову, выкинуть давно пора... Его здесь слишком много. Этого холодного мрачного пространства слишком много для него одного. Очередной взгляд, устремлённый больше в себя, чем в окно, за которым многотонной громадой давят на лёгкие серые, безликие многоэтажки с такими же одинокими жильцами. А внутри... Внутри пустота с растекающимся по ней дымом очередной скуренной сигареты. Куда делся сияющий Минхо, душа любой компании? Все обещания и мечты? Все друзья до гроба и любовь навсегда? Сияющий счастьем взгляд тухнет, а темные зрачки заполняются тусклеющим и оседающим дымом на дне уже тяжёлых лёгких, что доверху заполнены ненавистью ко всему вокруг. А вокруг что... Он. И в отражениях, и в воздухе, и в пыли... Дешёвая лимонная карамель во рту щиплет язык своей горькой сладостью и отвратительно липнет к зубам, пока рванувший к выходу Минхо натягивает серую ветровку и потрепанные жизнью конверсы. Выскакивает с необыкновенной решительностью из квартиры и даже не закрывает на ключ — туда некому прийти. Та захлопывается с ужасным скрипом и грохотом, от которого спрятаться хочется, зарыться в ворот этой самой ветровки. И Минхо съеживается в самом деле, но тут же выпрямляется, потому что от нее душно. Она пахнет им самим, а от себя, как стало ясно, невыносимо тошно. Не идёт, а летит по лестничной клетке, словно даже не касаясь ступеней, но шум, эхом бьющийся то о поверхности, то о ушные перепонки, разбивает на тысячи звенящих осколков мечты о полёте. Так же громко захлопывается дверь в подъезд и теперь по ушам бьёт нескончаемый шум ветра, гудение легковушек на соседней улице. Хо добегает до скамьи и плюхается на неё, устремляя взгляд в небо. Оно хоть и ясное, но звёзды едва видно из-за света шумного города, от которого тоже до дрожи по всему телу тошно, противно, мерзко, гадко, погано, невыносимо, отвратно, скверно, ненавистно, несносно. Свет из окон кричит о том, что ненависть и боль правят миром и хочется сделать затяжку, да только в пачке пусто уже. Хо ноги поджимает и лбом в колени упирается. Глаза чернеют, потому что дым в них растворился и осел в очередной раз тяжестью на дне лёгких. Никого здесь нет. Только он. Целого мира слишком много для одного Минхо. Целого мира слишком много для того, кто один.