7. Тени и знаки

      Хитоши, как и любому живому существу, находящемуся на грани тотального обезвоживания спустя больше двух суток без капли влаги, хочется пить. И еще, может быть, уже как находящемуся на грани абсолютного и бесповоротного разочарования подростку, надрывно хохотать. Или кричать. Хрипло так. Сипя, кряхтя и задыхаясь, потому что это все ни в какие рамки уже не лезет. Он знал, что когда-нибудь мог вляпаться по-крупному. И, что ж, если этот момент настал, то Хитоши предпочел бы немного отмотать назад и все-таки остаться ночевать в школе, а потом получить свою порцию порицания и двинуться дальше. Все равно бы никто не поверил в то, что одноклассники спрятали где-то его единственную куртку.       Но нет. Он, черт возьми, облажался и теперь понятия не имеет, что с этим делать.       Прошло чуть больше двух дней. Всего за два проклятых дня «сбежать и не сдохнуть в процессе» стало звучать как-то уже запредельно сюрреалистично. То есть впечатление производит, но определенно какое-то неприятное, отвратительно липкое и неправильное, потому что Ангелочек — называть его «Детка», «Яриман», «Песик» или «Кусо» он отказывается наотрез — продолжает смотреть из своей клетки жутко жалостливо и с едва скрываемым отчаянным сожалением, даже несмотря на периодические приступы злого ехидства и практически односторонней болтовни ни о чем.       И не то чтобы Хитоши его не понимает. Он здесь как раз та самая, что ни на есть, единственная и неповторимая из продолжающих прибывать душ, которая понимает все слишком хорошо. Они по уши в дерьме и это он даже не пытается утрировать или преувеличивать масштабы проблемы. Лежащие ничком тела медленно умирающих от сепсиса детей, которые даже заплакать уже не способны, не галлюцинация и не мираж. Им не выбраться отсюда. Не всем. Не при таких вводных. Это ясно как день, страшно как чертова дрянь и сомнению подлежать не может.        Особо заботиться о них тут, кажется, никто не намерен. В трюм спускались только для того, чтобы привести очередного похищенного или проверить, не изменилось ли положение пленников, а ни встроенных поилок, ни туалетов хотя бы в виде какого-нибудь тазика или ведерка им не положено по законам местного социального строя. Росло ощущение, что им они нужны не столько живыми и целыми, сколько просто кучкой свежих детских трупов разной степени искалеченности.       А это опасно. Это значит, что покупателям, если они есть, живые не нужны тоже.       — Мне кажется, что ты им как раз нужен именно таким. — Ангел тихо просипел, приваливаясь спиной к прутьям клетки и пытаясь не задевать их крыльями. — Ты заметил? Здесь все мутанты, кроме тебя.       Да, он был прав. Но из-за белизны зрачков Хитоши тоже иногда принимали за мутанта.       — Нет. Тут есть чешуя, перья, рога, клыки или копыта. У всех кроме тебя. Глаза уже как бонус. — он поморщился, стараясь больше не шевелиться.       Ангел был измотан. Он находился здесь дольше Хитоши всего на пару часов. Но, как и у него, это был не первый раз, когда ему приходилось попадать в похищение. Просто прошлый был не таким фатально провальным. Там было что-то связанное с эскортом и домашними игрушками для тех, кто мог себе их позволить. Ему не нравилось вдаваться в подробности. Хитоши как можно тише предполагал, что это как-то связано с тем, что он не помнит своего имени — лишь оскорбления и клички. А Ангелом его не называл еще никто. Возможно, он не хотел в этом признаваться, но Хитоши заметил, что ему понравилось это прозвище.       — Я слышал, что они хотят твою причуду. Но они думают так про всех, поэтому я не уверен, в чем разница. — он смотрел куда-то в потолок. Хитоши не знал, как понимает направление его взгляда, когда в расплавленном золоте нет ни намека на радужку или зрачок.       Он подумал о том, что, возможно, они хотят, чтобы он присоединился к их ловцам. Так будет гораздо проще похищать детей. Не нужно караулить, выжидать и постоянно оглядываться, неся бессознательное тело. При желании он мог уводить детей с площадок и со дворов. Практически прямо на глазах у их родителей. Просто гулять у ворот школ и заводить знакомства, а потом по сигналу использовать причуду, брать живых марионеток за руку и уводить, не привлекая внимания. Заставляя улыбаться. Смеяться. Шептать в какой-нибудь шарф то, что они должны говорить и куда двигаться.       — Хм. Это больше похоже на их ощущения. — Ангел смотрел на него с интересом. Кудри посерели и постоянно липли ко лбу. Он смахивал их рукой набок или пальцами пытался зачесывать назад, но они все равно продолжали падать на лицо. — Ты полезный. Это хорошо.       Ангел словно констатировал непреложную истину.       — Так и есть. Ты нужен, пока полезен. А пока ты нужен, ты жив. И наоборот. Если ты бесполезен, значит никому не нужен. А если ты никому не нужен, то мертв. Как я, например. — он улыбнулся. Широко растянул губы узким полумесяцем обнажая тонкие и частые, словно прижатые друг к другу иглы зубы. А глаза так и остались пустыми. Словно бы и правда у мертвеца. Хитоши знает такие. Просто он думал, что ими обладают только те, кто видит. Но Ангел дряни не видел. Это было бы заметно. Ее здесь слишком много, чтобы не теряться. Но он только иногда смотрел туда, где она начинала шуршать или шептать. Возможно, он слышит отголоски ее голода, благодаря причуде. В этом Хитоши не уверен.       Ему лишь интересно, что ответит Ангел, если он скажет, что нужен ему. Без особой причины. Просто потому, что у них похожие улыбки. Ангел смотрит на него, не моргая и чуть приоткрыв рот. Он не понимает. А Хитоши тянет губы в собственный чеширский полумесяц и ждет.       — Ты сбежишь, если я попрошу?       Это уже похоже на сделку. Ангел фыркает. Безнадежно и с соплями. Почти как вылезший из пруда утопленик.       — Но мы не сможем спасти всех.       Он уставился на руки, словно бы не находя в себе ни сил, ни смелости посмотреть в глаза Хитоши. А Хитоши… Хитоши думает, что если они сбегут, то смогут привести героев. А это уже хоть что-то. Потому он не удивляется, когда Ангел все-таки смотрит прямо ему в глаза. Золотистые отражающие свет лужицы и тонкие фиолетовые кольца вокруг огромных, заполненных вечной усталостью белесых зрачков.

***

      Хитоши был совершенно спокоен, абсолютно невозмутим и отнюдь не находился в трех с половиной минутах от попытки проткнуть руку иглой, а потом еще, возможно, — просто на всякий случай — и позаимствованным с кухни ножом, когда наконец-то пришло сообщение от Нако. И не то чтобы ее невероятно выразительное и очень содержательное «Ага» ответило хотя бы на один из его проклятых вопросов, но его хватило, чтобы заставить Хитоши уронить занесенный над правой рукой нож на стол и со стоном облегчения откинуться на спинку стула.       Сердце билось как сумасшедшее. Он не понимает, почему это заставляет его так сильно нервничать. В конце концов, подумаешь, порезал палец, а оттуда вылез цветочек. Ничего страшного, необычного или выходящего за рамки мира, переполненного невообразимым количеством самых извращенно запутанных причуд. Он даже объема никакого не имеет. Просто пятнышко на коже. Розовенькое такое. Со всех сторон миленькое и изящненькое. Хитоши же не начинает разводить откровенную панику каждый раз, как из порезов льется кровь, так стоит ли волноваться из-за какой-то небольшой, совершенно-таки малюсенькой, практически незаметной, безусловно безобидной — черт, нет-нет-нет, он не может знать наверняка — всего лишь вылезшей из-под проклятой кожи розовой зелени, правильно?       Ну, правильно же?       Отправив свое единственное «Ага», Нако успокоилась и что-то еще печатать не спешила. Хитоши чувствовал, как с каждой секундой напряжение начинает возвращаться, карабкаясь по позвоночнику и вызывая непреодолимое желание стучать ногой. Или пальцами. Хоть чем-нибудь, чтобы избавиться от внезапного прилива энергии. Возможно, ему стоит обойти комнату. Возможно, Нако формирует какую-нибудь очень емкую, но гениальную мысль, которая сможет все прояснить. Возможно, Хитоши стоит просто немного успокоиться, сделать несколько приседаний, немного отжиманий, попытаться пройтись по комнате на руках и встать в мостик, а затем повторить все еще пару раз.       Правда ни черта ему это не помогло, но зато теперь, если его вдруг спросят, почему он решил, что идеальнее проткнутой ножом руки выхода и не придумать, Хитоши может сказать, что пытался. Он же всегда сначала пытается…       Телефон завибрировал на столешнице, высвечивая неподписанный номер Нако.       — Так? — Хитоши без лишних раздумий отвечает на звонок и пытается продолжать делать вид, что совершенно спокоен и не чувствует, как от необъяснимого страха сдавливает глотку и сводит судорогой пытающиеся продолжать свою работу легкие. Это странно. Он не понимает, почему реагирует так остро. Все было в порядке. Все должно быть в порядке. Он… нормальный.       «У тебя были открытые раны?» — Нако говорила отрывистым полушепотом. Возможно, он сдернул ее посреди лекции. Черт. Хитоши должен будет хорошенько поблагодарить ее за то, что она решила не игнорировать его истекающее отчаянием «Я не понимаю» с приложенной фотографией обвившего порезанный палец стебля с маленьким цветочком, уместившимся на костяшке.       — Да. — никакого смысла скрывать очевидное нет.       «До или после того, как я использовала причуду?»       — И до, и после.       «Ага. — он практически видит, как она спокойно кивает и невидящим взглядом смотрит куда-то в стену или окно. — И ты разорвал узор?»       — Возможно. — честно говоря, он понятия не имеет, куда она клонит. Хотя вполне может оказаться, что и сама Нако не знает, что могло привести к такому… эффекту. Обычно, все видимые следы ее причуды исчезали за несколько дней. В особо запущенных случаях, когда область оказывалась достаточно широкой, за неделю или полторы. Но никогда розовые побеги не появлялись сами по себе. Тем более из-под кожи.       И почему-то это пугает гораздо больше дряни и случайно встреченных в баре детективов. Слишком похоже на муравьев. Слишком невыносимо желание проверить, тянется ли этот стебель под кожей. Сплетается ли он с костями? Исчезает в связках или прорастает из хрящей? Питается ли кровью?       Расцветет ли целый куст между двумя длинными параллельными разрезами?       «Хорошо… — Хитоши заранее не нравится то, что она собирается сказать. В ее исполнении любое «хорошо» можно расценивать как ту степень раздражения и смятения, на которой уже не получается ни ругаться, ни шипеть, а слова отказываются складываться в предложения. То есть Нако в полнейшей растерянности и наверняка зажимает телефон между ухом и плечом, пытаясь дрожащими от практически такого же, как и у Хитоши, недосыпа пальцами вытащить сигареты и закурить. — …Ты слышал о вегетативном размножении растений? В школе же должны преподавать ботанику там или биологию, да?»       Хитоши хочется сказать, что она сама окончила ее не так давно. Что ей всего два месяца назад исполнилось двадцать два и за те несколько лет, что прошли с ее выпуска, программа не могла измениться настолько, что из нее решили вычеркнуть всякое упоминание о зеленом непотребстве, занимающем более двух третей Земли, и милостиво позволяющем человечеству не отравится им же производимым углекислым газом.       Но он молчит, потому что это все вообще значения сейчас не имеет, и выдавливает из себя тихое «да». То, что Хитоши нервничает настолько, что едва способен держать себя в руках и не огрызаться, не ее вина.       «Ну вот. — он слышит, как она шумно выдыхает дым из легких после короткой паузы и говорит немного спокойнее, но с заметной хрипотцой, словно сделала слишком глубокую для первой за последние несколько дней сигареты затяжку. — Слышал про прививку роз? Это что-то вроде. Наверное. Бля, чтоб я знала. Но… я, когда исправляю мелкие травмы, фактически сажаю цветок, который цепляется за поврежденные ткани и потом исчезает вместе с ними. И… если рассматривать весь этот процесс как часть садоводства, то ты, когда рассек стебель, дал ему возможность не только размножиться, но и как-то прижиться внутри раны. Твою мать, Шинсо, ты слышал про антисептики? Слова «перекись водорода» тебе о чем-нибудь вообще говорят? Того количества, которое нужно вылить на любую твою ссадину-царапину, чтобы обеззаразить, уже достаточно, чтобы практически убить саженец без развитой корневой системы.»       — Она не продается в круглосуточном. — Хитоши смотрит на блестящий в свете падающих из окна солнечных лучей нож и пытается прикинуть сколько сейчас времени и не слишком ли подозрительно будет заставить Бакуго пропустить ужин. Разбираться с объяснениями после заката у него нет ни желания, ни настроения. Хитоши и так достаточно беспокоит, что ему уже вторую ночь подряд снится тот случай. Если в разговоре что-то пойдет не так, он… не знает, что будет делать.       «Ты сейчас серьезно?» — голос у Нако звучал так, словно она не просто поражена, а чуть ли не ошарашена и вообще на грани разрыва привычной реальности.       — Да. — он не может скрыть прорвавшегося сквозь спокойный тон раздражения. — А в аптеке мне даже аскорбиновую кислоту без росписи врача никто не продаст.       «Ой, не надо грузить меня проблемами бедных и несчастных малолеток. Не напоминай о моем темном и грустном прошлом, — она фыркнула и затянулась, выдыхая уже не так тяжело. — Там еще и героев вечно куча. Не протолкнуться. Ты просто не представляешь, насколько сложно спокойно пойти и купить проклятую коробку презервативов…       — Какой ужас. — Хитоши не пытается скрыть насмешки.       «Да-да, конечно, детка, смейся. А потом подумай о том, что каждый раз половина кучи огромных накаченных мужиков в колготках начинает краснеть, другая ухмыляться и, черт, всегда найдется бродяжка, которая обязательно подойдет, нависая всей своей прелестной обтянутой латексом фигурой и чуть ли не заговорщицки прошепчет… — Нако делает паузу, словно бы ожидая, что Хитоши сейчас, подражая Сказочнице, выпалит что-то вроде «так-так-так», но получив лишь неопределенное мычание все-таки продолжает — …а не оказываю ли я интимные услуги, развращая своей преступно шикарной задницей невинные души мирных жителей. Нет, и смотрит еще так, словно я на груди у него там должна разрыдаться и признаться во всех грехах! Папа римский, блять, нашелся. Проповедник чертов. И так краснеет, когда я говорю: «А что, вы хотели бы попробовать?» Каждый чертов раз одно и то же. Я страдаю. Давай, прояви сочувствие, ты же такой милашкой раньше был».       — Конечно. — он ухмыляется, внезапно понимая, насколько проще стало дышать с расслабившимися плечами и не пытающимся обойти стену в прямоте позвоночником. — Сразу после того, как ты скажешь, что делать с цветами.       «Вот и дари после этого добро. — она тихо засмеялась и Хитоши начало казаться, что ни он один был, словно натянутая струна. — Но, если ты вдруг еще не понял, я впервые сталкиваюсь с этим. Поэтому будь добр, потерпи, пока я не найду существо, на котором мне будет не жалко поставить несколько опытов. Однако, если от этого тебе станет легче, то ничего страшнее того, что происходило раньше, случиться не должно. Моя причуда слишком слаба, чтобы лечить открытые повреждения. Порадуйся, может быть, синяки быстрее заживать начнут»       — Или я превращусь в живой цветник. — сухо добавляет он, вызывая очередной смешок.       «Не драматизируй, Тоши, тебе совсем не идет»       — С меня как обычно. — Хитоши улыбается, ложась грудью на столешницу и вращая пальцами лезвие ножа.       «Так-то лучше. Жду красное полусладкое, то, которое с черной этикеткой, и моти с карамелью.»       Нако отключается, и он со вздохом смотрит на экран. До ужина осталось всего полчаса, а это значит, что через минут пять на первом этаже образуется свалка из неспособных передвигаться после тренировки студентов героев. Сегодня была пятница. То есть следила за ними Полночь, а дежурить будет Всемогущий. Тогда Робот с Заместителем обговорят что-то, связанное с организацией. Искорка, Птица, Шоджи, Говорящий, Хвост, Невидимка, Сахар и Бакуго сразу же поднимутся к себе. Карлик, Молния, Рожки, Джиро и Скотч будут делать вид, что умирают на ковре, пока Киришима не напомнит им, что надо успеть переодеться до того, как придет время идти на ужин. Мидория наверняка снова будет что-то слишком восторженно обсуждать с Подушечками и Лягушкой, а Тодороки молчать рядом просто потому, что ему нравится их присутствие, и вспомнят о времени они только после того, как Робот закончит диалог с Заместителем и напомнит.       Хитоши давит желание скатиться со стола на пол и шаркает к окну, осторожно выглядывая на площадку. Со стороны Полигона бета уже видны приближающиеся фигуры. Всемогущий шагает сбоку и чуть позади разбившихся на группки студентов. Его достаточно легко узнать благодаря росту. Хотя видеть вместо привычного героя с плаката практически скелет довольно странно и немного жутковато. Он не похож на того, кто мог бы стать дрянью, но все равно вызывается у Хитоши неясную дрожь и встающие дыбом волосы на затылке.       Прямо как Мидория на Спортивном фестивале.       Он осторожно отходит обратно, чтобы никто не заметил лишнего движения. Легенда про призрака будет работать лишь до тех пор, пока им в голову не придет проверить все пустые комнаты. Они могут не найти его самого, но обнаружения личных вещей уже будет достаточно, чтобы Айзава прекратил игру. Ему и так хватает проблем с попытками сохранять тишину, когда Джиро или Шоджи находятся слишком близко, а потом тихо шуршать, чтобы поддерживать теории Тодороки, потому что без звуковых эффектов, они потеряют часть доказательств, которые он подробно расписывал на прошлой неделе. Достаточно проблематично, но не слишком, когда он может заставить дрянь, шатающуюся за Киришимой, проделать часть работы за него. Она любопытная. Достаточно небольшого движения там, где она не ожидает, чтобы вызвать интерес и желание непременно распахнуть дверцу шкафчика или подвигать стул, чтобы съесть привязанную к ножке нитку.       А про ту, что поселилась одним прекрасным днем на потолке гостиной, он вообще молчит. Где можно было подцепить такую огромную образину, Хитоши не знает и знать не хочет. Просто молча содрогается каждый раз, когда Скотч привязывает проигравшего в карты рядом с люстрой или сам зачем-то забирается туда. Как раз в угол рядом с местом, где эта пятнистая наполовину дырявая гусеница с приплюснутым человеческим лицом свила гнездо из собственных костей.       Иногда ему очень интересно, почему дрянь под потолком и дрянь Киришимы никогда не конфликтуют между собой. Их здесь пока всего две, не считая слизи, поселившейся в прачечных благодаря постоянным ночным вылазкам Карлика. Возможно, раньше она жила у него под кроватью или в шкафу и совсем не собиралась переезжать в одну из стиральных машинок.       Хитоши вырывает из тетради листок и пишет записку Бакуго, собираясь оставить ее у него на столе. А потом вспоминает про два дополнительных замка у него на двери и что, вообще-то, врываться в чужую комнату, если хочешь заключить сотрудничество, не совсем правильное решение. Поэтому он просто проталкивает ее под дверью, прекрасно зная, что кроме него правильно истолковать написанное не сможет никто.       Кроме Айзавы, который один раз, кажется, ради интереса, решил поискать его без использования камер, чтобы назначить время очередной встречи и узнал фокус с раковиной. Если бы Хитоши сам не раскрыл ему потом все остальные места — в том числе и диван, который не раз спасал его, — то мог бы попытаться поиграть в прятки еще и с ним.       К тому времени, как с первого этажа начали долетать расходящиеся по всему зданию крики, Хитоши уже успел переодеться, чтобы сразу после разговора самому сбегать до Ланч-Раша, а потом выполнить суточную норму бега. Пока все шумело и двигалось, он спрятал телефон, которого у него, по идее, быть не должно, и положил на стол предоставленный UA. На всякий случай убрал нож за учебники. Он не совсем уверен, как Бакуго может отреагировать на то, что Хитоши забрал его с кухни.       Высушенный шершень, от которого он просто не смог избавиться, с ощутимым сомнением следил за его приготовлениями с опущенной крышки ноутбука. Практически кивнул, когда он перепроверил, что все-таки не забыл попросить утром у Ланч-Раша вторую бутылку холодного чая. Словно бы его память способна забыть это абсурдно неловкое и ужасно несуразное переминание.       И нет, Хитоши не волнуется. Просто чувствует себя так, словно собирается устроить целый чертов светский прием, на котором ни за что не должен облажаться. И это нелогично, он знает. Просто кто-то придет в его комнату. Поговорить. В этом нет ничего сложного. Все нормально.       За тем лишь исключением, что это первый раз, когда у Хитоши есть своя комната и кто-то приходит поговорить. Обсудить что-то с Шинсо-не-разговаривай-со-мной-Хитоши.       Черт. Терпеть присутствие дряни и то проще. Он не знает куда себя деть и что с этими чувствами делать, поэтому просто падает сверху на покрывало. Честное слово, ему хватает необходимости помнить, что большой палец правой руки стоит держать вне поля зрения Бакуго. А это даже звучит практически невыполнимо. Он пристально следит за каждым жестом всех, с кем находится в комнате. Если слишком часто одергивать руку, он поймет, что что-то не так. Если небрежно жестикулировать, заметить розовый узор станет слишком легко.       Так утомительно. Если бы он не хотел доказать Айзаве, что может держаться на равных со студентами героями хотя бы в изобретательности, то просто сдался бы еще прошлой ночью. Хитоши знал, что была его очередь дежурить. И что он наверняка внимательно наблюдал за устроенной Тодороки засадой, его попаданием в общежитие через окно на кухне, прятками под раковиной и взаимодействием с Бакуго. Поэтому, раз игру еще полностью не раскрыли, ему буквально выдали абсолютный карт-бланш. Теперь выбор лишь за Хитоши. Прерваться или продолжить? Вопрос — словно очередной вызов.       Покажи мне, на что ты способен.       Ручка двери медленно опускается, не издавая ни звука. Если бы он не следил за ней, то мог бы и не заметить.       Хитоши резко перекатывается, мягко пружиня на руках, и ныряет под кровать, свободно и тихо проскальзывая по полу. Плотная ткань толстовки и штанов ни за что не цепляется и избавляет его от необходимости встречать гостей. Возможно, незваных, потому что по полу его комнаты шагает две пары ног, вместо одной, и это расстраивает просто невыносимо. Он узнает тяжелые шаги Киришимы, еще до того, как видит его жутко яркие кроксы вместе со стелющимся по полу туманом дряни, и понимает, что тихое шарканье сразу за ним принадлежит полосатым черно-рыжим тапочкам Бакуго. Они молчат, но по-разному. Киришима немного топчется на месте. Так, словно оглядывает комнату и не может поверить собственным глазам. Дыхание у него тихое, но обрывистое. Такое можно назвать пораженным. Про дрянь ничего сказать нельзя, потому что конкретно эта — не дышит. Просто бродит по комнате, оставляя странные черные хлопья, то ли тумана, то ли странного пуха. Выглядит все это безобразие как десятилетиями копившаяся в углу пыль.        Дыхание Бакуго звучит настороженно.       Хитоши думал, что когда он угрожал взорвать ему лицо, то имел ввиду буквально взрыв, который может сломать нос, вышибить зубы, поджечь кожу и ослепить практически безвозвратно. Если от него не уклониться. Это звучало интересно, опасно и до бурлящей крови захватывающе. Он даже предположить не мог, что Бакуго раскроет его игру Киришиме. Хитоши видел блеск его глаз ночью. Там бурлил азарт и затаенная обида. Он словно нашел способ отомстить кому-то, не ломая кости и разрывая криком перепонки. Так, чтобы пробрало до самых костей. Вылилось на голову потоком ледяной воды.       Возможно, проблема тогда была в том, что Бакуго злился на него. Потому что именно так Хитоши чувствует себя сейчас. Словно стоит облитый ледяной водой на морозе перед захлопнутой дверью. Он знает, что его разочарование бессмысленно. Они с Бакуго с самого начала играли за разные команды. Он не должен снова чувствовать совершенно детскую обиду на тех, кто просто… черт, это даже звучит абсолютно по-детски и никак не может стать оправданием его дерьмового поведения и подкрадывающегося к горлу молчания.       …Хитоши не должен обижаться на тех, кто дружит не с ним. Это глупо. Можно было бы уже давно пережить, что сверстникам он не нравится.       Как же ему это надоело.       — Эй, Зомби. — Бакуго решает подать голос, похоже, устав ждать. — если ты так издеваешься…       — Ты единственный, кто решил здесь поиздеваться. — Хитоши зол уже только на то, что звучать так у него не получается. Чертова монотонная усталость впитывает раздражение словно губка. И поэтому, раз ему отказывает даже собственный голос, то можно говорить прямо.       Он выкатывается из-под кровати, заставляя своих вроде-как-гостей отскочить от неожиданности в сторону шкафа. На лице Бакуго написано легкое раздражение — что-то между «я должен убить тебя за это» и «черт возьми, можно было бы и догадаться», а Киришима словно бы провалился в астрал и понятия не имеет, как оттуда выбраться. Хитоши не хочет его осуждать. Он знает, что делал, когда скрывался и использовал его дрянь в собственных целях. Может ему еще и извиниться перед ней за это?       Звучит потрясающе абсурдно.       — Когда ты сказал, что взорвешь мне лицо, я не предполагал, что ты имеешь ввиду его. — Хитоши скосил взгляд на резко спустившегося с небес на землю Киришиму и вернулся к раздраженным глазам Бакуго.       — Я тоже.       Ой. Этого Хитоши не ожидал. Он поднимет бровь, а Бакуго резко скрещивает руки на груди. Ни черта он объяснять не собирается. Только Хитоши начинает казаться, что ему, вообще-то, уже показали достаточно. Все просто.       Киришима — особенный. Если Бакуго не учел его сразу, — когда только соглашался сыграть с Хитоши — но привел сейчас, то есть причина, по которой именно ему он решил доверить обнаруженную тайну, а не оставить ее при себе или поделиться… с Мидорией, например, который связан с ним каким-то определенно эмоционально запутанным прошлым и жгучей смесью всего, что таит в себе совершенно, на его абсолютно непритязательный взгляд, невразумительное понятие «друзья детства». У Хитоши таких не было. Он не может полностью осознать всю невероятную и, почти наверняка, необъятную глубину значения этих отношений. Но зато точно знает, что Киришима — особенный, потому что тайну решили разделить именно с ним.       А значит, что это уже совершенно другой разговор.       — Ты вообще собираешься вставать или тебя подтолкнуть? — Бакуго скалится так, словно почуял, что Хитоши понял больше, чем он рассчитывал показать.       — Нет. — Хитоши выдерживает злобное цыканье, демонстративно ерзая спиною по полу и пряча руки в передний карман толстовки. Настроение где-то между медленно исчезающей обидой и желанием дразнить голодных крокодилов засовыванием собственной головы им прямо в глотку. А потому он делает вид, что ни капли внимания не обращает на закипающего от наблюдаемого безобразия Бакуго и наклоняет голову к плечу, смотря на Киришиму. — Я знаю, кто ты, но, технически, мы еще не знакомы.       Господи, нет, он не пытался звучать так чертовски жутко. Ну… Если только самую капельку. Совсем чуть-чуть.       — А, ну… — Киришима запнулся, метнулся глазами от готовящегося к рывку Бакуго до невозмутимо недвижимого Хитоши и, видимо, решив, что нужно как-то разрядить обстановку, улыбнулся акульей ухмылкой. — Я Киришима Эйджиро, рад познакомится, неверное? Ты же Шинсо…       — Шинсо Хитоши. — говорит и достает из кармана левую руку, протягивая вверх, навстречу Киришиме, и напрягая все мыщцы.       Бакуго резко срывается вперед и со всей силы дергает его вверх, собираясь, наверное, все-таки взорвать лицо, но резко останавливается и скалится. Прямо как в больнице. То есть очаровательно безумно и совершенно невменяемо.       — Бакубро!..       — Вот конченный ублюдок. — Хитоши умиляет его постоянство в выборе точных характеристик.       — Мгм. — он делает вид, что очень занят расправлением складок на толстовке, а не сокрытием пытающейся вылезти на лицо вызывающей ухмылки.       — Ты… — Киришима посмотрел на него словно бы как-то по-новому. — …знал, что он собирается это сделать?       — Возможно.       — Еще бы.       Проблема в том, что с Бакуго они прозвучали одновременно. И если это не повод для получения очередного оскала, то он увольняется.       — Вау. — Киришима то ли восхищен, то ли немного напуган.       Хитоши устраивают оба варианта, поэтому он пожимает плечами и просит располагаться поудобнее, предлагая холодный чай в знак невысказанных извинений за пропущенный ужин. И даже на дрянь, просунувшую глазастую голову сквозь дверь в ванную, внимания особо не обращает, просто позволяя ей утолить свое любопытство. Потому что Шинсо Хитоши — хороший хозяин лучшей собственной комнаты.       И заставит пожалеть о своем рождении на свет каждого, кто решит в этом усомниться.       Бакуго разваливается в его рабочем кресле, недвусмысленно намекая, кто здесь будет главным, и ловко вскрывает бутылку. Киришима осторожно садиться на кровать и тактично не спрашивает, почему на ней нет и намека на подушку. Возможно, ему запомнился случай из больницы. Хитоши тоже считает себя достаточно тактичным, чтобы не прояснять этот вопрос.       — Так какого черта, Зомби? — Бакуго угрожающе сощурившись наблюдает за тем, как Хитоши сползает обратно на пол и приваливается спиной к двери, ведущей на балкон-веранду, где он ни разу еще на был, потому что появление на подобных площадках практически всегда стопроцентный способ сообщить о своем присутствии. А у него, вообще-то, задача совершенно противоположная.       — Да, эм, Шинсо, не пойми неправильно, но я не ожидал увидеть тебя… — Киришима неопределенно помахал рукой с зажатой в ней бутылкой — …здесь.       Хитоши хочется сказать, что он тоже никоим образом не ожидал увидеть его в пределах своей комнаты, но решает держать это при себе. Все всегда должны знать и помнить, что он невероятно тактичный, обворожительный и вообще со всех сторон самый очаровательный хозяин личной комнаты.       — Во-первых, — он поднимает, словно бы для наглядности, левую руку с оттопыренным указательным пальцем. — Полиция предоставила UA требования, согласно которым мы с Бакуго должны находится в одном здании.       — Чт… какого черта?! — Бакуго вскидывается и почти проливает чай. Киришима следит за ним со сложным лицом. — Почему я об этом не знаю?        Очень хороший вопрос. Хитоши не готовил заранее речь и никогда не обсуждал ее с Айзавой, поэтому, чисто технически, можно сказать, что он волен импровизировать все, что захочет. Молчание о такой невероятно важной и практически ключевой в их сделке теме с стороны непосредственного начальства может расцениваться, как предварительное согласие на свободную интерпретацию его мотивов и решений. Айзава не мог не подумать об этом. У взрослых всегда где-то припрятан подвох. То, что Хитоши его еще пока не нашел — ничего не значит.       Поэтому он пожимает плечами и поднимает второй палец.       — Айзава заключил со мной сделку.       — Звучит зловеще. — Киришиму явно беспокоит сочетание слов «Айзава» и «сделка» в одном предложении. Хитоши кажется это забавным.       — Это нихрена не объясняет, Зомби, и ты это знаешь.       — Я не могу точно знать, о чем думает Айзава. Я могу быть Зомби, но не чертовым экстрасенсом. — Бакуго очень выразительно фыркает. обозначая всю степень своего презрения и возвышающуюся над небесами незыблемую правоту. — Возможно, ему показалось, что эта информация не будет иметь для вас никакого значения. — он склонил голову к плечу и быстро продолжил, не позволяя Бакуго успеть возразить. — Или, возможно, наоборот. Он решил, что она может оказаться решающей для результатов тренировки, которую он хотел провести.       Хитоши соврет, если попытается сказать, что усиленная работа мысли на лицах импровизированных слушателей, никак не заставляет его наслаждаться происходящим. Он, конечно, мог бы просто рассказать им, в чём всё дело, но это совсем не интересно и будет иметь совершенно иное значение. Все дело в технике. Ему нужно, чтобы они чувствовали себя так, словно он не просто объясняет им особенности одной из тренировок, необходимых на пути к становлению героем, а практически делится тайной. Если мистическая и захватывающая игра в призрака перестает иметь смысл, то ее нужно немного приблизить к привычно повседневности, но не упрощать до серого «просто проверка, ничего более». Хитоши нужно вызвать сомнения в произошедшем обмане, чтобы получить союзников.       Никому не нравится быть обманутым. А молчание — тот же обман, если условия не обговорены заранее. Возможно, если бы правила игры объяснял Айзава, то ему пришлось бы мириться с осуждением тех, кто ненавидит, когда скрывают что-то, непосредственно касающееся их лично.       Таких, как Бакуго, например.       — Что за тренировка? — первым спрашивает Киришима.       — Третье, — Хитоши поднимает еще один палец и надеется, что его план сработает. — Тренировка — суть сделки. Айзава хотел проверить, насколько хорошо вы замечаете детали и сможете ли понять, что в здании находится еще один человек.       — То есть призрак это…       — Все еще идея Тодороки. — Хитоши пожимает плечами, словно бы это совсем не скользкая и опасная тема, от которой, как ему кажется, может зависеть все возможное сотрудничество, и опускает руку на колено. — Он довольно хорош в теориях…       — И? — Бакуго снова скрещивает руки и смотрит выжидающе. Хитоши практически специально хочется спросить, что он имеет ввиду, но, в самом же деле, он может быть готов к синякам и ссадинам, а к прожженному столу или креслу — нет.       — Прошлой ночью ты меня нашел. — то, что это случилось спустя две недели после начала игры сейчас совсем не важно. — Если ты пойдешь и расскажешь всем, то тренировка будет окончена. Если подойдешь к Айзаве, то, вероятно, тоже. А если нет…       — Ты предлагаешь мне обман, Зомби? — Бакуго зол.       — Искажать результаты совсем не по-мужски… — дрянь кивает неодобрительному тону Киришимы так, словно он зачитывает философский трактат, с мыслями которого она беспрекословно согласна и готова декларировать на каждом углу.       — Айзава знает, что ты смог меня поймать, — Хитоши раздраженно дергает плечом. — Вчера была его очередь дежурить. И раз он до сих пор ничего… Что?       Киришима смотрит на него так, словно Хитоши действительно только что на его собственных глазах превратился в призрака и вот-вот готов исчезнуть. Бакуго выглядит не так, но тоже достаточно очевидно растеряно, чтобы задуматься над тем, что он только что такого сказал.       — Откуда ты знаешь? — осторожно спрашивает он, и до Хитоши начинает доходить, что возможно, расписание ночных дежурств в учительской висело до тех пор, пока весь персонал не успел с ним ознакомится. То есть только в первые несколько дней жизни в общежитиях. А значит, что 1-А не знал кто и в какой день за ними наблюдал.       Как неловко.       — Видел их расписание.       — Т-то есть вчера была очередь не В-всемогущего? — Киришима заикается, вызывая приступ тихого рыка у Бакуго. Хитоши молча кивает и не собирается говорить, что его очередь как раз сегодня, вовсе не потому что он мелочная язва, которой нравится наблюдать за чужими муками. — Сенсей нас убьет.       — А не надо было страдать херней. — зато Бакуго свою натуру мстительной гадины скрывать даже не пытается.       Киришима кидает, что он слишком несправедлив, потому что идея была крутая. Бакуго возражает, что большего дерьма в жизни не слышал. Хитоши наблюдает со своего угла на полу и начинает понимать, что это напоминает ему препирательства Нако со Сказочницей, но с минусовой концентрацией откровенного, ничем не прикрытого флирта и выходящего за все возможные рамки бесстыдства.       Очень мило.       — Так что? — спрашивает он, когда становится ясно, что Хвост с Невидимкой скоро должны вернуться с ужина, а Бакуго уже готов наброситься на Киришиму.       — К черту это дерьмо, Зомби. Идиоты должны хоть что-то понять. Что мы делаем? — задающий такие вопросы Бакуго просто очарователен. Его крики «не смей говорить мне, что делать, ублюдок!» звучат с потрясающей периодичностью. Киришима, кажется, думает о том же, поэтому соглашается с планом, которого нет. Хитоши должен собою гордиться.       — Все, что хотите. — он зло ухмыляется. — Просто продолжайте делать вид, что меня здесь нет. Если не провалитесь, возможно, Айзава простит некоторые провалы. — Хитоши не обращает внимание на пренебрежительное цыканье Бакуго, потому что это он говорит персонально для Киришимы, в способность скрывать что-то более пяти минут подряд которого пока не верит. Просто подкрепляет мотивацию, надеясь, что с остальным разберется уже Бакуго.       Игра перестала быть только его. Айзава должен заметить, что Хитоши умеет… говорить, когда хочет.       Ему просто не нравятся взрослые, имеющие статус ответственного лица, хорошо? Они слишком непредсказуемы в своих методах.       Чтобы закрепить успех, Хитоши все-таки рассказывает, что ночная смена у Всемогущего сегодня и в ночь после экзамена на следующей неделе. До и после него на камерах сидит Айзава, а затем Мик. И тут же получает внезапный бонус, на который не рассчитывал. До того, как Бакуго устает слушать, Киришима, кажется, проникнувшись его добротой и просто невероятной искренностью помыслов, поделился, что на следующей же неделе должен с какой-то крутой тренировки вернуться класс Б.       И это важно, потому что о них Хитоши не знает ничего, а значит не сможет сразу установить ритм. Придется проводить разведку и быть осторожнее. Он не хочет рисковать тем, что кто-то из них скажет что-нибудь не то в присутствии класса А.       Когда Бакуго утаскивает Киришиму, а дрянь послушно плетется следом Хитоши чувствует себя удивительно легко и даже впервые сам хочет пойти на вечернюю пробежку. Это был… неплохой вечер. Две пустые бутылки стоят на столе. Он снимает немного подпаленную этикетку с одной из них и, полностью игнорируя взгляд шершня, засовывает за учебники, убирая нож. Его все-таки надо вернуть.

***

      Хитоши чувствует, как кровавый комок застревает в горле. Как крик рвет легкие не в силах выбраться наружу. Как пульсируют десна на месте выбитых зубов. Как ноют трещины в ребрах. Слышит отголоски чужой боли и мучительной агонии в воздухе. Он не видит веревок и цепей. Не видит прутьев клетки и снующих туда-сюда людей в белых халатах и залитых кровью фартуках. Хитоши видит лишь изогнутую дугой спину с безжизненно свесившимися с нее ошметками мяса и костей крыльев. Видит искривленное в гримасе ужаса безглазое лицо с широко раскрытым в предсмертном крике беззубым ртом. Маленькую обитую бархатом коробочку с отдельными ячейками под резцы, клыки и маляры. Ящик, заполненный яркой, блестящей в свете ламп золотистой чешуей. Корзинку с торчащими из-за плетеного края белыми-белыми волосами, снятыми с черепа вместе со скальпом.       Хитоши видит все.       Видит, как бьется в конвульсиях тонкое тело. Как щипцы обхватывают чешуйку за чешуйкой и, медленно оттягивая ороговевшую кожу вокруг, отрывают, вытягивая из плоти тонкие кровеносные сосуды и ниточки нервов, лопающиеся с оглушающими криками и хрипами.       «Только будь осторожнее. Там слишком много нервных окончаний.» — он морщится и передергивает плечами, словно от озноба, но не вырывает из рук тощее крыло.       Видит, как отрезают язык, и пытался выгрызть кусок плоти из руки державшего его подонка.       «Забавно, что из нас двоих по-настоящему говорить могу только я.»        Как выдергивают зубы, потому что он не прекратил кусаться и выть.       «А теперь посмотри на эти мелкие иглы и скажи, что я не жуткий       Как глазные яблоки достают из глазниц круглыми глубокими ложками и обрезают нервы, потому что коллекционеры могли бы отдать просто бешенные деньги и за менее чистые оттенки золота, плавающие в банке.       «Ты когда-нибудь ел мороженное из шариков?..»       Он слышит немыслимый отчаянный крик, переходящий в визг, врезающийся в уши, словно раздирая все на своем пути, и колотящийся в стенках черепа. От него саднит в горле и ноет практически сломанным носом, потому что Хитоши кричит в ответ и вырывается, выворачивая собственные руки.       «Передайте мне щипцы.»       Вопль полный страдания, мучительной невыносимой боли, заставляет сердце биться в горле в попытке вместе с желчью выскользнуть наружу. Он помнит, что согнулся пополам, выкашливая легкие, когда его ударили куда-то в живот.       «Скальпель.»       Молящий о пощаде скулеж подворачивает колени и пробивает дрожью позвоночник. Если бы Хитоши не держали за горло, он давно бы уже свалился на пол, свернувшись дрожащим и надрывно сипящим клубочком, задыхающимся в крови из носа, слезах и рвоте.       «Откройте челюсть шире.»       Хриплый безумный вой, вышедший из самой глотки, разрывает его на части. Сжигает заживо, уничтожает изнутри, скручивая внутренности и раздирая разум.       Он видел, слышал-слышал-слышал всё.       И ничего не сделал.       Не мог сделать, не мог пошевелиться, не мог даже вздрогнуть. Не мог дышать. Вырваться из чужой хватки, проигнорировать собственную боль. Даже чертову причуду использовать не смог, потому что удары не считались за проклятый ответ.       Дрянь стояла позади и смеялась. Она ползла по потолку, жалась к стенам и стелилась по полу, урча и восхищенно содрогаясь. Одна из них рождалась прямо перед ним. Вязкой мертвой кровью стекала по широким толстым ремням и металлическим ножкам стола. Шуршала отсеченными кусками плоти и трещала ломающимися обнаженными костями. Смотрела лишенными глаз глубокими провалами со стекающей по заострившимся скулам синевато-серой смешанной с багровой кровью слизью. Наблюдала за тем, как внутренности покидают тело. Как кусочки некогда одного целого расфасовываются по баночкам и контейнерам со льдом.       И не двигалась.       Она зависла там, над столом, и безучастно оглядывалась по сторонам. У нее не было ног. Только изодранные крылья, поломанными ветками свисающие за изогнутой крюком спиной. Она продолжала медленно вертеть головой. Вглядываться в лица взрослых, закрытые масками. А потом встретилась взглядом с Хитоши, и мир затрещал. Заледенел, стремительно расползаясь трещинами, и посыпался осколками.       — Теперь ты понимаешь, что бывает, когда не слушаешься взрослых? — голос ублюдка, который выбил ему зубы резонирует от стен и пропадает в нарастающем гуле. Сильные пальцы сдавливают горло под кадыком.       Дрянь растянула разорванный пустой рот в узкий длинный серп.       — Будешь еще пытаться рыпаться, а?..       Хитоши не слышит. Ничего не слышит и ничего не видит. Не может дышать. Он не чувствует, как что-то упирается в треснувшие ребра. Не видит смотрящей на него в упор дряни. Не видит яркую счастливую улыбку и никогда… никогда не слышит искаженного сжигающего разум голоса.

.̢̡͚̫͎̬̯̗̭͇͌̂̂̆ͥ͊͂̍̀̕͞͠͝͝.̾͌̈́ͮͧ̓̉̆҉̢̡̧̧̩͕͈̖͍͓̜͉́̕͢.̸̴̢̧̦̳͉͇̪̥̟̥ͨ̆̾͗̓̾̍͊̀͘͠͝Т̸̷̸̐͌͆͆͛͋͊́̀͟͏̡̠͚̝̩̦̠̮͚̕о̸̢̨̛̛̺̘͎̰͈̬̝̥͊̅̾̂̋ͤ͂ͥ̀͘͢-̵̷̨̛̛̫̩̟̼̙͓̤̥ͣ̽ͣ̏̓ͬ͗̈́̀́͜ш͑ͩͮ̃͑͑̑͆͡҉̶̴̸̸̡̙̫̤͚͓͈̹́ͅи̸̸̶̵̧̨̨̛̘̼͇̬̖͇̭̟͌ͫͪ́̌̆ͨ͒.ͤ͋͐ͤ͐ͧ͒̏͟͏͏̵̸̶͎̺̗̖̪̩̮̖́͡.̧̡̞̱̹͍̲͕͉̇ͫ̅ͫ̾̄́͒́̕͘͟͝͞ͅ.̴̢͒͋̽͂͛͋ͯ̏̀̀̀͢͞҉͇͉̦̥̤̠̥̭

      Нет-нет-нет-нет. Он не слышит, не слышит-не-слышит-не-слышит. Если он услышит, то все сломается. От него больше ничего не останется. Он не хочет. Не хочет, не хочет, не хочет, чтобы он исчезал. Только не среди них. Нет-нет-нет. Он ему нужен. Очень-очень-очень нужен. Это неправильно. Так не должно быть. Ничего он не…

.̷̴̢̨̛̛̙̬͈̭̫̼̲̜͗ͧ͋͛̐̿̑̋͢͡.̵̴̢͖̰̭̗̠̙͓̰̌̈́ͨ̇̊̊ͩͫ͘͢͟͞͞.ͤ̒̈́͋͒ͩͮ̅͘҉̸̸̨̬̩͎̼̣̖̼͚̕͟͝Х̷̶̢̛̱͇͙̤̝͕͖͍ͩ͆̌͊̂̾̍̚͡͡͞͝и̵͂ͩ͋ͭ̎̈́̇̌̕͏̶̛̛̼̙͍͙̳͎͜͡ͅͅ-̵͗ͥͧ͐͐͑͑ͬ͟͏̵͜͏̫̭͈͙̱̳̙̜́͘т̛̥̮͍̖͇̱̩͙̋ͩͧͪͪͪ̑͐́̀͘͟͢͞͞о̸̛ͫ̍ͬ̅ͣ̆͌ͩ́͘͘͢͝͏͇̪̖̺̩̦̫͙-̵̴̵̡̧̨̣̗͓̫͚͎͚̣̆ͫ̆̈̄ͮ̆̃̀́ш̷̷̶̾̊̓͊͛̓ͨ̀̚̕̕͠҉̤̭̙͎̘̮̼ͅи̧̨̘͇͔͔̟͕̩̠̍͗ͪͪͪ̂̅̀̚͢͢͟͞͠.̨ͩ͂͒̇͑ͪ̅̾͜͜҉̵̨͖͔̦̪͔̰͇͢͠ͅ.̓͊́ͩͪ̅̽ͩ͏̷̶̨̛̛̙̜̞͖̜̺̦̱͘͟.̷̴̡̺͓͓͉̻̩̙͇̐̿̔̍̀̾̈̒́͜͢͜͝

      Крик рвется из сжатого горла оборванным хрипом. Хитоши чувствует, как затылок пронзает боль, а перед глазами сгущается мрак. Пустота охватывает стягивающимся обручем разум.       «Хитоши? Красивое имя.»       Лишь беззубый рот продолжает двигаться, произнося имя, которое он стало для него всем.

***

      Лунный свет пробирается в комнату через распахнутую дверь балкона. Занавеси развеваются на ветру. По полу гуляет сквозняк.       Хитоши не может спать.       Он сидит посреди своей собственной ванной, наличие которой до сих пор вводит его практически в пятиминутный ступор при каждом осознании внезапно свалившегося на голову счастья, и ловит себя на том, что хочет собственный нож, а не временный с кухни. Можно даже без котика. Просто хороший острый прочный нож, который можно будет спрятать между резиновой подошвой и сделанной из чего-то, находящегося между ацетатной лентой и скатертью, стелькой внутри ботинка. Или засунуть во вшитый под карманом брюк чехольчик из странного, но прочного, непонятно чего, обнаруженного в одном из внутренних отсеков рюкзака вместе с искалеченной грязной одноглазой и бесхвостой плюшевой кошка-панда-мышью. А еще лучше будет достать где-нибудь не один, а два… нет, три ножа и сделать пару креплений на предплечьях, скрывая лезвия за длинными рукавами, а оставшееся держать все-таки в подошве левого ботинка, заранее снабдив правый парочкой наточенных металлических спиц для вязания.       И, нет, ему не кажется, что это уже чересчур. Наверное. Хитоши не уверен. Он просто хочет нож. Ну, или хотя бы пару спиц. Хоть что-нибудь колюще режущее, чтобы не чувствовать себя словно бы загнанным в какую-то хитроумную ловушку, правила работы которой он никак не может понять.       Это так… утомительно.       Хитоши понятия не имеет, в какую игру пытается втянуть его Айзава. Все эти внимательные, пытающиеся прожечь дыру взгляды, внезапные похлопывания по плечу, падающие ручки, дыроколы и картины в учительской сводят его с ума. Это могло бы быть случайностью, если бы произошло единожды. Дважды уже совпадение, которое может грозить перерасти в закономерность после третьего раза. То, что этого до сих пор не произошло просто чудо.       Если Мик-сенсей, когда он входит в учительскую, чтобы забрать новые инструкции, лишь коротко интересуется, как у него дела, то Айзава просто… странный. Он постоянно пытается проверить Хитоши на что-то совершенно невразумительное, но ни разу даже замечания не сделал. Просто выдвинул для подробного изучения несколько предложения по улучшению навыков скрытности.       Сначала — первые три дня — ему казалось, что все дело в том, что он старается безукоризненно следовать всем выданным инструкциям и даже пытаться соблюдать вроде-как-диету, которая не только предполагала есть минимум трижды в день, но и содержала в себе по два, а иногда и три блюда, из которых за раз Хитоши мог осилить лишь какой-нибудь мисо-суп, а оставшийся рис с овощами или рыбой — в зависимости от дня недели — переложить в позаимствованную у Ланч-Раша баночку и забрать в комнату, поочередно пропуская обеды с ужинами.       А потом случилась игра в призрака, и все должно было сломаться, но почему-то этого не сделало. Никто его не остановил. Не сказал, что это чушь полнейшая и Хитоши получил такое невероятное предложение не затем, чтобы дурачиться. Айзава просто задал несколько вопросов и никак не прокомментировал ответы.       Хитоши же даже не планировал на самом деле строить из себя непонятную нечисть. Он всего лишь, совершенно случайно, конечно, в спешке спрятавшись в отсеке, предназначенном для хранения дополнительных подушек и теплых пледов, под сидением общего дивана в гостиной, услышал, как Птица, чье имя было как-то связанно с такояки, обсуждает с вторая-крайняя-дверь-его-этажа-Шоджи странные ночные шорохи и с какой-то стати пророчит скорейшее появление призраков, потому что, очевидно, в этом здании вместе с ними обитает неопределенное количество нечестивых личностей.       Намекал он тогда при этом на себя со своей до жути похожей на дрянь живой причудой или низенького парня со второго этажа, который каждую вторую ночь, постоянно спотыкаясь и с потрясающей частотой встречаясь носом со стенами, зачем-то пробирался в прачечные, Хитоши не знает до сих пор.       Главное, что идея появилась уже тогда. Он просто стал на две ночи достаточно громким, чтобы хлопнуть дверью прачечной и установить несколько небольших тарелочек на верхушке кухонного шкафа так, чтобы при открытии дверцы прилегающего к нему общего холодильника они свалились на пол. Словно бы их кто-то скинул. Хитоши даже не думал, что это сработает. Он явно недооценил странно огромный энтузиазм Тодороки, но был вовсе не против. Тем более, что Айзава не разозлился на него за это. И…       Этим утром Хитоши должен объяснить ему ситуацию с Бакуго и Киришимой, пытаясь делать вид, что он не проснулся, нарушив даже правило «три часа, перерыв — три часа» и сможет хоть что-то из себя выдавить. Горло предательски сжимается и словно бы схлопывается каждый раз, когда он пытается выдавить из себя хотя бы звук. Изо рта выходят лишь жалкие хрипы, словно Хитоши часами захлебывался криком.       Он знает, что если бы действительно кричал, то перебудил бы минимум этот этаж, если не все соседние. А раз этого не произошло, то он не понимает почему так сложно сказать хоть что-нибудь. Все нормально. Это скоро пройдет. Прошлой зимой было то же самое. Единственная разница — сейчас совсем не зима и ему действительно нужно будет говорить утром.       Это жутко и странно.       Хитоши не знает, что должен чувствовать. Он почти и не хочет ничего чувствовать. Ему нужно придумать, как объяснить свои рассуждения Айзаве, чтобы тот не разозлился за использование его собственных слов и молчания.       Избегать 1-А было легко. Иногда немного хлопотно, самую капельку утомительно и довольно изматывающе, но легко. Все, что ему потребовалось — это добыть расписания их тренировок перед экзаменом на геройскую лицензию и понаблюдать несколько дней из тайных мест гостиной, чтобы примерно понять привычки и запомнить компании. Когда они в самый первый день устроили хаотичную беготню по этажам, только чтобы поглазеть на чужие комнаты, Хитоши успел похоронить все свои эпохальные планы и немного снизить планку. Он просто не понимал, зачем они решили это устроить. Даже сейчас не понимает.       Хотя, учитывая, что Хитоши в целом не особо хорошо понимает систему, по которой работают дружеские отношения со сверстниками, все должно быть в порядке. Нужно просто привыкнуть к мысли, что все, кого он сам мог бы назвать хотя бы хорошими приятелями были старше минимум на несколько лет и немного приспособиться.       За окном солнце вставало медленно. Гораздо медленнее. Чем ему хотелось бы.       Хитоши оставил попытки заставить себя говорить и решил попробовать привести в порядок кошко-панда-мышь. Он помнит, что она была милой. Или мягкой. А может и то, и другое сразу. Он ни разу, конечно, не портной, но знает, как сделать большую часть швов незаметной. Проблема лишь в том, что в этом конкретном случае, его знания совершенно бесполезны.       Когда он досматривает одиннадцатое видео подряд на тему создания и починки плюшевых игрушек, наглядно демонстрируя какой-нибудь программке, наверняка следящей за всеми его запросами, как он использует выданную для учебы технику, законный телефон вибрирует рядом с кучей ниток и разложенных в рядочек кусков тканей, оставшихся от старых вещей, радуя сообщением от Айзавы. Волнительным «в учительской», от которого сердце замирает, а разум разрывается от количества мечущихся в разные стороны мыслей.       Хитоши мог бы провести несколько откровенно неприличных и бесцеремонно пошлых сравнений и ассоциаций, но у него не то настроение. Он пропустил и пробежку, и завтрак. Его воротит от одной только мысли о выходе из комнаты и хочется задушиться подушкой, спрятанной в шкафу.       То есть тошнит и перекашивает от подкрадывающегося горлу беспричинного страха.       Хитоши знает, что весь 1-А сейчас на полигоне гамма. Они разрушают искусственный город, впечатывают друг друга в стены и соревнуются в скорости прыжков по крышам. Становятся героями. Пока он не может заставить себя даже на чертову пробежку выйти из-за одной… хорошо… из-за нескольких дерьмовых ночей. Это все равно ни разу не оправдание и не должно им становится. В его чертовой жизни было много сложных и дерьмовых ночей. Если он будет позволять им каждый раз так вставать у него на пути, то никогда не добьется того, чего хочет.       Путь в учебный корпус смазывается в цветную полосу слишком яркого солнечного света, расплывающейся перед глазами зеленой растительности и серой громадой глазастых зданий. Хитоши не столько понимает, куда идет, сколько просто следует выученному маршруту. Учительская не самое сложно обнаружимое место академии. Искать, например, вход в кабинет директора он бы даже не стал.       — Эй, Слушатель! Добро пожаловать! — Мик-сенсей светится противным желто-черным пятном грома без молний и машет ему рукой.       Хитоши кивает ему и, не останавливаясь, подходит к столу Айзавы, изучающего какие-то бумаги. Очки в тонкой черной оправе всегда сползали на самый кончик носа, а он никогда не стремился вернуть их обратно на переносицу. Они оба молчат, и никто не обращает на это внимания, потому что так начинается каждая их встреча. Айзава молча подписывает бумагу, которую держал в руках, а Хитоши ждет, пока он закончит. Затем ручка откладывается в сторону, и они встречаются глазами.       — Тебя не было на завтраке.       Да, он знает, спасибо. Просто не предполагал, что кто-то действительно обратил внимание на то, что Хитоши старается никогда не пропускать именно завтраки.       — … — он пытается начать, но изо рта не вылетает ни звука. Снова. Даже спустя несколько часов. Руки бесконтрольно дрожат, и даже судорожная попытка спрятать их в карманах не помогает. — …ийк…       Хитоши надеется, что страх не отразился на его лице. Что глаза не смотрят на хмурящего брови Айзаву огромными расширенными зрачками. Он переводит взгляд на монитор его компьютера, затем на висящую на противоположной стене доску объявлений, а потом на черные запутанные волосы и не может ничего объяснить. Одна половинка сердца стремиться к горлу, видимо, собираясь бешеной пульсацией заставить его работать нормально, а другая упала куда-то за левый ботинок, превратившись в холодный недвижимый камень.       — Шинсо? — Айзава хмурится. В смысле очень сильно и совсем-совсем не хорошо. Есть несколько вариантов сведенных бровей и конкретно этот нравится ему меньше всего. Он, конечно, еще совсем не злой и, тем более, не яростный, но достаточно обеспокоенный и раздраженный, чтобы у Хитоши окончательно пересохло во рту и почти подкосились коленки. Он пытается снова и выдает удушенное сипение, почти отшатнувшись от стола. — Так, хорошо, остановись, я понял.       Айзава поднимается, снимает очки, медленно обходит стол, вытаскивает стул из-за соседнего и осторожно ставит перед Хитоши, говоря сесть. А он совершенно этого не хочет, но не может не подчиниться, потому что и так уже успел собрать все, что вообще могло пойти не так в этой встрече.       — Шинсо… Хитоши, — Айзава снова сидит за своим столом. От того, что он разделяет их, ему иррационально легче. Словно его разуму нравится игнорировать очевидность того, что эта узкая деревяшка никак не может помешать добраться до него, если Айзава вдруг захочет. — Не нужно говорить. Просто дыши. Мы разберемся со всем потом. Дыши. Сделай глубокий вдох, замри и медленно выдыхай. Запомнил?       Нет. Он пытается дышать, а не думать. Разве что о том, что если это способ Айзавы решать проблемы с ним, то он еще более странный, чем Хитоши казалось.       Глаза жутко сухие и неприятно горят. Он хотел бы иметь какой-нибудь не слишком сложный и болезненный способ смягчить это жжение.

***

      Хитоши помнит узкую темную комнату. Он не знает, как попал туда, почему и сколько времени прошло. Во рту вяжущая пресная горечь хлоргексидина и не позволяющая сомкнуть челюсть распорка. Десна едва ощутимо пульсирует вокруг чего-то странно непривычного и твердого. Он не может сказать, что воткнули в его челюсть. Язык прижат к небу совершенно онемевшим куском мяса. Наверное, когда действие анальгетика закончится, будет больно.       Его это не сильно волнует.       Тело двигается вяло. Кончики пальцев покалывает. Он чувствует себя огромным комком смятой ваты. Звуки снаружи едва пробиваются сквозь толстые стены. Если кричать, никто не услышит. Если колотить в дверь, никто не придет. Но и Хитоши не тот, кого следовало бы спасать, правда? Ну, точно ведь. Он хочет кричать и захлебываться в слезах. Колотить по стенам и потопить весь корабль. Но даже с места сдвинуться не способен. Хотя бы пошевелиться. Сделать хоть что-нибудь.       Хитоши не чувствует ничего. Злость копошиться противными мурашками под кожей. Ему это не нравится. Руки противно зудят.       Волосы липнут ко лбу. Он больше не чувствует запаха нечистот, вязкого липкого гноя и засыхающей крови. Весь он пропитан хлором и спиртовой стерильностью. Очищен. Практически стерт. На грудь давит повязка. На носу какая-то мягкая марля. Хитоши не знает, когда они появились. У него перед глазами пустая мертвая улыбка. Она причиняет ему боль, хотя тело и разум практически полностью ватные от концентрации обезболивающего.       Ему не должно быть так больно. Ему не может быть так больно. Он не имеет права…       Свет режет по глазам, заменяя непроглядную черноту сверху, снизу и по бокам горячей белизной, перетекающей в желтоватую рыжину. Хитоши шипит и медленно извивается, пытаясь закрыться от яркого света. Руки не слушаются, бесполезно медленно переползая по груди. Глаза слезятся. Но если влага и скатывается с ресниц, то на щеках он ничего уже не чувствует.       — Эй, парень… иди на… гхм… мне тут сказали к боссу, гнилой сдуревшей гниде, тебя отве… Бля, мать моя, ты в порядке?!       Хитоши медленно поворачивает голову и сквозь резь щурится на застывшего в полоске света мужчину с огромным пересекающим лоб ровно по середине шрамом и откровенно жутко растерянным лицом.       Это было день, когда он впервые встретил Джина