Бонус

      Мэва получила письмо только спустя семь лет. До этого времени королева Лирии и Ривии жила относительно спокойной жизнью, воспитывала, как могла второго сына, руководила страной в меру своих сил справедливо, прислушивалась и вела дела с лисами и кобелями, хоть со временем эти две банды объединились в какую-то одну животную банду, потому как некоторые из них по-прежнему носили лисьи хвосты и ушки, или выли и лаяли при любом удобном случае, некоторые же носили и заячьи лапки или соколиные перья. Мэва вздыхала каждый раз, наблюдая, как в толпе проходит какой-нибудь обладатель звериного украшения, но ничего не предпринимала, пока бандиты не переступят черту закона.       А такое бывало. Как-то раз, лисы вломились в дом одного из графов, пока тот был в свите Мэвы в охоте. Они перевернули весь дом вверх дном, но ничего не украли, а только оставили свои метки на стенах, разорвали портреты, выпили все вино из бочек в подвале, а также развлеклись со служанками, которые скорее всего их и впустили. Королева была зла. Она не знала, имеет ли к этому отношению рыжая разбойница или сам Гаскон, было ли это их приказом, или их банда настолько разрослась, что они не могут ее контролировать? Однако королеве было глубоко плевать, чья это была инициатива — были нарушены законы Лирии и Ривии, да и в глазах лордов она давно замечала нерадужное понимание, что этим лисам и кобелям все можно в королевстве. Пришла пора показать, что это не так.       Рейнард лично со своей королевой и госпожой его сердца отправился на поиски бандитов. Сначала конечно же был подан знак для членов лисов, чтобы они пришли к королеве и объяснились, но после однодневного молчания королева направила свой отряд в известную ей нору лисов. Багряная роща была восстановлена, хоть королева больше и не спешила охотиться, там всецело доверив территории банде, потому как они заново рассаживали деревья и подселяли зверей. В Ивицах, где, на удивление всему Северу, уживались нильфгаардцы и ривийцы, а также свой штаб обустроили бандиты. Хотя здесь их знали, как наемных рабочих предпринимателя Фокса и его компаньона графа Броссарда. Отсюда велись дела печатни, которая издавала учебники, художественную литературу или же простые рецепты, дела Отока, где Барнаба каждый сезон создавал новинки для своего рынка постоянных клиентов и новых изыскателей, дела клубов и трактиров, где каждый желающий мог снять комнату, выпить пива или сыграть партейку в гвинт. Банда хорошо зарабатывала, а мэва лишь знала примерных их оборот только в Лирии и Ривии, что же было в Аэдирне или Темерии? Вместе с кошельками лисов пополнялась и казна королевы — банда исправно выплачивала налоги, поставляла оружие или сведения, а также не скупилась на пожертвования.       Но Мэва, как бы она благодарна не была двум бандитам и за помощь во время войны и за постоянный присмотр и поддержку, должна была восстановить справедливость и не могла допустить такого позора. Где это видано, чтобы правитель закрывал глаза на проделки бандитов, потому что те являются ее друзьями и всегда готовы помочь деньгами и делом. Рейнард был даже более настроен, чем королева. Он вообще никогда не питал особой любви к Гаскону, и хоть Лиса ему нравилась, но все равно он не мог принять их выбор быть бандитами, а не простыми гражданами.       В Ивицах Мэва нашла только мирных бухгалтеров, склад с отчетностями за полгода, а также хоть какое-то знакомое лицо — Мальвика. Низушек привычно низко поклонился и затараторил, да так, что королеве пришлось его останавливать: — Я желаю знать, кто вломился… — К вашему этому жулику? — перебил он, королева вздохнула — в банде лисов редко находились люди и нелюди, кто соблюдал хоть какой-то этикет. — Почему ты называешь жуликом достопочтенного лорда… — Потому что деньги, которые Ваше Величество выделили ему на покупку катапульт у так называемых «его знакомых», он отправил в Нильфгаард, а вот катапульты вам предоставил свои. Его крестьяне днями и ночами тебе их строгали! И ведь не факт, что они вообще рабочие… — Почему вы не сообщили мне об этом? — злилась королева в большей степени на себя, потому как лисы никогда не устраивают налеты без весомой причины, а также на самих бандитов, которые могли бы и предупредить, как делали это раньше — подкинуть записку или на одном из званых ужинов шепнуть королеве о своих намерениях. — Королева… — замялся низушек. — Мы… не успели, да и… Фокс приказала нам перехватить деньги на границе, но мы не успели, и ну… решили насолить ему по-другому… Мы не думали, что он поднимет тревогу, думали он испугается рассказывать вам, да и… Такая возможность появилась слишком спонтанно! Видели бы вы какие у него девки в служанках числились! — Мальвик! — отдернул его Рейнард. — Числились? — уточнила королева, улыбаясь. — А что же сейчас? — Так а что сейчас? — краснел Мальвик. — Мы это… с собой их забрали! Ничего девахам прозябать!       Мэва улыбнулась, покачивая головой. Порой лисы и кобели ее невероятно смешили и напоминали их главарей. Хоть королева давно не видела Лису и Гаскона, но она помнила их горящие глаза, дерзкие улыбки и острые слова, помнила, как они подкалывали друг друга, как прикрывали спины другому, как весело танцевали или вечно флиртовали. Мэва не могла не признаться, что скучает по ним, по их легкости и веселью. Однако оставались вопросы в настоящем. Королева выяснила, как лисы узнали о сделки лорда, а также изучила документы, которые им удалось перехватить, после со вздохом, она направила отряд уже к дому того самого «жулика», чтобы допросить его лично.       В другой раз Лирию и Ривию потрясли серия налетов на кареты, бандиты не были опознаны, но королева предполагала, что это все старые знакомые, которым просто захотелось адреналина, может быть тряхнуть стариной или же в этих каретах было то, что было очень для них важно, и чего не нашла королева при осмотре мест налетов. На столе королевы появлялись записки с именами предателей или купцов, лордов, графов, баронов, которые принижали права нелюдей, были замешаны в махинациях на рынке или сували свои руки в казну. Мэва была многим обязана бандитам, но любопытство, и желание повидать старых друзей, каждый раз приводило ее на место очередного громкого взлома или грабежа, или же при встречи в лисами она спрашивала об их главарях, но те лишь пожимали плечами. Лиса и Гаскон умудрялись управлять бандой в нескольких странах Севера, они как-то получали больше информации, чем королева, их люди были везде, а нелюди всегда готовы были оказать им помощь.       Когда она увидела на столе что-то больше, чем привычные обрывки типографской бумаги с каракульками Мальвика или Николсо, или красивые практически каллиграфические письмена Лимборта. Это было письмо, настоящее письмо в конверте без подписей и печатей. Объемное письмо страниц на шесть. Едиснтвенным опознавательным знаком был рисунок лисьей морду в правом верхнем углу каждого листа. Мэва бы не узнала почерк Лисы, но ее манеру говорить и писать она узнала сразу. Фирменное «Привет, королева. Как дела? Как сама? Рейнард до сих пор носит ужасно тяжелую броню? А ты до сих пор не закрываешь форточку в левом крыле северной башни на ночь?» — и королева уселась в кресло, с улыбкой продолжая читать.       Оказалось семь лет назад Гаскон предложил не просто бежать им на все четыре стороны, вернувшись к разбою, а отвез ее в Туссент на якобы медовый месяц, которые они конечно же провели в разбое, кровати и на дегустации вина, Лиса даже не извинилась за резкое исчезновение или молчание все эти года, она будто копила все это время эмоции и фразочки, чтобы высказать их королеве. Рыжая описывала, что потом они перемещались и жили между Аэдирном и Лирией, что заглядывали на парочку ее приемов, но Мэва конечно же их не узнала. Далее они попыталась наладить рынок в Новиграде, но местные банды в штыки восприняли их попытки, и чтобы не рисковать они пока что оставили эту идею, тем более, что тогда Лиса узнала, что беременна.       Мэва даже утерла слезу, радуясь за разбойницу, как за близкую подругу или даже дочь. Оказалось, мечтам Гаскона не суждено было сбыться до конца, потому как первенцем у них родилась рыжая девочка с глазами отца, назвали они ее Келией, потому что девочка была очень спокойна, а глаза слишком рассудительны для новорожденной. Келия быстро стала любимицей банды, больше всего с ней нравилось возиться Уэверту, эльф не отходил от малютки, что Гаскон даже начинал ревновать, однако это дало молодым родителям больше времени на сон и отдых. Сам же парень занялся основным потоком дел, давая Лисе возможность окунуться в материнство и заботиться и защищать их дочь. Это время девушка описывает двояко: ей было грустно, что она почти не видит мужа, но в тоже время она невероятно счастлива, что кормила грудью дочь, а также слышала ее первые звуки.       Мэва и сама вспомнила, какого это — держать на руках собственного ребенка, слышать его плач по ночам, или прижимать к груди, пока он сосет молоко. Нежность захлестнули королеву, а она с сожалением поняла, что уже давно перешла тот возраст, когда может завести еще одного ребенка. Может быть с ним или с ней ей бы удалось быть настоящей матерью, а не строгой и справедливой королевой?       Лиса же вдалась в подробности первых шагов и слов своего рыжего чада. Королева поняла, что читает и правда записки уже не главаря лисов, не дерзкой разбойницы, а простой счастливой матери. Келия с увлечением познавала окружающий мир, пробовала на вкус веревки и отмычки, любила спать в материнской лисьей шкуре и кататься на крепких руках отца. Гаскон не мог нарадоваться этому чуду, Лиса рассказывала, как он спешил домой, загоняя коня, или обязательно привозил что-нибудь для своих девочек с нового дела.       Еще через год Лиса уже готовилась к новым родам, на этот раз Гаскон держал кулачки и даже убеждал всех знакомых, что у него обязан появиться сын. Судьба же опять посмеялась над его мечтами, и Лиса родила еще одну девочку. Дальше Мэва читала сквозь слезы счастья — девочка была слишком буйная и с пышной пшеничной шевелюрой, а потому они назвали ее Мэвой. Королева, боясь запачкать слезами письмо, отложила его на столик, поднимаясь из кресла, чтобы найти платок. За этим ее и застал Рейнард. — Мэва… — выдохнул он растерянно, подбегая к ней, чтобы успокоить.       Королева же больше разрыдалась, понимая, что где-то в банде Лиса или Гаскон сейчас также зовут свою дочь. — Что случилось? — сердобольно спросил Рейнард, подавая платок и лично утирая слезы.       На нем не было привычной тяжелой брони, как писала Лиса. В замке он ходил в строгом камзоле, украшенном в цвета герба Лирии и Ривии. Здесь и сейчас он был дома, и всегда позволял королеве скрывать свои слезы у него на груди. Он нежно ухаживал за своей возлюбленной, часто пытался быть романтичным или же привычно смотрел влюбленным взглядом, больше не скрывая свои чувства. — Лиса прислала письмо… — Мэва почувствовала, как напрягся Рейнард. — Нет-нет, все хорошо, просто… Они назвали свою дочь в честь меня… — успокаивала его королева, понимая, что ее слезы могли сказать графу иное, чем есть на самом деле. — У них дочь? — Две, — улыбнулась королева. — Я правда не дочитала, а то может быть и три… — Мэва вернулась в кресло, беря в руки письмо и ищя глазами место, где остановилась. — Главное, чтобы они сына в мою честь не назвали, — буркнул граф, проходя в соседнее кресло.       Мэва разразилась смехом, таким ярким и безудержным, громким и веселым, что даже Рейнард хохотнул, все еще мало понимая, почему это так рассмешило королеву. Она согнулась пополам, вытирая слезы счастья от смеха, и передала письмо Рейнарду, видимо, она нашла что-то смешное именно в тексте. Граф взял письмо в руки, пробежался глазами с начала листа, где Лиса описывала прелести материнства, а также всевозможные способы, которые придумал Гаскон, чтобы узнать, кто будет у него вторым ребенком: он замерял чистоту толчков или их силу, даже сходил к чародейке, упорно разговаривал с круглым животом жены, убеждая его, что он должен оказаться парнем. Граф хохотнул, живо представляя все это — как бы давно он не видел этого несносного бандита, но его повадки и привычки, а также колкие словечки уж сильно залегли на подкорку. Рейнард прочитал, почему именно они назвали дочь Мэвой, а после наткнулся на следующее предложение, которое видимо так и рассмешило его королеву. Оно было написано другим почерком, явно Гаскона, и этот гавнюк приписал только эту строчку: «Скажи Рейнарду, чтобы даже не мечтал, в его честь я могу назвать только нашу собаку!» Граф был удивлен до мурашек. Как-то слишком предсказуемо он поступил, или они даже спустя столько лет знают, кто из них, что будет делать? Несмотря на грубость и внутреннюю обиду, Рейнард улыбнулся, а мысленно добавил: «Я тоже скучал по тебе, кобелиный князь».       Дальше письмо было решено читать в слух. Королева честно пыталась подрожать манере речи разбойнице, даже припоминая ее жесты или мимику, Рейнард исправлял свою госпожу, напоминая, как делала на самом деле разбойница, или же вставлял фразочки, подражая Гаскону. Им двоим было весело.       Лиса в своем письме описывала, как Гаскон с особенным трепетом отнесся к еще одной дочке, как запил на неделю, а после просил прощения, стоя на коленях в ногах у жены, отчего сильно веселил старшую Келию, которая весело передвигала ножками и играла в догонялки с собственной тенью. С появлением еще одной девочки в их семье, отцу пришлось начинать уделять больше времени семье, и спихнуть большинство дел на доверенных Лисы и нескольких кобелей из его старых друзей.       Как дописывал сам Гаскон, иметь двух дочек оказалось просто огромным счастьем, хоть он и не понимал, как заплетать косички старшей, больше создавая на ее голове колтунов, или как правильно кормить из бутылочки, потому что из го рук все постоянно валилась, а проворные ручки младшей дергали за пуговицы камзола. Однако он нашел счастье в своих девочках, которым разрешал баловаться своим луком, пока мама не видит, или возил на лошади, отчего они задорно хохотали, а его сердце билось быстрее. Он понял, что мечты о сыновьях были связаны во многом именно его желанием видеть в них себя и свои стремления, разделять с ними азарт и веселье разбоя, но его девочки стали этим самым воплощением, потому что засыпали они только под интересные истории отца из бурного прошлого, а не под скучные сказки о принцессах, свободное время проводили во дворе и на улице, а не за рукоделием дома, в их карих у Келии и голубых у Мэвы глазах плескалось желание познавать мир, а также невероятная хитринка, которая была только у их семьи.       После рождения второй дочери Лиса вернулась к делам банды, заново контролируя поставки и дела. Она умудрялась совмещать ухаживание за Мэвой и чуткий присмотр за собственными делами. К слову в тот момент дела и правда притормозили — в банде появились упаднические настроения, многие вспоминали былые времена с налетами и военными компаниями. Оказалось, матерым бандитам стало скучно жить простой жизнью. Тогда Лиса снова взяла в руки бразды правления бандой и открыла новые пути для их деятельности. Некоторых она отправила в шпионы в Нильфгаард, потому как до нее доходили слухи о подозрительном оживлении на троне, кого-то она пристроила в помощники к Барнабе, который давно жаловался, что ему не хватает сильных рук для испытаний, а кто-то направился к горы Махакама в помощь старосте, который обустраивал места для беженцев-нелюдей.       Банда снова зажила прежней занятой жизнью, у многих просто не хватало времени на размышления о былом, а кто-то просто наслаждался и радовался тем, что их любимая Лисичка главарь снова в деле. Лиса и Гаскон лично перестали принимать участие в вылазках или разборках, оберегая свой дом и семью. Жили они постоянно в разных местах, долго не задерживаясь на одном месте, следую зову прибыли, а также приучая детей к путешествиям. Девочки быстро стали любимицами бандитов, каждый пытался их рассмешить или чему-то научить, кто-то приносил шоколад, или новые платьишки.       Когда Келии было три с половиной, а Мэве два года, Лиса наконец родила долгожданного мальчика Гаскону. Он родился рыжим с зелеными глазами. Сквозь слезы счастья отец назвал его Венсан, уверенный, что это и правда была победа над судьбой. Мальчик был крепким и улыбчивым, а у девочек появился новый друг и защитник, потому как только он встал на ноги, то сразу же пытался защитить их своим телом, наваливаясь на них. Гаскон редко покидал семью, балуя девочек и играясь с сыном. Лиса же старалась воспитывать сына, поучая его манерам и обороне, но чаще все-таки оставляя это на мужа, она всецело отдавала себя семье, учила девочек, заплетала им косички, хоть Гаскон со временем и научился их плести, только уж очень кривые, она штопала вещи, готовила ужин. И как она сама писала, в какой-то момент была очень рада этой рутине, этому спокойствию, когда укладывала детей на дневной сон или когда сидела на лавочке, наблюдая, как они играются у озера.       И вот, когда старшей уже пять, Мэве — четыре, а сыну уже два, они все-таки решили вернуться в Ривию. Возможно все-таки на постоянной основе. Королева не слышала ничего про поместье Броссардов в Спале после того, как его покинули Лиса и Гаскон, но оказалось, они все-таки иногда там бывали, но ни Гаскон, ни Лиса не готовы приезжать домой для того, чтобы быть дворянами. В письме оба писали, что будут предпринимателями, что хотят как-нибудь встретиться, что Лиса хочет познакомить королеву со своими детьми, а Гаскон убеждал, что обязательно напоет Рейнарда.       Королева улыбалась, дочитывая последние строчки, как и Рейнард. Она не была уверена в завтрашнем дне, ведь давно боялась каждого шороха у себя за спиной, она редко спала всю ночь, прерываемая кошмарами или жуткими воспоминаниями, она с тяжелым сердцем отпускала Рейнарда с отрядами на разведку или для объезда территорий. Но она понимала, что наконец сможет, или же желала, чтобы так было на самом деле, но может быть, она наконец вздохнет спокойно, зная, что когда-то старые друзья, хитрые бандиты, любящие друг друга и своих детей люди, умелые командиры рядом, под боком в ее королевстве. Как бы королева не хорохорилась, но она желала простого человеческого — друзей, семью, любовь. И наконец у нее появилось это все.