rare is this love

       Hozier — Run              Это начинается весьма невинно — как объятие.              Объятие, ни к чему не обязывающее и ничего ни у кого не просящее. Простое утешение, когда они, застигнутые врасплох тишиной неловких пауз, не находят больше поводов прятаться за улыбками и шутками.              Хотя Друигу кажется, что все откровения они вскрыли и вывернули наизнанку ещё там, на пляже, пока бежали друг к другу в такое же невинное и тёплое объятие.              Их Домо плывёт в бесконечном и вечном так медленно и неочевидно, что кажется, будто стоит на месте. Дискомфорт ощущается от непривычки, от ограниченной свободы, от однообразия пейзажа и лиц.              Маккари задыхается больше всех. Маккари невыносимо, тесно, замкнуто и тяжело. Она кипит от тоски, ревности к прошлому и невозможности двигаться.              Маккари просит Друига сделать что-то, забрать мысли об изнывающем желании бежать-бежать-бежать и внушить правильные, которые бы не вызывали проблем и не заставляли чувствовать себя акулой в формалине. Друиг не может так поступить с ней и отчаянно ищет другой способ.              Весомее раскинутых рук он предложить ничего не может, но быстрейшая охотно ныряет в это касание с головой. Прижимается теснее, макушкой упираясь под подбородком, и на чужих лопатках чертит какие-то только ей известные символы.              Стоять так приятно в той же степени, в какой и неудобно. Маккари тянет их на кровать. Друиг не сопротивляется, позволяет уложить себя на лопатки и ещё больше окутывает своим теплом, убаюкивая. Ему бы только выжить и не сгореть на месте.              Маккари засыпает под бешеный стук его сердца и шум крови. Друиг не спит совсем, боясь пошевелиться и осознать, что всё это — просто его разыгравшееся воображение.              Невинное объятие ненадолго помогает и пламя голодного желания двигаться стихает, оставаясь выжженным отпечатком на изнанке век.              Во второй раз Маккари приходит к нему сама.              Жаждущая тактильного контакта и его тепла, она снова падает в его касания, а Друиг сдаётся без боя, без мыслей о бое, обнимая и прижимая к себе крепче.              Подчиняться чему-то стыдно, но не грешно.              Это становится ещё одной тайной, которую они делят на двоих. Между вздёрнутыми подбородками и изумрудной скрижалью, около мягкого и тягуче-хриплого «моя прекрасная, прекрасная Маккари», рядом с озорным толчком плечом и прижатыми друг к другу лбами в порыве неуёмной нежности.              Друиг считает себя единственным достойным, единственным, кому позволено. Единственным, кто готов последовать и обрести, потому что быстрейшая дарует ему свою неповторимость.              И хоть Друиг определённо проигрывает Маккари в скорости, но бежать к ней он готов, пока не почувствует, как лёгкие наполняются кровью...              Это начинается весьма невинно — как объятие.              А потом Друиг прижимает Маккари в одну из таких условных ночей чуть сильнее, а она опирается на его руки чуть крепче. И это оказывается точкой невозврата.              Она жжёт его жадным взором, выплёскивая первобытную сущность, управляемую хохочущими тварями, которые просят большего от неспособности получить желанное.              Друиг разбивается о берега раз за разом, выбрасывается на сушу и везде встречает её — жаждущую, просящую и обожающую.              Их общие стоны сотрясают стылые камни Домо, даруя изглоданной тишине благородную погибель.              Они не одни, но едва ли это задевает хоть кого-то, когда всё так необъяснимо хорошо, безмятежно и сыто.              И пока Икарис шатается по кораблю, как поросший моллюсками и водорослями буй в океане, бездумно увязавшись за Теной в попытках выяснить какие-то вещи, которые касаются только их, Друиг старается на него не реагировать. У Друига полно забот, и усмирение раздражённого и запертого в корабельных стенах зверя внутри его прекрасной, прекрасной Маккари входит в это число. В замкнутом пространстве сложно не дёргать за оголённые нервы, и ещё сложнее — не наслаждаться.              Маккари плетёт признание, находя происходящее между Теной и Икарисом увлекательным.              Друиг не может поверить, что ей действительно интересно это.              Внутри всё холодеет, когда Маккари — решительная и разозлённая — припечатывает Икариса лицом в правду, и одновременно с этим не теряет своей солнечной мягкости. Икарис смотрит на неё по-медвежьи пасмурно, по-львиному гордо и по-волчьему преданно, не выталкивая слова благодарности наружу лишь из-за задетого самолюбия.              Маккари слова не нужны.              Тене они необходимы гораздо больше, но даже здесь мальчишка умудряется всё испортить и вместо простых объяснений остаётся лишь Эрос с едва не размозжённой головой за излишнюю вольность в сторону Войны.              Маккари радуется, что у Друига нет способностей Икариса.              Друиг жалеет по той же причине.              В нём бурлит тёмное и вязкое, ревнивое до ужаса, до тягучего отравленное, и потому на словах «моя прекрасная, прекрасная Маккари» он намеренно выделяет первое, присвоение чужакам кидая практически в их самодовольные физиономии. Его хмурый взгляд обливает презренной горячкой не хуже сосредоточения лазерной энергии, когда он вытягивает предлог уйти, а Маккари его поддерживает, хватая за руку.              Домо укрывает их в одной из комнат, точно птица крыльями, и предоставляет возможность оторвать кусок времени, чтобы побыть наедине.              Где-то за толстой стеной Тена с Икарисом выясняют какие-то вещи, которые касаются только их, но так громко, что не подслушивать не получается при всём желании, даже если очень-очень не хочется. Друиг кривится, не разделяя догорающего восторга Маккари в полной мере.              Его собственные раззадоренные ревностью звери, изголодавшиеся не по скорости, но по быстрейшей, воют свистящими жаркими ветрами в межреберье, дребезжат перетянутыми струнами, и толкают его в поцелуй по-собственнически жадный и ненасытный.              Маккари улыбается от перевернувшейся ситуации: изначально помогать ей усмирять изнывающее желание и тоску должен был Друиг, а не наоборот.              Он требовательно голоден, и его касания бегут по её телу, рассыпая мурашки, пока губы выводят что-то неразборчивое, но бесконечно обожаемое.              Маккари отстраняет его за плечи и тут же сбивает с толку новым поцелуем, успокаивающим, как его руки, когда он прогонял её жажду по свободе и скорости в первый раз.              За их спинами в главном зале грохочут проклятые безбилетники, пошатнувшие равновесие и сдвинувшие чьи-то отношения с мёртвой точки, а чьи-то — на новую грань. Сквозь вату приторно-сладкий, сахарный до арбузной мякоти Эрос мурлычет своему ручному недорослому троллю, что они попали в воистину прекрасное место и к замечательной компании — издевается открыто и громко, так, чтобы все слышали его напыщенную снисходительнось самопровозглашённого купидона.              Друиг от всего этого амурного мяуканья недовольно рычит и за бёдра тянет Маккари на себя, вдавливая и втискивая.              Она послушно прячется в его руках и губами ныряет под подбородок, вжимаясь горячо и влажно. Друиг тихий стон старается подавить, но Маккари безошибочно чувствует.              Цепляется за чужие лопатки, зная, что этот их способ — самый верный.              Это начинается весьма невинно — как объятие.              Это превращается в то, что надо хранить в секрете, но едва ли такое возможно с их сумасбродной, вездесущей и нуждающейся в спасении семьёй, и двумя чудаками, намеренными задержаться дольше, чем всем бы хотелось.              Маккари фыркает, когда Друиг, несмотря на все усыпляющие поцелуи и ощупывающие уговоры, настойчиво и капризно тянет её футболку вверх. И поддаётся сама, приникая к желанному и живому.              Такая любовь — настоящая редкость.