1.

      Наточенный карандаш скрипит, когда Юля с силой давит на бумагу. Перед ней стопки свеженапечатанных статей, анкет и материалов аккуратно скреплены степлером, ноутбук лёгким касанием локтя к мышке постоянно приходится выводить из спящего режима, а на листочке, — куда Пчёлкина через каждые полчаса стачивала грифель, — уже был небольшой «пригорок» с останками карандаша после точилки. Справа от ноутбука стояла наполовину опустошённая кружка с остывшим чаем и тарелка из-под бутербродов, с любовью приготовленных Игорем. Юля с тяжёлым вздохом выпрямляется после нескольких часов работы и в который раз убирает выбившуюся прядь волос за ухо. Ей точно пора бы обзавестись парой заколок и новым набором карандашей, но времени всё как-то нет и не появляется. Хорошо, если поход в аптеку заканчивается правильно купленными по рецепту лекарствами для Игоря, а если ещё все порошки-сиропы-таблетки применяются правильно, то Пчёлкина считает это вполне себе весомой причиной для гордости.       Она прекрасно знает, что вот этого, — её любимого, но безответственного в плане лечения Грома, — оставить нельзя одного, когда болеет. Обычно хорошо, если он поесть не забудет, поэтому речи о самостоятельном приёме лекарств по расписанию быть не может. Юля, не без помощи Дубина, еле уговорила Игоря взять больничный, хотя бы на недельку, пока температура не спадёт. Гром вообще, когда простужается, похож на побитого щеночка. Смотрит глазами такими грустными и голову пристраивает куда получится, если Пчёлкина не занята. В итоге всегда удобно: на плече, на коленках, на груди. С ней Игорю спокойно даже, о работе думается немного меньше. Больше о том, что Юля ради него отказалась от нескольких мероприятий. Становилось тепло то ли от заботы, то ли от тёплого пледа на широких плечах — Пчёлкина специально принесла его из своей квартиры, чтобы было легче сбивать температуру непутёвому майору.       И сейчас ей это возвращается. Игорь с явным сомнением проходит в комнату, будто боясь нарушить тишину и сбить Юлю с, мало ли, какой важности мысли. Гром, закутанный в тот самый плед, вместо кашля резко выдыхает, останавливается за склонившимся над столом силуэтом и разводит руки в стороны для объятий. Ему, как ребёнку, были необходимы безмерные любовь и забота, раз с боем заставили обратиться к врачу за больничным листом.       Голос уставший и привычно низкий.       — Юль, — Игорь обнимает её некрепко тёплыми-тёплыми руками, практически невесомо, и кладёт подбородок на оголённое плечо, (футболка Грома оказалась очень велика), укалывая жёсткой щетиной нежную кожу, — спать пошли. Уже второй час ночи.       Пчёлкина, не отрывая взгляда от яркого экрана ноутбука, одну руку продолжает держать на компьютерной мыши, а второй касается чужого лба. Снова жар. Юля быстро бьёт по клавишам рукой, которой до этого крутила колёсико мыши, набирает пару предложений с удивительной скоростью и разворачивается к Игорю, сталкиваясь с ним лбами. Гром из-за этого теряется на пару секунд во времени и пространстве, но она быстро оставляет лёгкий поцелуй между тёмных бровей.       — Ложись, я принесу чай и парацетамол, — констатирует строго Юля и встречается с грустным выжидающим взглядом, — и малину.       Но Игорь никуда не уходит. Когда Пчёлкина встаёт с рабочего места и потягивается, он точно так же обнимает её со спины и накрывает одеялом вместе с собой. Наклоняется, в щёку целует горячими губами и следует за ней на кухню шаг в шаг.       Шаг в шаг.       Правой, левой.       Шаркающие шаги Игорю кажутся совсем маленькими.       Правой, левой.       Ну точно в половину его шага.       Левой, правой.       Гром внезапно сбивается и наступает на Юлины пятки.       Пчёлкина хмурится совсем недолго, не замечая виноватый взгляд Игоря, когда зажигает конфорку для чайника. Лёгким движением она достаёт из конвалюты таблетку парацетамола и оставляет на столе, чтобы не забыть вручить её Грому, когда закипит вода. Такими же шаркающими шагами и в обнимку они дошли до спальни. Юля в объятиях, очевидно, пригрелась, поэтому даже в кровати они не сменили положения и лежали в одеяле, как два кусочка курочки в любимой шаверме. Пчёлкина вовсе за собой не замечает тот момент, когда провалилась в крепкий сон, руками и ногами обнимая Игоря. Ему, впрочем, так намного теплее и удобнее. Гром сильно наклониться не может, поэтому в порыве трепетности целует, куда получается: в ярко-малиновые волосы и в закрытые веки. Легонько совсем целует, нежно, а на губах остаются серебряные блёстки. Игорь старается убрать их языком, облизывается несколько раз, но выходит только хуже. Остатки косметики даже не проглатываются со слюной, липнут так противно к нёбу, а вставать... вставать не хочется. Но надо. Юля говорила, что с косметикой спать вредно и неприятно — наутро ещё и тушь осыпается, размазывается. Проверять на практике Игорю не доводилось, — на вкус точно не понравилось, — но Пчёлкиной он в этом деле точно верит. Тем более, помочь ей сейчас — прямая обязанность. На заботу нужно всегда отвечать заботой.       Краем уха Гром что-то слышал про «мицелярку», которую не без труда находит затуманенным взглядом на одной из полочек в ванной комнате и пытается внимательно вчитываться в способ применения. Возвращается с мицеллярной водой в спальну, откручивает крышечку, вспоминает, что не взял ватные диски, в тапочках шоркает по полу в сторону ванной и снова обратно. Он старается делать всё, как видел вечерами после совместной ванной у Юли. Игорь даже сомневается, то ли это средство и всё ли он делает правильно, если на ватком диске столько блёсток, сколько он у Пчёлкиной на веках даже не видел. Осторожные движения повторяются неоднократно, потому что проводит по глазам Гром совсем легко, чтобы не разбудить, и, когда очередной ватный диск остаётся чистым, Игорь позволяет себе выдохнуть. Он был настолько сосредоточен на таком обыденном для Юли занятии, что в процессе частенько забывал дышать.       В конце концов, с чувством выполненного долга Гром забирается обратно под тёплое одеяло, принимая позицию «большой ложечки», и умиротворённо закрывает глаза.       Чайник на кухне неизбежно с громким свистом вскипает.