3) Январь о Дрозде. агония

Колкими вьюгами, сталью морозов Январь бесновался, рыская птицу желанную всеми дорогами. Три дня прошли. Холодный иссяк, и подпитаться в ночь напоследок влетел в родные чертоги. Стены отсвечивают лиловыми всполохами на белом, шало переставляют ладони привычных проемов. На полотне проступают знаки, знаки, пробелы… Так говорят с Январём. Так рождается повод. Причины и допуски знаками не выдаются. Изморозь стен осыпается, искрами их покрывая. Мысли Январские чёрные кучею вьются, прочь отметая запреты. Жадность течёт живая: «Буду жить и править вечно без пауз. Накрепко землю спрячу под холодом чистым. Останутся лишь обращённые в белое, отрекаясь от мнимого многоцветства и шумного свиста. Песню Дрозда запру у себя, и Весна заблудится. Где ей, девчонке, без переклика найти дорогу. Пусть быстроногая тропой под землею оступится, и вся планета станет моим чертогом… …Но как же юнец снежнопёрый горяч, свеж и манок! Будет лишь мо-ой и телом, и песнями в веки вечные!» Сжимая член, Январь рвал в ноль все остатки планок, мороком вверх улетал. Лиловели знаки, и не перечили. Старуха-Метель явилась некстати просить прогуляться и разболтала - Февраль с птахой взял невидимку. Осталась одна неприметная даль с края леса! Бросился Стылый, льдом в пути взяв всё живое и реки. Вот и заимка, где спрятался Дрозд в дымоходе, мелко прикрытым заштопанной сеткой Метели. Крышу срывает Январь, злость нутро его сводит: нет белопёрого в утлой хибаре последней… И опадая меж собственных разрушений, так высоко наметив себя в этом мире, он на последнем рассвете увидел две тени — серой и белой пичуг на Февральских лучах настырных.